Электронная библиотека Пупсика

Если Вы не можете
найти нужную Вам книгу,
пишите - постараюсь помочь
Книги Журналы superpups21@mail.ru
Партнёрская программа
Главная

Инесса Чудовская


ИЗ ЖИЗНИ КОНДРАШЕК


Повесть

РАСПИСАНИЕ НА УТРО

    Раньше всех в доме встаёт дед, у него старческая бессонница. Уже в шесть он запевает в полный голос:
— Жанка-банка колбаса съела кошку без хвоста!
Любимая внучка, которой просыпаться еще рано и которая никакую кошку, конечно же, не ела, продирает глаза и кричит, чтобы он перестал, не мешал спать, но дед продолжает громче.
Деду до лампочки, что люди смотрят сейчас, может, самый лучший сон. И снится им... Впрочем, об этом не стоит: мало ли что снится? Главное, что просыпаться совсем не хочется, а тут — бац! — кто-то поет всякие глупости, спугивает сон — и Володя тает, исчезает, так и не успев Жанку поцеловать…
— На зарядку становись! — командует дед.
Жанка нашаривает у кровати тапок, кидает.
— Не попала, не попала! - торжествует дед, убедившись, что внучке уже не уснуть.
Он совершает пробежку по маршруту: комната — коридор — кухня, на бегу радостно включая все, что может шуметь: радио, телевизор, транзистор. Последним вступает в разноголосый хор пылесос. Именно на его басовитый рев из , бывшей детской со словами: «Это невыносимо, в конце концов, дадут мне в этом доме хоть раз в жизни выспаться!» - появлется мама Аделаида.
Минут пять она клянет свою горькую судьбину, но упреки тонут в сводке погоды, музыке, информации о трудовых свершениях и реве пылесоса.
Аделаида терпеть не может, чтобы ее перебивали, она к этому не привыкла (Аделаида работает учительницей) и, решительно выключив радио, телевизор, транзистор, пылесос, в наступившей тишине грозно глядит на деда.
— Старый хулиган! — говорит Аделаида.
Дед тоже не привык, чтоб его отчитывали. У деда — характер (он всю жизнь работает начальником).
Ну, дед, понятно, обижается. Раз его здесь не понимают, раз он никому не нужен, то — пожалуйста, он уйдет. Он уйдет навсегда! Он больше в этот дом не вернется. Никогда. Он пойдёт гулять с Тобиком. Вот так живешь всю жизнь, стараешься, всё для детей, для внуков, а потом выясняется, что единственное живое существо, которое тебя любит, — Тобик. Тобик не бросит, о нет! Тобик, фью-фью!
— Не свисти в доме, — кричит Аделаида, — денег не будет!
А Тобик уже тут как тут, колотит по полу хвостом, преданно глядит на деда своим единственным глазом.
— Пойдем, песинька, с дедонькой на улку, — бормочет дед, — сделаем зарядочку, погуляем, а они пусть... Пусть живут как хотят.
Тобик, маленький, толстый, покорно плетется за дедом на зарядку.
Минут через пять они возвращаются, дед дышит тяжело — охо-хо, нельзя было дедоньке, дураку старому, этой чёртовой гимнастикой заниматься, от нее у дедоньки сердце разболелось...
— Так я и знала! — причитает Аделаида, кидаясь к сумочке за валидолом. — Видишь, какой ты! Никогда меня не слушаешь, бессовестный!
В жестяном тубусе осталась одна-единственная таблетка, дед и Аделаида делят ее по-братски, и до семи ноль-ноль в доме все успокаивается.
В семь ноль-ноль истошно вскрикивает будильник в комнате Макса. Жанка, которая залезла под одеяло и пытается снова уснуть в надежде досмотреть свой прекрасный сон, вздрагивает и с отчаянием прячет голову под подушку. Жанка знает, что сейчас будет.
Младший брат вылетает из постели пулей. Он бодр, настроение у него прекрасное; ни осень, ни дождь, ни ворчание мамы Аделаиды не в силах испортить его. Взгляд Макса влюбленно летит к Альфе, к Альфочке обожаемой, вожделенной…
Альфа не собака. И не любимая девочка. Альфа — труба. Между прочим, стоит триста рублей! Между прочим, имшпортная! Раньше Макс играл на обыкновенной трубе, но этим летом поступил в музыкальное училище и потребовал у мамы Альфу. А то он учиться не будет.
Спрыгнув с кровати прямо в тапочки и ничего больше не надевая, Макс тянется к своей любимице. За окном дождь, серое небо, но драгоценная Альфа блестит как солнце. Мам подносит трубу к губам. Макс трубит, голос трубы высок и чист, он врывается в сны, и соседи вздрагивают в своих нагретых постелях:
— Опять на четвертом этаже с утра пораньше играют на трубе! Нет, ну сколько же мы еще терпеть будем это безобразие, товарищи? Мы будем жаловаться, в конце концов! Пусть двадцать первой квартире раз и навсегда запретят играть по утрам на трубе, пусть ее оштрафуют на сто рублей!
Соседи возмущены, звонят — кто в дверь, кто по телефону, требуют прекратить хулиганство, но Аделаида отвечает с ледяным спокойствием, что ее сын не хулиганит, а занимается.
— Ма, чего они опять? — кричит Макс из комнаты.
— Занимайся, Максимочка, — отзывается Аделаида, — ну их, обывателей проклятых!
И Макс занимается изо всех сил, он хочет стать Докшицером (ну, это трубач есть такой, самый-самый, если кто не знает). Вот и Макс будет самым-самым: у Макса большие, сильные губы, у Макса легкие — дай бог и слух отменный. Макс создан для игры на трубе, и ничто-ничто не помешает ему стать Докшицером, да! Никакие обыватели.
Так начинается утро. Все уже встали, только Жанка продолжает валяться. Но вот и она выныривает на поверхность...
— Ты вставать будешь, паршивка? — заглядывает мама Аделаида.
— Ну сейчас, — ноет Жанка.
Дождавшись, когда Аделаида выйдет, Жанка достает из-под подушки и блаженно целует фотографию одного — известного только ей — актера.
Здравствуй, Володя! — шепчет Жанка. — Как ты там без меня?
Актер Володя грустно улыбается Жанке с фотографии, даёт понять, что ему без Жанки плохо.
— Нет, она меня выведет из себя, эта лентяйка!— бушует в глубине квартиры Аделаида. Жанка вылетает из постели, прячет покоробившуюся от слёз и поцелуев фотографию, отправляется на кухню, где невыспавшаяся мама бродит свирепой сомнамбулой и, как всегда, воюет с комнатными растениями.
Горшки с цветами стояли везде: на подоконнике, на столе, на буфете, — и отношения у Аделаиды были с ними крайне сложные.
Она их растила, воспитывала, карала и миловала: в нелюбимые подсыпала соли, а в любимые — чайной заварки. С некоторыми она враждовала: отчитывала за неправильный рост, усовещивала, призывала к порядку. С непокорными расправа была коротка — вон из горшка в мусорное ведро!
— Не надо мне тебя! — приговаривала в таких случаях Аделаида. — Не понимаешь по-хорошему...
Увы, и любимые, и нелюбимые мамины цветы умирали почти одновременно. Почему-то любимые не понимали, что чайная заварка, кофейная гуща, остатки мясного бульона и яичная скорлупа должны способствовать стимуляции их роста и активизации жизнедеятельности... Жанка брела по коридору под родное, привычное:
— Так, гаденыш, вымахал! На улице осень, а он цвет пустил. Ну, живучий! Не кактус, а вредитель...
Жанка вошла — и на сегодня бедный кактус был спасен: Аделаида не могла все свое свободное время отдавать цветам, у нее были еще сын с дочкой, что тоже требовало бдительности, неусыпного внимания. Ну, к счастью, с сыном было всё в порядке: послушный, разумный, способный Максим радовал Аделаиду; а вот дочь росла какая-то такая... Вернее, не такая.
— Ненормальная! — забыв про кактус, занялась ее воспитанием Аделаида. — На кого ты стала похожа? Все соки из себя выжала, ну просто кошка драная, облезлая! Ты ведешь неправильный образ жизни. Ты поздно ложишься...
— Но я же уроки учу, — осторожно возразила Жанка.
— Не огрызайся! — одернула Аделаида. — Ты ничего не ешь, ты скоро погибнешь. Да! А если и выживешь, у тебя не будет сил сопротивляться всем мерзостям этой жизни!
Жанка покорно слушает и с аппетитом жует котлету прямо со сковородки. Вчера она целый день не ела, чтоб похудеть, и теперь так есть хочется, что просто никак не утерпеть. Аделаида продолжает:
— У одной моей сослуживицы дочка тоже вот все похудеть хотела...
Жанка перестает жевать, в глазах у нее появляются отблески интереса.
— Ну? — торопит она Аделаиду.
— Ну-ну! Ела мало, все фасонничала, уроки все учила по ночам...
— Ну?
— Ну и умерла от белокровия! — сурово и скорбно сообщает Аделаида.
— А... — скучнеет Жанка и снова принимается за котлету.
— Надеюсь, эта история произвела на тебя хоть какое-то впечатление?
Жанка послушно вздыхает, делает грустные глаза, желая показать, что да, конечно, мамочка.
На самом деле страшный рассказ ничуть ее не тронул: если верить Аделаиде, то получается, что у ее сослуживиц чуть ли не каждый день умирают дочки. Кто от голода, кто от непослушания. И при этом Аделаида утверждает, что Жанка такая ненормальная. Где же логика?
Жанка вздыхает, принимается за вторую котлету.
Ну почему так: все нормальные, а она толстая? Настроение у нее стремительно портится.
«Кажется, проняло», — думает Аделаида, глядя в несчастные глаза дочери.
«Нет, так дальше жить нельзя! — думает Жанка, уписывая котлету. — Все, с завтрашнего дня перехожу на минералку. Надо похудеть хотя бы на десять килограммов».
Для других девочек это не так важно. Другие девочки станут учительницами, врачихами, парикмахершами, продавщицами. Им можно быть толстыми сколько угодно. А Жанке нельзя. Ни в коем случае. Потому что Жанка станет артисткой! Вот кончит десятый класс, уедет в Москву и поступит там в театральное. Да. В то же самое, где учится Володя. Ну, тот, из-под подушки.
Нет, — говорит Аделаида, — эта ненормальная, эта чокнутая меня в гроб вгонит! Что ты столбом встала, неумытая, неодетая, нечесаная! Или ты решила опоздать в школу?!

ВЫПУСКНИКИ

Кто бы знал, как не хочется осенью ходить в школу! А когда вообще туда хочется ходить? Толстая Жанка сидит на уроке литературы и тоскует, не зная, чем заняться. Весной можно было бы смотреть за окно и мечтать.
Школа стоит на окраине, у реки; весной, когда река блестит на солнце, а по ясному небу мчат облака, кажется, что плывёшь на корабле. Переговариваются на мачтах матросы, да заглядывают в окна. Ну, если честно, это не матросы, а маляры: каждую весну школу красят веселой желтой краской, и стоит она, новенькая, солнечная, утопая в белых душистых зарослях черемухи и сливы. А осенью дожди смывают краску, стены блекнут, меркнут, и всякому, кто пройдет мимо этого темного серого дома в потеках, сразу ясно: это школа. Здесь учатся и мучатся... Да, только весной в школе хорошо. Потому что все знают, что скоро летние каникулы и ходить сюда будет не надо.
А ведь раньше Жанка любила школу. Когда-то давным-давно, еще в детстве. Сейчас, конечно, в такое трудно поверить, но это чистая правда. И учиться ей нравилось. В первом классе больше всего на свете мечтала она попасть на стенд «Лучшие ученики школы № 2». Ну, им с первого класса твердили, что учиться они должны так, чтоб потом непременно туда попасть. И школа будет ими гордиться. Жанка очень хотела, чтобы ею гордились, и старалась. И в первом классе. И во втором. И в третьем. А в четвертом что-то не заладилось у нее с математикой. А в пятом — с физикой. А в шестом — с химией. В общем, ясно стало, что не видать ей этого стенда, как своих ушей, и Жанка грустно простилась со своей мечтой. И весь класс простился. Кроме Анечки Виноградовой да еще, пожалуй, Лешки Стукалова. Через год их обязательно туда повесят и будут ими гордиться, и показывать их наивным первоклассникам, и проходить мимо, не обращая внимания на незнакомые лица бывших лучших учеников...
А дождь за окном все идет и идет. А литераторша всё нудит и нудит про что-то свое, скучное, талдычит про «колёсики и винтики», и никуда от этого не деться. За девять лет эта школа надоела, ну просто достала, а в десятом и вовсе жить нельзя. Только и твердят им: «Вы теперь выпускники… последний год... ответственность... учитесь... учитесь... экзамены... экзамены... скоро... скоро...» Где же скоро? Ещё октябрь, сто лет до экзаменов.
Десятый «Б» мается, развлекается, как может. Кто читает, кто шепчется, кто записками перекидывается. Аня Виноградова, как всегда, преданно глядит на учительницу. А Лешка Стукалов, как всегда, преданно глядит на Аню Виноградову. Не по чину глядит. Виноградова не только отличница — она самая красивая в классе. А Лешка — слабак. И никакие пятёрки тут не помогут.
Юля Ведро, вытянув ногу в проход между рядами, демонстрирует Ольке Шутовой свои новые черные колготки, ажурные, с розочками. Вместе с завистницей Шутовой оценивают колготки и мальчики десятого «Б». Замечательные колготки у Юли! Да и ноги тоже ничего.
Господи, когда же звонок? Жанке плакать хочется от отчаяния.
— Кондрашко, о чем я сейчас говорила? — бдительно спрашивает учительница.
Жанка вздрагивает, встает из-за парты:
— О колесиках и винтиках.
— Что именно я говорила о колесиках и винтиках? — не отстает литераторша.
— Что литература не может быть беспартийной! — чётко рапортует Жанка — слава богу, им про это третий год долдонят.
— Садись, — разрешает Марья Ивановна. — И перестань корчить рожи.
— У меня зуб болит, — врет Жанка. — Марь Иванна, можно выйти?
И — о чудо! — ее отпускают. Десятый «Б» завистливо гудит: вот же повезло Кондрашке!
Жанка, держась за щеку, степенно выходит из класса. В коридорах пусто, до звонка — минут пятнадцать, можно не возвращаться. Главное, не попасться на глаза директору или у, скорее в туалет. Но нет, не судьба: директор Эдуард Олегович (между собой старшеклассники без затей зовут его Эдиком) решительно идет навстречу.
— Кондрашко, почему не на уроке?
— У меня зуб болит, Эдуард Олегович, меня в медкабинет отправили! — докладывает Жанка.
— Хорошо, иди.
И Жанка скорбно, всей спиной изображая зубную боль, отправляется на первый этаж. В конце концов, на первом этаже тоже есть туалет. Жанка проходит мимо заветного стенда: лица, лица... А в центре одно место пустует. Пустой белый прямоугольник притягивает взгляд. Жанка хихикает, ей не надо объяснять, в чем тут дело. Это место директора. Двадцать с лишком лет назад Эдуард Олегович тоже кончил школу № 2 на круглые пятерки. Висеть бы ему тут и висеть спокойно, не стань он директором в родной школе. Больше месяца фотография Эдика не держится: неуловимые мстители дорисовывают директору рога — и фотографию приходится снимать...
Жанка решительно доходит до медкабинета, оглядывается. Никого. И на цыпочках мчится она в туалет, садится на подоконник. Хорошо, что окно закрашено: хоть дождя этого не видно. Жанка сидит пригорюнившись, пережидает скучное школьное время.
До экзаменов — семь месяцев, примерно двести десять дней. Если вычесть неделю осенних каникул, неделю весенних и пять дней зимних, Восьмое марта и День конституции — это сколько останется? Сто восемьдесят четыре дня, и каждый — по семь уроков. Так, попробуем умножить в уме...
Нет, в уме не получится. Жанка углядела на подоконнике огрызок карандаша, умножает столбиком. Одна тысяча двести восемьдесят восемь получается... Уроков. Повеситься можно! И Володя почему-то не звонит...

АКТЕР ВОЛОДЯ

Актер Володя был второй любовью Жанки Кондрашко. А до этого она любила Владимира Высоцкого. Ну и что, что давно умер? Жанка слушала, как он поет с магнитофона своим хриплым голосом, и плакала. Какой человек был! Жанка все про него понимала. И конечно, он бы тоже все-все про Жанку понял бы и тоже ее полюбил, позабыв про Марину Влади.

Все равно я отсюда тебя заберу
Во дворец, где играют свирели...

Так он пел своим хриплым, ласковым голосом. Для Жанки пел — и ни для кого больше. Она же чувствовала.

Украду, если кража тебе по душе,
Зря ли я столько сил разбазарил...

И на душе у Жанки становилось так тревожно, так нежно…
Ну зачем он умер? Если бы можно было отдать ему свою жизнь, умереть вместо него, Жанка согласилась бы, не задумы ваясь.
Если бы он был жив...
Тогда бы Жанка узнала его адрес и приехала бы к нему. С огромным букетом роз. А Марины Влади как раз не было бы дома. Жанка зажмурилась бы от страха и нажала кнопку звонка.
А он открыл бы дверь, взглянул на нее и сразу узнал.
Да, он вышел бы из темноты и улыбнулся ей.
Он был бы в черном свитере и в джинсах. И в руках у него была бы гитара.
«Ну, проходи», — сказал бы он ей.
И она пошла бы за ним в дом, где он живет, по щиколотки утопая в мохнатом ворсе ковра.
В комнате было бы совсем темно, только вокруг него воздух чуть светился. И он не спрашивал бы ее ни о чем, потому что и так все понимал бы. Он бы погладил ее по голове…
Вот как бы все было.
А раз он умер, Жанка все равно останется ему верной, она будет любить его всю жизнь. Так она решила. Еще в седьмом классе.
А этим летом в их городе снимали кино. И конечно, Жанка бегала смотреть, ей даже удалось в массовку затесаться.
Жанке дали телогрейку и сапоги и сказали, что лицо у нее должно быть грустное и голодное. Фильм был про войну. Жанка должна была стоять в очереди за хлебом. Всю ночь. Поздней осенью. Меж тем было лето, довольно жаркий день, Жанка упарилась в телогрейке, а съемки все не начинались. Она ушла в тень, которую отбрасывал старый военный грузовик, села на траву и стала мечтать, как этот фильм выйдет на экраны и какой-нибудь известный кинорежиссер увидит его и спросит:
«Скажите, а что это за девушка там стояла в очереди за хлебом, с таким грустным, голодным лицом?»
«О, — ответят ему, — это Жанна Кондрашко, неужели вы ее не знаете?»
Известный режиссер отыщет Жанку и пригласит в свой фильм на главную роль... Что там дальше будет, Жанка не успела придумать, потому что уснула, разомлев от жары. Разбудил ее какой-то солдат, молодой, с ямочками на щеках:
— Эй, ты что тут делаешь?
— В кино снимаюсь!— гордо ответила она.
— В массовке, что ли?
— Ага.
Ну, ты даешь! — засмеялся солдат. — Массовку уже сняли.
Жанка заревела и пошла сдавать сапоги и телогрейку.
— Девочка, девочка, — схватила ее за руку какая-то тетка, — иди за мной! Она подтащила Жанку к какому-то дядьке и спросила:
— Сойдет?
Дядька глянул на Жанку и махнул рукой:
— Сойдет.
— Когда вон там взорвется, — велела Жанке тетка, — перекрестишься и побежишь за дом, ясно?
— Ясно! — торопливо согласилась Жанка.
— В камеру не смотреть, все будто на самом деле, ясно? Война, в город входят немцы...
— Репетируем? — спросил оператор.
— Так снимем, — раздраженно отозвался дядька, решивший, что Жанка сойдет. — Пиротехники, давайте! Мотор!
За спиной у Жанки грохнуло, да так, что уши заложило. Она испуганно оглянулась; из-за угла ползли тяжелые черные клубы дыма, сквозь них, что-то крича, бежал тот самый молоденький солдат с белым, отчаянным лицом. Снова грохнуло, земля за солдатом медленно встала дыбом, и он вдруг замер, глянул на Жанку страшными, помертвевшими глазами, сказал «мама» — и упал...
— Девочка, девочка! — услышала Жанка у себя за спина! Крестись и убегай, живо!
Жанка вспомнила, что она снимается в кино, перекрестилась и дала деру.
— Стоп! — разнесся над улицей злобный голос — Покажите этой дуре, как крестятся русские люди!
Погибший солдат встал и улыбнулся перепуганной Жанке.
— Ну и молодежь пошла! — весело сказал он. — Нехристи! Гляди... — Он лихо перекрестился. — Повтори. Да не этой рукой!
И пока пиротехники готовили взрыв, он учил Жанку креститься.
— А вас как зовут? — спросила Жанка.
— Володя.
— А вы артист?
— Как видишь, — сказал Володя и засмеялся. — В театральном учусь. А ты?
— Я тоже... — потерявшись от того, что рядом с ней такой человек — самый настоящий студент театрального училища, пробормотала она. — Мечтаю стать... Артисткой...
Артист Володя захохотал:
— Нет, ты прелесть! Зовут тебя как, мечтательница?
— Жанна, — пролепетала Жанка. — Кондрашко.
— Ка-ак? — переспросил Володя и моргнул. — Кондрашка? Слушай, с такой фамилией тебе обеспечена мировая слава!
— Правда? — шепотом сказала Жанка.
— Приготовились! — взревел дядька-командир.
— Привет, — сказал Володя. — Пойду умирать геройской смертью. Ты местная?
— Ага.
— После съемок город мне покажешь?
И опять громыхнуло, и опять он выбежал из клубов дыма с белым, отчаянным лицом, и опять страшно встала дыбом за ним земля...
А вечером они гуляли по городу и обошли его за полчаса.
— Н-да, — вздохнул Володя. — И все?
— Все... — пристыженно кивнула Жанка.
— И как вы тут живете? — И он принялся рассказывать про Москву, про театральное.
Они еще раз обошли город, спустились к речке. Володя обнял Жанку и попытался поцеловать. Жанка испугалась и сказала:
— Ой, что вы, не надо!
— Смешная, — сказал Володя и опять вздохнул. — У вас здесь все такие? Хорошо, что съемки завтра последний день... Ну ладно, пошли, я тебя домой провожу.
— Ой, лучше я вас, — смутилась Жанка от такой незаслуженной чести.
Она проводила Володю до гостиницы и была вознаграждена: Володя подарил ей фотографию и дал свой московский телефон.
— Будешь в Москве, звони, — разрешил он.
— Ой, лучше вы — мне... — сказала Жанка, — а то вдруг я позвоню не вовремя!
Володя записал Жанкин телефон, и с той поры Жанка каждый день ждала звонка, даже из дома никуда не выходила, только в школу (но тут уж ничего не поделаешь), а остальное время сидела у телефона и все ждала, ждала, что он позвонит. Иногда срывалась среди ночи на междугородный звонок, падала в темноте, расшибая коленки, мчалась в коридор к телефону, но в трубке равнодушно ныл длинный гудок. Это, оказывается, дед выводил носом «Межгород». Не звонил Володя. Не звонил.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Кто бы знал, как тоскливо жить в маленьком городке осенью! Дни и ночи, дни и ночи напролет льют серые дожди, дороги размыты, холодные, грязные ручьи со всего города уныло мчат к реке, — городок стоит на холме, и все его улочки устремлены вниз. Известное стихотворение «Наша Таня горько плачет, уронила в речку мячик», несомненно, про здешнюю скучную местность. Потому что если где-нибудь в центре городка бросить мяч, то он покатится, покатится по наклонным улочкам и переулкам и в конце концов непременно плюхнется в речку. Но это — летом, а теперь какие мячики? Осень, осень... Люди сидят по домам, прячутся от ненастья, выходят только на работу. Или в магазин. А куда еще пойти? В этом городе и пойти-то некуда.
«И как вы тут живете…» — спросил тогда Володя. Жанка помнит! А до той поры она и не догадывалась, что жить в этом городе нельзя, и даже нравились ей невысокие старые улочки, кривые, заросшие. Жанка здесь выросла и привыкла, что всё так и должно быть. Но оказывается, вовсе и не должно, оказывается, есть другие города, большие, настоящие...
Как можно жить в этом махоньком, салатовеньком каком-то городишке, если рядом, всего несколько часов на поезде, Москва! Там большие людные улицы! Там театры! Там, там... Там все не так! Там другая жизнь — прекрасная, возвышенная, необычная... Там никогда не бывает скучно.
Бежать, бежать из этого города — туда, туда. Прорваться! Там театр, там Володя, и какая это будет замечательная жизнь: Жанка будет на сцене, Володя в зале; или нет, они с Володей будут на сцене, а люди в зале будут хлопать и кричать: «Гениально!» Вот как все будет там, в Москве, да! Жанка станет худой и красивой, и Володя скажет ей: «Жанна, умоляю, будь моей женой!» А она ответит: «Нет, Володя! Прости и забудь меня. Для меня не существует личной жизни. Я люблю театр. Я умру на сцене!»
И Жанкина душа улетает туда, бросив скучный городок где не повезло ей родиться.
Заглядывает в комнату Аделаида и выходит на цыпочках: дочка взялась за ум, дочка учит физику. Тише, тише все, не мешайте девочке заниматься!
Аделаиде и в голову не приходит, что дочери дома нет, это так, бренное глупое тело осталось тут в скучном плену. А душа ее где-то там, далеко, летит куда-то, мчит над миром, и какие-то тайные, непонятные силы владеют ею, и она может всё…
Жанка хватает книгу, читает монолог Жанны д'Арк. О, как она его читает — и раз, и два, и три, — пока язык не начинает заплетаться и слезы не застилают глаза!.. Как жаль, зрители — только куклы... Летит, летит Жанкина душа, ей хорошо там, в вышине. Если б не зеркало... Один случайный взгляд — и все кончено: из зеркала смотрит на Жанку толстая девочка с рыжей косичкой, лицо у девочки круглое, конопатое... Какая Жанна д'Арк! Ни тебе трагической бледности, ни глаз огромных, черных... Глаза у Жанки голубенькие, маленькие, и никакой бледности, вид поразительно здоровый. Просто-таки румянец во всю щеку, тьфу!
Жанка глядит на себя и плачет от стыда и отчаяния: это же надо было такой уродиться!
Но тут Аделаида нечеловеческим голосом кричит, что пора есть, чтоб немедленно все были за столом, она снова греть не будет.
Жанка утерла слезы и пошла обедать.

ДОМАШНЯЯ ЖИЗНЬ

Главный в доме дед.
Хотя нет, главная в доме — мама Аделаида, его дочь.
То есть дед думает, что главный в доме он, а Аделаида — что она. И из-за этого жить в доме просто невозможно. Потому что мама и дед все время ругаются и выясняют отношения.
— Ты сумасшедшая! — кричит на Аделаиду дед. — Я давно заметил!
— Нет, это ты сумасшедший! — страстно спорит Аделаида.
И оба грозятся упрятать друг друга в сумасшедший дом.
Жанке с Максимом тоже достается как вражьим любимцам — их давным-давно поделили: Макс — мамин, а Жанка — дедова.
— И сын твой вымогатель и бездельник! — кричит дед.
— Оставь моего сына в покое! Лучше на внучку свою погляди, она такая же ненормальная, как ты!
Главное, что скандалы эти начинались ни с чего, просто так. Сидели, смотрели телевизор, пили чай, разговаривали тихо и ласково, и вдруг...
Вдруг дед встает и идет проверять свою сберкнижку. Сберкнижка на месте. Да и куда ей деваться? Но денег там не столько, сколько хотелось бы деду. И дед говорит сердито:
— Нахлебники! Сосете из меня деньги! Кровососы!
Теперь реплика Аделаиды. Она кричит:
— Это ты нахлебник! Ты спиногрыз! Все силы у меня выматываешь, все соки выпиваешь!
Дед кричит:
— Это я у тебя соки выпиваю? Да я вас всех из милости держу, пустил к себе в дом, голодранцы подзаборные!
Аделаида:
— Это мы — голодранцы?! Бессовестный! А еще батраком в детстве был! Да какой ты батрак! Ты самый распоследний буржуй!
— Это я — буржуй?! Да я за вас, паразитов, кровь проливал! Да я четыре ранения имею! Я с Бандерой сражался, с врагами народа, с шайкой разбойников зловредных!
Аделаида (голос ее звенит):
— Ты этим не прикрывайся! Бандит! Бабку на тот свет отправил, теперь до меня добираешься?! Не выйдет!
Дед (дико хохоча):
— Это я бабку на тот свет отправил?! Это вы над бабкой издевались как хотели, свиньи неблагодарные! Тоже мне детки! И зачем мы вас нарожали! Это ты, ты ее своими разводами в гроб вогнала! И меня вгоняешь!
Аделаида:
— Тебя вгонишь! Да ты до ста лет доживешь, ты сначала нас всех угробишь...
Дед:
— Убью-у-у-у!
Жанка и Максим:
— Мамочка! Дедушка! Не надо!
А когда мама и дед не ссорятся, они милейшие, интеллигентнейшие, уважаемые в городе люди.
Дед вообще человек известный, в городском музее даже есть архив Теофила Кондрашко. Это деда так зовут — Теофил. Дед бывший чекист, раньше он был полковником.
В свободное время дед пишет мемуары о своей боевой молодости и зрелости. Пишет он их, лежа на диване. В такие минуты его лучше не отвлекать. Написав об очередном героическом эпизоде, дед уносит свои каракули на работу и отдаёт машинистке перепечатать в четырех экземплярах. Потом несёт перепечатанные мемуары в переплетную мастерскую и через две недели получает четыре готовенькие книжечки, аккуратно обтянутые коленкором, с золотым оттиском на обложке: «Любезному моему другу и боевому товарищу такому-то от его друга и начальника Т. Кондрашко». Мемуары эти он дарит своим друзьям ко дню рождения, а один экземпляр отдает в краеведческий музей.
Теперь, когда дед никого давно не ловит и не обезвреживает, он человек тихий и мирный, любит играть на пианино вальсы и печь пироги с луком.
А еще он любит смотреть по телевизору ритмическую гимнастику и «Спокойной ночи, малыши».
На «Спокойной ночи» он почему-то всегда плачет.
Аделаиду тоже все знают. Она педагог со стажем, преподает французский.
Все ее ученики, даже те, что по другим предметам еле тянут, французский знают прекрасно. Правда, почти все они немного заикаются. От страха.
Зато потом, когда они кончают школу, заикание проходит, а французский язык они помнят всю жизнь. Вот какие сильные личности сошлись в одном доме и никак не могут решить, кто из них главный.
Мама или дед?
Дед или мама?
А Жанка и Макс живут на открытом пятачке, обстреливаемые с той и с другой стороны. С воем и свистом проносятся у них над головой снаряды, только знай втягивай голову в плечи. Хорошо Тобику, он всех их любит: и деда, и Аделаиду, Жанку, и Макса. У него все главные.

ТОБИК

Тобик — самый счастливый пес в мире: он может делать все, что хочет. Он может гулять с утра до ночи там, где ему вдумается, — и ему не попадет. Жанка очень ему завидует. Правда, и в его жизни есть неприятные моменты. Вот, например, Тобика не кормят дома. Ну и ничего, подумаешь! Зато его кормит весь двор. В конце концов, свобода дороже.
Два раза в год Тобик приносит хозяевам по дюжине щенков, потому что вообще-то он не Тобик, а Джильда. Но это мелочи. Тобик так Тобик.
Привела Тобика в дом Жанка. Давно, она тогда училась в четвёртом классе. Как-то Жанка шла из школы и увидела, как бездомную собаку Малышку, школьную любимицу, два неизвестных дядьки волокут куда-то на веревке.
— Дяденьки, — закричала Жанка, — куда вы ее ведете? Тихая, скромная Малышка обычно смирно грелась на крышке люка у школы, и вся малышня шумно и радостно приветствовала ее и угощала кусками котлет, сохраненных от обедов. Малышка очень бережно, очень вежливо брала еду с крохотных ладошек и медленно, не спеша, прожевывала, чтобы не показаться такой уж голодной и несчастной...
А теперь их старенькую, седенькую Малышку, добрую, кроткую Малышку куда-то уводили!
— Отпустите ее, пожалуйста! — чуя недоброе, заревела Жанка. — Дяденьки, я вас очень прошу! Это моя собака...
— Твоя? А чего тогда не следишь за ней? — заорал один из дядек и подтолкнул другого, притормозившего было.
— Дяденьки, миленькие! — взвыла Жанка, догнав их. — Не надо!
— Малышку собачники поймали! — истошно закричали у школы, и раздался многоногий топот.
Дяденьки оглянулись и заспешили, волоча за собой перепуганную, упирающуюся всеми лапами Малышку.
— Не смейте! — завопила Жанка. — Не троньте! — И укусила одного из дядек за палец. Палец был грязный, пах псиной.
— Ух ты, кусачая! — захохотал дядька, отпихивая Жанку. — Гляди, и тебя увезем! На мыло.
Тут их догнали школьные мальчишки и принялись кричать, плакать и швырять в собачников камнями. Вмешалось и несколько взрослых.
— Отпустите собаку, живодеры! — сказала какая-то старушка.
— Бабуля, собака бешеная! Проходи!
— Сами вы бешеные! — крикнула Жанка.
— Коль, глянь, — сказал один живодер другому. — Вон еще две.
Жанка оглянулась и увидела, что по улице бегут еще две собаки, маленькие такие, веселые, не чуящие беды. Видно, они заметили Малышку и решили с ней поиграть. Одного песика Жанка сразу узнала, это был Рыжик Анечки Виноградовой, он всегда провожал Анечку в школу и встречал из школы. Вторая собака была совершенно незнакомая, маленькая, толстенькая и почему-то одноглазая.
— Рыжик! — в отчаянии закричала Жанка. — Тобик! Ко мне! Она схватила их на руки и так прижала к себе, что собаки, испуганно тявкнув, принялись вырываться.
— Это мои собаки! — истошно заревела Жанка. — Не дам! И со всех ног припустила домой, таща вырывающихся, заливающихся возмущенным лаем псов...
— Мама, мамочка, спрячь нас скорее! — крикнула она с порога. — За нами гонятся.
— Кто? — грозно спросила Аделаида.
— Живодеры! Они хотят забрать нас на мыло! Не отдавай нас, мамочка!
— Успокойся, — сказала мама. — Я вас не отдам. Это что, Рыжик Анечки Виноградовой? Надо им позвонить, чтой пришли и забрали. А Тобик чей?
— Мой! — крикнула Жанка. — Мамочка, я тебя очень прошу, давай его возьмем к нам...
— Ну еще чего не хватало! — сказала Аделаида.
— Мамочка, ну мамочка! Ну пусть хоть переночует, а то его заберут на мыло... — заплакала Жанка.
— Ну хорошо, пусть переночует, — согласилась Аделаида. — Только не плачь и не дрожи так, все хорошо, успокойся.
Через час за худеньким, легким, как пушинка, Рыжиком пришла бабушка Анечки Виноградовой. Выслушав ужасную историю про живодеров и про мыло, она покачала головой и сказала, что увезет Рыжика от греха подальше во Францию. Жанка потом много лет думала, что бабушка у Анечки француженка, но однажды выяснилось, что увезли Рыжика ни в какую не во Францию, а во Францево — это деревня такая, где жила Анечкина бабушка.
А толстый Тобик остался ночевать. Сначала он забился под роскошный бабушкин диван, который мама все собиралась выброситьь, а дедушка не давал, говоря, что это память о бабушке. Диван был огромный, темно-зеленый, бархатный, довоенный еще, с золотыми кистями и на колесиках. Тобик сидел под диваном и только изредка показывал свой черный пересохший нос и недружелюбно светил из тьмы своим единственным зеленым глазом.
Какой свирепый, злой циклоп! — сказала мама, с опаской проходя мимо дивана. — Жанка, дай этой зверюге что-нибудь поесть…
Это был один-единственный раз, когда Тобика кормили. Но он тогда есть не желал.
Вечером Тобик по-прежнему сидел под диваном. А утром, проснувшись, обнаружили, что замечательный бабушкин диван весь изодран и перепачкан, и на нем гордо возлегает за ночь сильно похудевший Тобик в окружении двенадцати беленьких, рыженьких, черненьких, пятнастеньких щенков.
Так в доме появился и остался навсегда Тобик. Ну, не выгонять же его было со щенками.
— Хорошо, — сказала Аделаида, — одну собаку я еще вытерплю . Но я не допущу, чтобы наш дом превратился в собачник! Щенков девай куда хочешь...
И с той поры Жанка не знала покоя: не успевала она раздать, распихать, раздарить друзьям, родственникам, одноклассникам, прохожим на улице одно поколение Тобиковичей, как появлялось новое. Новенькие Тобиковичи пищали, расползались по всей квартире, делали лужи... И всех их надо было выкормить и пристроить. Жанка просто с ног сбивалась.
Аделаида гневалась:
— Ты будешь уроки учить или собак гонять?
Да еще: когда у Тобика дело шло к щенкам, он становился дик и злобен, будто не маленькой собачкой был, а львом или тигром. Вот, например, сегодня он ни с того ни с сего цапнул за ногу тетку в клешах... Правда, она ему наступила на хвост.
— Мне надоело платить штрафы за твоего ужасного пса! — разбушевалась за ужином Аделаида. — Мне надоело выслушивать жалобы соседей!
— Штрафы платишь не ты, а я! — уточнил дед.
— Он! — пошла в атаку Аделаида. — Посмотрите на него — он платит штрафы!
— Я! — поднялся за справедливость дед. — Я плачу штрафы!
— Эта тетка сама виновата! — выступил Макс— Собака и та понимает, что клеши сто лет как вышли из моды! Размахалась штанинами, как флагами. Какой нормальной собаке это поправится?
— Не заступайтесь за этого отвратительного пса! — воскликнула Аделаида. — Теперь мне придется разбираться с управдомом, а бедной женщине делать сорок уколов в живот...
— Ада! Что за глупости! — возмутился дед. — Зачем ей уколы в живот? Наш пес не бешеный, он просто в интересном положении и немного понервничал!
— Вот именно! — заступилась за Тобика Жанка. — Она первая ему на хвост наступила, а теперь еще недовольна. Да если бы я была в положении, а она наступила мне на хвост, я бы вообще отгрызла ей ее паршивую ногу!
Услышав это заявление, Аделаида замерла и пристально взглянула на дочь.
— В каком это ты была бы положении? — подозрительно спросила Аделаида. Она ведь учительницей была и много чего слышала о распущенности нынешних девочек.
— «В каком, в каком»... — в пылу ответила Жанка. — В каком все бывают!
— Жанна, погляди мне в глаза! — едва выговорила Аделаида и пошла пятнами. — Ты думаешь, что говоришь?
— А чего? — испугалась Жанка.
— Ничего! — отчеканила Аделаида, не сводя с нее пронзительного взгляда. — Быстро все рассказывай!
— Про что? — Не выкручивайся! — закричала Аделаида. — Ты беременна?!
Жанка моргнула и открыла рот.
— Ну?!
— Аделаида, ты ненормальная, — грустно сказал дед. — Что к ребенку пристала?
— Не смей выгораживать свою беспутную внучку!
А Макс плюхнулся на диван и заржал, размахивая от удовольствия ногами и теряя тапочки.
— Ну, мам, ну, ты даешь! — закричал он. — У нее и парня-то нет, кому она нужна!
У Жанки мигом навернулись слезы.
— Жаиночка, не слушай его! — закричал дед. — Это ты кому нужен, губошлеп этакий!
— А хотя бы и беременна! — выкрикнула Жанка и залилась горючими слезами: у нее и в самом деле никого не было — мальчики не обращали на нее внимания.
Аделаида мигом успокоилась, тоже вспомнив, что ее бедная глупая дочка, слава богу, с мальчиками не гуляет. Но на всякий случай она сказала сурово:
— Смотри у меня, голубушка! Я этого не потерплю. — Не забыла она и о Тобике: — И чтоб больше никаких щенков. У тебя десятый класс, нечего время терять на всякие глупости. Или ты хочешь не сдать экзамены?
— Я, что ли, виновата, что Тобик беременный? — огрызнулась Жанка.
— А кто? — грозно спросила Аделаида.
Макс снова радостно заржал.
— Кто притащил эту собаку в дом? Эту ужасную собаку, которая уже шесть лет терроризирует население и все время рожает?! Ну, в общем так, милая моя, я тебя предупреждаю: ощенится Тобик — щенков будешь топить ты!
— Мамочка, что ты! — прошептала Жанка, сразу забыв, какая она несчастная и никому не нужная. — Не надо их топить, я их раздам... Сразу. Я быстро, я не буду тратить время… — Без разговоров! — пресекла обсуждение Аделаида.
И, заглянув ей в глаза, Жанка поняла, что просить бесполезно: если Аделаида что-то решила, то она решила бесповоротно.
— Отправляйся учить уроки.
Жанка покорно поплелась к себе в комнату. Толстый Тобик весело побежал за ней, залез под стол и затих. Жанка сбросила тапок, дотянулась босой ногой до его теплого бока.
Господи, хоть бы Тобик не ощенился вовсе! Хоть бы все ошиблись: Тобик просто ел, ел — и растолстел, а все подумали, что у него щенки скоро будут...
«Ел, ел...» Несбыточная мечта: от такой жизни Тобику было в пору не растолстеть, а опухнуть с голоду.
— Тобик, Тобик... — сказала Жанка, и из-под стола зеленым огнем сверкнул дружелюбный глаз. — Ты продержись подольше, миленький, мой хороший, — шепотом попросила его Жанка. — Может, мама позабудет...

СУПЕР МАКС

Макс — человек занятой. Столько дел и забот у него, что просто ни минуточки свободной.
Самая главная забота Макса — это, конечно, Альфа, Альфочка, золотая, сверкающая. Ни у кого в городе такой больше нет, только у Максима Кондрашко! И уж как Макс за ней ухаживает, как холит и лелеет: каждую пылиночку сдувает, берется только замшевой тряпочкой, чтобы, упаси бог, ни пятнышка не оставить на зеркальной, сияющей поверхности Альфы... В солнечный день на его трубу лучше не смотреть во избежание полного ослепления.
Макс — человек аккуратный. Каждый клапанчик он сперва чистит одеколончиком, потом смазывает маслицем, чтобы клапан ходил легко, плавно, чтобы пела, пела Альфа, а не кричала мерзкими «киксами». День у Макса расписан по минутам, как у космонавта.
В семь ноль-ноль — старт. С семи ноль-ноль до семи сорока пяти Макс играет на трубе. Между прочим, никто его не заставляет, он мог бы и поспать еще полчасика, на оркестр ему только к восьми. Но Макс — разумный мальчик, он знает: чтобы в жизни чего-то достичь, надо приложить усилия. И Макс встает на полчаса раньше и прилагает.
Аделаида не нарадуется: такой мальчик славный, трудолюбивый, послушный! Он всего в жизни добьется. Не то что эти кулема Жанка, которая вон до сих пор валяется в постели, а уроков то, поди, вчера не успела сделать, паршивка.
— Максимочка, иди завтракать! — зовет Аделаида.
— Сию минуту, мамочка, — отзывается Макс.
Сынок. Сынуля. Утешение Аделаидино.
В семь пятьдесят, с Альфой под мышкой и с сумкой через плечо, Макс выбегает из дома.
В восемь ноль-ноль Макс на оркестре, опять дует в трубу. Хорошо дует, его хвалят.
С девяти тридцати до четырнадцати ноль-ноль Макс дисциплинированно скучает на занятиях в училище. Что поделаешь — надо, без корочки сейчас никуда.
Занятия окончены, Макс спешит домой обедать. Аделаида не любит, чтобы дети опаздывали на обед. Режим — залог здоровья.
Обелд закончен. С четырнадцати сорока пяти до пятнадцати ноль-ноль Макс препирается с Жанкой из-за того, кто пойдет в магазин за продуктами.
В пятнадцать ноль-ноль Жанка идет в магазин, а Макс — в комнату, где ждет его Альфа. И до семнадцати ноль-ноль ее прекрасный сильный голос, легко пробившись сквозь стены и вырвавшись на свободу, летит, летит над двором, над соседними улочками и переулками, уносится в большое небо, и прохожие четче печатают шаг, слыша ее голос...
В семнадцать ноль-ноль Альфа, протертая и смазанная, нежно укладывается в футляр. Макс надевает драные джинсы и умопомрачителыгую кожаную куртку и до восемнадцати ноль- ноль клянчит у Аделаиды три рубля на карманные расходы. Макс борется за свои права.
— Ты меня разоришь! — отбивается Аделаида. — Позавчера три рубля, вчера — три рубля, сегодня... Я что, их печатаю?
— Может, мне бросить училище и пойти работать? — задумчиво произносит Макс.
— Я тебе брошу, негодяй! Мать из последних сил выбивается, каждую копейку бережет, чтобы их, деток неблагодарных растить, на ноги поставить, а они...
— Ага, — шепчет Макс трагическим голосом, — я в рваных штанах хожу, как детдомовский! На меня люди пальцем тычут...
— Помолчи, вредитель! — возмущается Аделаида. —У тебя есть новые джинсы, ты сам их не носишь! Это чистая правда. Есть. Лежат в шифоньере, ни разу не надетые. Синие. Фирмы «Ли». Но кто теперь ходит в синих «Ли»? Только недоразвитые! Да друзья обхохочутся, если увидят Макса в «Ли». Они ему руку перестанут подавать!
Макс хочет серую «варенку». Сейчас все ходят в серой «варенке», а у Макса нет. И даже собственная обожаемая мамочка не хочет понять, как это унизительно и стыдно, когда у всех что-то есть, а у тебя нет. У Макса на глаза медленно наворачиваются слезы.
— Максимочка! — ахает Аделаида, и глаза у нее тоже начинают блестеть. — Ну что ты, что ты, ну не плачь, детонька, ну купим тебе «варенку»! Вот денежек накопим и купим!
Но Макс безутешен:
— Тогда уже мода пройдет!
— Не плачь, — решает Аделаида, — я у дедушки возьму.
— Да-а! — мстительно отзывается Макс — Возьмешь у него! У него все Жанка, дура, выклянчивает на книжки свои. Вчера опять он ей червонец отломил...
Пауза. Аделаида грозно затихает. Что-то сейчас будет! О, Макс знает Аделаиду как свои пять пальцев, он крупный психолог. Он знает, как надо просить. Это ничего, это сначала тебе отказали, это даже хорошо. Потому что если тебе отказали, то можно обидеться. А если грамотно обидеться, то потом можно попросить больше. Главное — вовремя переключить внимание с себя на сестру-балду. На то, как дед балует ее, обормотку. Конечно, ему это просто, с его-то зарплатой. А Макс все равно остается верен своей бедной мамочке.
— Жанна, — громыхает Аделаида, — а ну поди сюда! Жанка приходит на кухню, моргает испуганно.
— Что, мамочка?
— Ты опять? Опять?! Разоряешь нас, негодяйка! Ты что, в библиотеке не можешь взять почитать?! Книжная пыль — самая вредная пыль! Ты и так завалила книгами всю комнату — ни пройти, ни проехать!
Это правда. В комнате, где живут Жанка и дед, — книги, книги... Книги на подоконнике, на столе, на полу — целые горы из книг, горные хребты! Они там с дедом ходят на цыпочках разговаривают шепотом. У них там и крикнуть нельзя — лавиноопасная ситуация: с грохотом посыплются книги, вздымая пыль, и погребут неосторожного навечно.
В общем, сестра у Максима ненормальная какая-то. Можно подумать, что все это она прочитает! А все тащит, тащит! Главное, денег-то она ведь не зарабатывает, все у деда клянчит, а дед и рад — ни в чем своей любимице не откры¬вает. А Макс попросит — так ни за что не даст. Справедливо?
Она дождется — кончится у мамочки терпение!
— Сколько раз я тебе говорила! — коршуном кружит над непутёвой Жанкиной головой голос Аделаиды. — Кому эти книги? Зачем? Все равно бомба упадет!
— А может, не упадет... — упрямится Жанка.
— Все равно мы все умрем от СПИДа!
— А может, врачи что-нибудь придумают...
Макс глядит на Жанку и вздыхает про себя: и в кого она такая дурочка?
— Лучше бы еду на эти деньги покупала! — бушует Аделаида. — Яблоки, витаминчики... Лучше бы скопила на одежду приличную — ходит как обдергайка, соседей стыдно...
— Ну мамочка, — говорит Жанка, — ну зачем, если все равно бомба!
Аделаида замирает, сраженная дурацкой логикой дочери, потом кричит:
— Поговори у меня! Рассуждать она будет!
— Мамочка, ты мне дашь денежку? — тихо и печально напоминает о себе Макс.
И только черствый, бессердечный человек может не дать сейчас этому прекрасному мальчику, у которого нет «варенки», который с утра до вечера занимается, ходит в рваных джинсах и так любит свою мамочку, три рубля...
Аделаида лезет в кошелек. На часах восемнадцать ноль-ноль.
Рога трубят! Рога зовут! Максу пора — его ждут друзья. Каждый вечер они собираются в Кошачьем сквере на соседней улице.
Друзей у Макса много, человек девяносто, а может, и больше, так что он многих и по имени не знает. Но друзья все хорошие: за своего кого хочешь отколошматят так, что любо-дорого!
Там, в Кошачьем сквере, Макс и его друзья интересно и с пользой проводят время: «торчат», «балдеют», «тащатся». Короче — «тусуются». Не то что некоторые недоразвитые, которые спускают все деньги на книги, а потом их читают. Нормальному человеку, без отклонений, вполне достаточно того, что в шесть лет ему прочитают «Каштанку», а в тринадцать он сам одолеет «Шерлока Холмса», ведь правда? Глупо, ну глупо же, уткнувшись носом в книгу, смеяться и плакать над чужой придуманной жизнью, когда в это же самое время твоя собственная со свистом проносится мимо!
Нет, Макс и его друзья не из таких, они хотят жить сами. И чтоб весело было.
— Кенты, куда пойдем? — шумят друзья.
— В ДК дискотека сегодня!
— Кайф!
— Да бросьте, кенты! Сегодня в парке «квадратные» собираются!
Ого, это будет позаманчивее дискотеки, тут отдает настоящей жизнью.
«Квадратные» властвуют на соседней улице, они заклятые враги «кентов». Они ловят и бьют «кентов». А «кенты» ловят и бьют их. В общем, дел и у тех, и у других по горло.
Короче, решено. Макс и его друзья идут в парк бить «квадратных». Они идут дружной толпою по улице, прохожие шарахаются от них, жмутся к стенам домов, давая им дорогу... Осенняя вечерняя скука отступает, и так хорошо, так радостно идти вот так, когда вокруг тебя свои, и ты неразличим в толпе, и глаза у тебя пустые и праведные, и пусть все расступаются, чтоб ненароком не перепало! Прочь с дороги, мы идем бить чужих. Бить чужих всегда и везде — вот что наполняет жизнь смыслом, заставляет бодро биться сердце. Вот это тусовка так тусовка!
Макс тусуется до двадцати трех ноль-ноль, а придя домой, на цыпочках, по выученным половицам крадется в ванную.
Он смывает кровь со скулы, он, шипя, мажет йодом боевые раны.
— Максимочка, это ты? — сонно спрашивает Аделаида.
— Я, мамочка.
— А у Жанки свет горит? — Горит, мамочка.
— Скажи ей, чтоб немедленно ложилась спать.
— Мама велит тебе спать, — передает Макс.
— Ой, Максимка, — шепчет Жанка, — я еще не дочитали, скажи, что я уже легла.
— А что ты мне за это дашь? — сурово спрашивает Макс.
— У меня только двадцать копеек...
— Ну, ладно, — соглашается Макс — Мам, она уже спит. Перед тем как лечь, Макс лезет в свой тайник и прячет в жестяную банку из-под кофе так и не пригодившиеся сегодня три рубля, бросает в копилку Жанкины двадцать копеек.
А теперь спать, спать, спать, ведь завтра Максу рано вставать. Засыпает он мгновенно и сладко, как и положено человеку, который не зря прожил день.
— Бери пример с Максимки, — учит Аделаида дочь, — у него ни минутки свободной, а он все успевает! Впрочем, и у Максима бывают такие вечера, когда обваливается на него свободное время. Допустим, льет проливной дождь и тусовка не собирается.
Наверное, в такие дни друзья Макса сидят дома и маются, не знают, чем заняться. С Максом такого не бывает, Макс всегда найдет себе дело: в такие вечера он прячет в карман куртки красивый баллончик с нитроэмалью и, крадучись, выходит в подъезд. Переждав чьи-то шаги, выглянув в окно, не подходит ли кто из соседей, Макс достает баллончик и выводит на стенах большими ровными буквами: «SUРЕRМАХ».
И на домах, и на гаражах пишет он это красивое, гордое слово.
Чтобы все знали его имя.
Что6ы не забыли, что он тоже есть, тоже живет на свете.

НАЧАЛО ЗИМОВКИ

Летом в доме, где окна распахиваются от каждого сквозняка и стекла с прозрачным звоном падают вниз, на головы прохожих, жить даже весело. А зимой холодно.
А распахиваются они потому, что уже давным-давно растеряли все свои шпингалеты. Каждую осень в доме начинаются большие разговоры, что скоро зима и надо, наконец, что-то с окнами сделать.
— Безобразие! — говорит Аделаида деду.
— Безобразие! — говорит дед Аделаиде.
— Мы однажды вымерзнем тут, как мамонты! — говорит Аделаида деду. — И все из-за тебя!
— Нет, из-за тебя! — говорит дед Аделаиде. — Давно бы уже пошла и купила шпингалеты!
— Вот сам и иди. Ты их сорвал — ты их и покупай!
— А ты их выбросила. Кто тебя просил!
Дед и Аделаида сердятся, препираются, ссорятся, кричат, обещают сдать друг друга в сумасшедший дом...
Ну, в общем, как всегда. И, как всегда, вслед за осенью наступает зима. Тут ссоры утихают, потому что ссорься не ссорься, а надо что-то делать: уже не летний ветерок врывается в дом, распахивая окна, а ветер со снегом, ветрина, ветрище! Поземка носится на полу, заметает горшки с цветами и книжные завалы, Тобик тявкает и, вспомнив детство, радостно скачет по квартире, ловит снежинки. Пора устраиваться на зимовку.
Дед лезет в шифоньер, достает свои старые шинели (их у него много) и закладывает ими пространство между рамами, чтоб не так дуло. Аделаида, вздохнув, вынимает из буфета бабушкин столовый прибор и старинные мельхиоровые вилки вставляет в форточки...
Каждый год, в начале зимы, в гости приезжает дядя Юра, дедов сын, Аделаидин брат, и каждый год происходит примерно такой разговор.
— Сестрица, а почему у вас нет шпингалетов на окнах? — спрашивает дядя Юра.
— А это дедушка их все посрывал, — с удовольствием ябедничает Аделаида.
— Я все посрывал, — с горделивой скромностью признаёт дед.
— А зачем? — спрашивает дядя Юра.
— Говорит, они не модные, — саркастически усмехается Аделаида.
— Не модные они, — подтверждает дед.
Дядя Юра (со знанием дела):
— А модных ведь не продают...
Дед (со вздохом):
— Не продают, черти!
Дядя Юра (уверенно):
— И не выпускают. Дед (уныло):
— Да. И не выпускают ведь!
Дядя Юра (задумчиво):
— На Кавказе делают шпингалеты в стиле «Людовик»…
Дед (с интересом):
— Неужто, Юрик?
Дядя Юра (солидно):
— Да. Я там был. Но сюда они не подойдут...
Дед (опять вздыхает):
— Да. Пожалуй.
Дядя Юра (неодобрительно):
— А где же старые шпингалеты?
Дед (злорадно):
— А она их выбросила!
Аделаида (с гневом и решимостью):
— Да! Выбросила! Хлам этот! И так в этом доме черт ногу сломит!
Дядя Юра (мудро):
— Ну, тогда надо новые купить, что ли...
Дед (покорно):
— Я куплю, Юрик, куплю...
Аделаида (насмешливо):
— Он купит, купит!
Дед (гневно):
— Куплю! Куплю!
Аделаида (еще более насмешливо):
— Купишь! Ты купишь!
Дядя Юра (миролюбиво):
— Да ладно вам. Нашли из-за чего ссориться. Я вам с Кавказа привезу...
И, упаковав в чемодан очередной подаренный дедушкой костюм, дядя Юра целует всех и уезжает — до будущей зимы.
А Кондрашки остаются зимовать в своей квартире с окнами без шпингалетов. И ничего — живут. Назло всем суровым метеорологическим прогнозам. Человек — он на то и человек, чтоб побеждать природу. Зато Жанка и Макс растут закаленными и никогда не болеют. А иногда так хочется...

ПРОКЛЯТАЯ ФИЗИКА

Вот, к примеру, сегодня. Ну просто необходимо Жанке нынче заболеть. Потому что физика, а вчера день был такой нежный, снежный и так хотелось вспомнить о лете (о Володе, Володе), что какие там уроки! До темноты бродила Жанка по городу. Скамейку у реки, где Володя хотел ее поцеловать, занесло легким, пушистым снегом. Жанка сидела там битый час, вспоминала, мечтала, вздыхала... Ну почему он не звонит? Там и накрыла ее ясная вечерняя тьма, и Жанка, вздохнув, охнув, помчалась домой: во-первых, от мамы попадет, а во-вторых, вдруг он почувствует, как она тоскует?..
— Мам, мне никто не звонил?
— Где ты шляешься? — ответила на вопрос Аделаида. — Кому ты нужна! Немедленно за уроки.
И Жанка поплелась делать уроки — ненавистную физику.
Вот может кто-нибудь объяснить, зачем будущей великой актрисе эта физика? Не может. Во всяком случае, Жанка никогда ничего вразумительного на эту тему не слышала. Зато сама она однажды попыталась объяснить физику, что физика ей совершенно ни к чему. И это была большая глупость с её стороны. Потому что физик обиделся за свою науку и с тех пор просто жизни Жанке не дает, каждый урок нудит и нудит «Кондрашко, если вы не возьметесь за ум, двойку на экзамене я вам обещаю от всей души!» А разве Жанка виновата, что она в этой физике ни бум-бум? Ну нет у нее способностей! И неинтересно ей решать эти задачки! И не решаются они ни за что...
В общем, махнула вчера Жанка на них рукой и подумала: «Утро вечера мудренее».
Это она вечером так подумала.
А утром она подумала: «Интересно, кто это сочинил такую глупость?» Потому что за ночь задачки сами собой, ясное дело, не решились, а физика — первый урок, и списать никто не даст. Потому что физик на днях отчетливо всем сказал: «Если узнаю, что кто-то по доброте душевной Кондрашке списывать дает, берегитесь! Поставлю Кондрашке пять, а доброму человеку — единицу!»
Эх, заболеть, заболеть бы — и не ходить в эту школу Хорошо Максу, он у мамы любимец, ему все можно; вон сегодня не пошел на оркестр, залез в шифоньер и ловит там моль — на сигареты зарабатывает. За каждую убитую моль Аделаида платит сыну по пятачку...
— Мамочка... — решается Жанка. — Давай я буду муравьёв ловить...
Маленькие рыжие муравьи, наглые оккупанты, заполонили всю кухню: они в духовке, в раковине, в хлебнице, в буфете везде, где хотят, ходят поодиночке и группами, и нет на них управы. Потому что Аделаида и Макс не сошлись в цене. Макс требует две копейки за десяток, а Аделаида твердит, что это грабеж средь бела дня. Копейку — и все тут!
— Мамочка, — подлизывается Жанка, — я бесплатно буду ловить.
Аделаида нежно смотрит на дочь: хорошая девочка. Вот возьмется за ум и станет отличной хозяйкой.
А Макс вылетает из шкафа, взгляд его гневен.
— Мама, — сердито кричит он, — ты что, не видишь? Ей просто в школу идти неохота!
— Замолчи! — приказывает Аделаида. — Не клевещи на сестру! По две копейки за десяток... Стяжатель!
— Пожалуйста! — кричит Макс — Я замолчу, только ещё неизвестно, кто тут стяжатель — я или те, кто копейки экономит! А если эта дура не сдаст экзамены, я не виноват! Пусть, пусть она ловит муравьев, я вообще уйду! Уеду к папе!..
Звонкая пощечина... Тишина. Про папу в доме говорить не принято. А уж уезжать к нему, к этому извергу, от мамочки, которая из сил выбивается, чтобы поставить детей на ноги, — просто... просто... Да что же это такое — в доме свила гнездо измена!
— Убирайся! Езжай к своему папочке! — топает ногами Аделаида. — Яблоко от яблони...
— И уеду!
Макс кидается собирать вещи. Он собирает их в новенький польский рюкзак, желто-красный, с кучей карманов, кармашков, молний, кнопок. Отличный рюкзак купил себе дед. Макс давно к нему приглядывался... Хорошо, что дед уже ушел на работу, а то ни за что бы не дал.
Макс торопливо пихает в рюкзак джинсы (и «варенку», и «Ли»), вельветовую рубашку, майку с «Ай лав ю» и майку с Аллой Пугачевой, Альфу, новые кроссовки... Макс уезжает к папе каждый месяц, собирает вещи привычно и умело. Ну, вот всё собрано и аккуратно упаковано — любо-дорого посмотреть (Макс — аккуратный мальчик).
— Прощай, мамочка! — говорит Макс, стоя в дверях. — Ты меня больше никогда не увидишь! Ты выгнала меня из дому из-за копейки!..
Аделаида сломлена, у нее слезы на глазах.
— Максимушка... — говорит Аделаида. — Что ты такое говоришь? Ну успокойся, маленький, ну прости мамочку... Как мамочка будет жить без тебя?..
Макс — добрый мальчик: ему жалко маму, он вздыхает и отправляется распаковывать рюкзак.
Жанночка, — умиленно вздыхает Аделаида, — беги в школу, Максимка все правильно говорит, у тебя экзамены…
И Жанка отправляется в школу. А Макс остается. Ловить муравьёв. По две копейки за десяток.

ПРОКЛЯТАЯ ФИЗИКА (продолжение)

Ну и вот, ну и пожалуйста, и сразу было ясно, что это добром не кончится...
— А где ваша домашняя, Кондрашко?
— Я тетрадку дома забыла, Павел Петрович...
— Ай-яй-яй! — качает головой физик. — Неужели дома забыли? Какое несчастье...
Жанка краснеет, смотрит в пол, молчит. И весь клас отлично знает, что она врет, и физик знает, и Жанка знает, что он знает... Да если бы Жанна Кондрашко хоть раз в жизи выполнила домашнее задание по физике, она бы свою несчастную оранжевую тетрадку, при виде которой физик впадает в угрюмость, ни за что не забыла бы. Такое незабываемо! Напротив, она несла бы ее, прижимая к груди. О, это было бы собы¬тие, о котором наверняка рассказали бы в программе «Время». Кто ж не знает, что Жанна Кондрашко и физика — две вещи несовместные...
Физик вздыхает:
— Неужели, Кондрашко, вы до сих пор не уяснили, что ложь не украшает человека? Тем более девушку.
— Я, честное слово, дома забыла, Павел Петрович, — упорствует Жанка, и сама от себя приходит в ужас. Потому что чувствует, как губы у нее расползаются в нахальной улыбке.
— Нет, вы поглядите — она еще и улыбается! — выходит из себя физик. — Кондрашко, вы отвратительный человек, мне противно с вами разговаривать! Прекратите улыбаться!
А если не улыбаться, расплачется Жанка. А плакать нельзя — тогда еще смешнее будет. И Жанка не прекращает — стоит и улыбается.
— Да я решила, Павел Петрович... — как заводная, бормочет она. — Только тетрадку... дома... забыла... — И улыбается, улыбается.
— Ах, так?! — взрывается бедный физик. — Стукалов, будьте добры, сходите с Кондрашко домой за тетрадью.
— Да я сама... одна...
— Нет уж, сударыня! — гремит физик. — Меня не проведешь! Будете потом рассказывать, как вас машиной сбило или что у вас дома случился пожар...
Что тут говорить: было такое. Посылали Жанку за тетрадкой, а она уходила и не возвращалась. А потом рассказывала, что... Ну, всякие небылицы.
— Живо отправляйтесь!
Отличник Стукалов нехотя поднимается из-за парты. Другой бы не пошел, а Лешка — человек безответный, тихий. Жанка и Лешка бредут к двери, и в классе хихиканье начинается.
— Ну и парочка — баран да ярочка! — выкрикивает Юлька.
Десятый «Б» радостно грохает, глядя на большую, толстую Жанк у и маленького Лешку.
— Вам бы пожениться, какие дети пошли бы у вас впоследствии! — советует Анечка Виноградова.
Снова хохот.
— Ну, хватит, хватит, — улыбается физик. — Открыли тетради... Стукалов, присмотрите за Кондрашко, чтоб ничего у неё на этот раз не стряслось...
На улице мороз и солнце — день чудесный. Но Жанке не до того. Господи, ну почему все у нее не как у людей? Почему? И ещё Стукалов, этот отличник, этот маменькин сынок, эта «гордость школы», плетется рядом. Иуда. Поп Гапон.
Как ужасно и стыдно жить на свете! И никому ничего не объяснить... Что задачки не решаются, что мама ругает и ругает каждый день, а ласковые слова говорить давно разучилась, что школа надоела — до тоски, до отчаяния, что Володя не звонит, что Жанка — толстая, что все над ней смеются и что никому-никому на свете она не нужна...
— Стукалов, ты куда идешь? — зло спрашивает Жанка.
Отличник Стукалов удивленно взмахивает длинными белыми ресницами.
— К тебе...
— А зачем?
— За тетрадью...
— Ну и тупой ты, Стукалов! — кричит Жанка. — Иди отсюда, иди, доложи! Может, еще одну пятерку получишь! Нет никакой тетради!
Стукалов молчит и моргает.
— Ну чего уставился! Ничего ты не понимаешь... — всхлипывает Жанка. —Знаешь, как это, когда никто-никто на свете тебя не любит...
Стукалов молчит, моргает. Жанка поворачивается и уходит. «Дура, дура! — твердит себе Жанка. — Нашла, с кем разговаривать! Со Стукаловым, которого в жизни волнуют только две вещи: золотая медаль и Аня Виноградова...»
Жанка до вечера бродит по улицам и переулкам своего маленького, скучного городка, катается на автобусах. В школу не пойдешь — там физик. Домой тоже — там мама, у неё сегодня нет уроков. Что делать? Как жить? Непонятно.

ПРОКЛЯТАЯ ФИЗИКА (конец)

— Это что такое! — встречает Жанку Аделаида, но голос у нее не опасный. — Ночь на дворе, а тебя нет и нет, я уже и в милицию, и в морг звонила... Где тебя носит?
Жанка молчит тоскливо. Пусть с ней делают что хотят.
— Или ты думаешь, что если ты получила пятерку, то можешь делать что вздумается?! — несердито вопрошает Аделаида.
— Ка...какую пятерку?
— По физике, — улыбается Аделаида. — Молодец, девочка, что тут скажешь... Я рада, что ты взялась за ум. Но торчать допоздна в библиотеке... Кстати, что это за мальчик принес твой портфель?
Жанка молчит растерянно. Откуда она знает? Чудеса какие-то...
— У тебя что с ним, роман? — настораживается Аделаида.
— Что ты, мамочка...
— Смотри у меня! — строжает Аделаида.
Жанка подхватывает портфель, забивается в комнату. В портфеле обнаруживается новенькая общая тетрадка в клеточку. «По физике, ученицы 10 «Б» Кондрашко Жанны», — написано на ней аккуратным почерком. А на первой странице тем же почерком пять домашних задач. Сначала условие, потом решение. Решение, видимо, правильное, потому что внизу, под задачами, стоит маленькая красная пятерка...
Таким образом, двоечница Кондрашко Жанна получает по физике «пять», а отличник Стукалов Алексей — единицу...

ОТЛИЧНИК СТУКАЛОВ И ЕВРОПЕЙСКИЙ КУРЦХААР

Отличник Стукалов был единственным и любимым ребенком мамы, папы, двух бабушек, двух дедушек и тетки Наташи.
Вот он на давней, детской фотографии: маленький, светловолосый, в матроске и белых гольфиках с бомбошками, уши торчком, худенькое, прозрачное лицо с ясными голубыми глазами, которые выражают абсолютную ласковую покорность: «Мама, папа, дедушки, бабушки, тетя Наташа, как вы скажете, так и будет...»
Никаких забот не было с ним ни в детстве, ни в отрочестве. Аккуратный, прилежный, послушный ребенок. И конечно, в школе учителя на него нахвалиться не могли. Да и как не любить такого хорошего мальчика, как не ставить его в пример другим, не столь хорошим, которые носятся, сломя голову, дерутся, не слушаются, получают двойки! Ах, счастливый Стукалов, любимчик учителей!
«Знаешь, как это, когда ты никому не нужен!» — крикнула Стукалову двоечница Кондрашко и убежала, не дожидаясь ответа. Ей неинтересно было с ним разговаривать, с этим паинькой, занудой, подлизой.
Он с первого класса был такой.
В первом классе им сказали, что учиться надо хорошо. Он и учился. А списывать давать, сказали, плохо. Он и не давал. Такой послушный, что просто стукнуть его хотелось. И, бывало, стукали. Таким образом, выяснилось, что Стукалов вдобавок ко всему еще и рева.
А списывать все равно не давал, жадина.
Потом, когда Стукалов немного подрос, он кое-что сообразил, и списывали у него все, кому не лень, да поздно было: дружить с ним никто не хотел. Ну, в самом деле: разве можно дружить с человеком, которого тебе постоянно ставят в пример?
Так с первого класса Стукалов и был один. Поэтому в восьмом написали ему в характеристике, что человек он необщительный, замкнутый, в общественной жизни класса участия не принимает, друзей не имеет.
— Это, знаешь ли, не дело, — строго сказал папа, ознакомившись с характеристикой. — Ты уж попринимай в ней участие, в общественной жизни-то, последние два года, а то с такой характеристикой, сам понимаешь, в университет можно и не попасть. И никакие пятерки не спасут...
Стукалов пожал плечами.
— Глупости, конечно, — вздохнул папа, — люди всякие бывают, в том числе и необщительные. А то, что человек — общественник, вовсе не признак ума и порядочности, но кому докажешь...
— И друзей надо завести, — сказала мама. — Что ты всё один да один? Нехорошо это, странно.
Вообще-то друзья у Стукалова были. Вот, например, в первом классе он принес в дом хомячка Кику. Всего неделю не завтракал и купил. Жить стало веселее. Стукалову, во всяком случае.
Во втором классе у него появилась черепаха Муська. В третьем — кролик Буба. В четвертом Стукалов поймал улице старого лысого попугая-ару. То ли Ара улетел от хозяев, то ли его выбросили по причине старости. В пятом в доме прижился аквариум с рыбками. Всех своих зверей Стукалов очень любил и по людям почти не скучал. Звери были ласковыми, радовались, когда он приходил домой, и никогда не дразнились. Вот только Ара...
— Дур-рак! — вопил он, завидя хозяина, но в голосе его была радость.
И Стукалов не обижался: что ж поделать, если бышие хозяева обучили Ару только одному этому слову? Люди любят учить попугаев всяким глупостям.
А вот бабушки на Ару сердились.
И папа ворчал, что это не дом, а зоопарк.
В шестом появился уж, и это переполнило чашу терпения. Из-за ужа разбушевались не только бабушки, но и дедушки.
— Или мы, или они! — было сказано Лешкиным родителям. — Иначе ноги нашей тут не будет!
Лешка любил своих зверей. Но бабушек и дедушек он любил тоже. Он вздохнул и отнес друзей в школьный живой уголок, где все они отчего-то в скором времени умерли. Стукалов остался один.
От одиночества или пора пришла — Лешка влюбился в Анечку Виноградову. Была весна, шестой класс. Это случилось с ним впервые в жизни, и он, как положено (в книжках читал), проводил Анечку до подъезда, объяснился ей в любви.
Анечка Стукалова отвергла. Сказала, что в их возрасте никакой любви не бывает, а только дружба, но что все равно она с ним дружить не будет, потому что он ей не нравится.
— Почему? — спросил Стукалов, у него был пытливый ум.
— Потому что ты дурак! — сказала Анечка и убежала домой.
А на следующий день, конечно, весь класс обсуждал несчастную Лешкину любовь. То-то смеху было! Кто ж не знал, что за Анечкой семиклассники бегали! А тут на тебе — Стукалов, на которого не то что Анечка, а и обыкновенная девочка внимания не обратит. Но Лешка в этих тонкостях не разбирался, он поверил, что не любит его Анечка потому, что он глупый. Ну она же сказала: «Дурак!»
«Она права, — грустно думал Стукалов. — Ну и что, что я учусь на пятерки, это еще не доказательство, что я умный. На пятёрки все могут учиться, а умный — это...»
Он долго думал, что это такое, и в конце концов решил стать великим ученым. Ну уж тогда-то ясно будет, что он умный. Ведь не бывает так: ученый — и вдруг дурак!
Как известно, Лешка любил зверей. Другой бы в такой ситуации решил стать великим укротителем — ну, чтоб музыка, свет, полно народу, чтоб видели все, какой он сильный и смелый, и хлопали в ладоши. Тогда бы, может, и Виноградова одумалась. Ах, видно, и в самом деле Стукалов был глуповат: он не знал женщин. Да лучше б он спортом занялся, боксом или баскетболом!
Но никто не подсказал тогда Стукалову, что он на неверном пути, и за лето он одолел зоологию за седьмой класс, анатомию за восьмой и общую биологию за девятый, десятый (Лёшка решил стать биологом). В общем, все лето он читал и умнел, а в сентябре Анечку стал провожать домой девятиклассник Грачев, кандидат в мастера спорта по боксу. Наверное, он был очень умный.
Стукалов загрустил, стал совсем молчаливым. Именно тогда он и завел европейского курцхаара...
То есть однажды, несмотря на строжайший запрет бабушек, Лешка притащил домой злющего ободранного кота и заявил, что это редчайшая кошачья порода — европейский курцхаар.
В первый же вечер редкий кот ободрал обои в коридоре и всех исцарапал.
— На какой помойке ты его нашел? — ворчали бабушки. — Зачем он тебе нужен?
Лешка мрачно отмалчивался, но, когда курцхаара попытались выставить за дверь, сказал, что уйдет с ним вместе.
Лёшкино упрямство семью удивило и рассердило, к такому не привыкли, и решено было не потакать, а твердой рукой поставить зарвавшегося любимца на место: курцхаар был торжественно изгнан. Лешка оделся и ушел тоже. Было семь часов вечера. На улице лил дождь.
— Ничего, — вздохнул папа. — Одумается.
В восемь разведка в лице тетки Наташи, бегавшей и магазин, донесла, что Лешка и курцхаар сидят на подоконнике в подъезде. В девять один из дедушек отправился глянуть, нет ли чего в почтовом ящике, и не нашел ни ребенка, ни кота, отчего в доме произошло сильное волнение.
В десять их, однако, обнаружили этажом выше. Паршивец курцхаар, свернувшись калачиком, спал у Лешки на коленях, Лешка читал.
— Лешенька, ты есть хочешь? — жалостливо спросила одна из бабушек, как бы просто вышедшая погулять в подъезд.
— Спасибо, баба Дуня, — вежливо ответил внук. — Мы сыты. В одиннадцать из квартиры выглянул папа и сказал строго:
— Алексей, немедленно отправляйся спать!
— Ничего, папа, мы здесь посидим, — донеслось с подоконника. — Ты не волнуйся, нам хорошо.
В полночь мама заплакала и закричала на папу, что у ребенка переходный возраст — и в это время мальчику просто даже положено упрямиться, потому что он становится мужчиной. Он должен самоутверждаться, поверить в себя, а не то что некоторые, которые так всю жизнь и сидят на ставке младшего научного сотрудника и кандидатскую написать не могут!
— Знаешь, — задумчиво сказал папа маме, — в подъезде еще есть свободные подоконники, я, пожалуй, там переночую. И я прекрасно понимаю, почему мальчик в последнее время стал так нервозен, почему он пользуется любым поводом, чтобы сбежать из дому. Утром яичница, днем яичница, вечером яичница... Я неделю прошу некоторых, которые не только умудрились защитить кандидатскую, но и за докторскую принялись, пришить мне пуговицу на пиджак...
— Нет, это ни в какие ворота! — грохнул кулаком по столу один из дедушек. — Ребенок ночью, голодный, сидит в подъезде, а они...
— Просто черт знает что! — взвился второй дедушка.
— Нашли время скандалить, — поддержали бабушки.
С семьей Лешке повезло: это была дружная, большая семья, где ссорились редко, а если и обижали друг друга, то быстро мирились, потому что умели прощать.
Это была счастливая семья, где долго мечтали о детях, а их все не было. И когда, наконец, родился Лешка, долгожданный, вымоленный у судьбы, мама, папа, бабушки, дедушки и тетка Наташа, которая не сумела выйти замуж, объединились, стали стеной, чтоб оградить эту родную, от любого сквозняка грозящую потухнуть жизнь. Лешка родился слабеньким, много болел, о яслях и садике, понятно, и речи быть не могло, его нянчили и растили всем домом. Семь любящих нянек водили вокруг него хоровод — и отстояли, вырастили. В четыре он умел читать, в пять считал и писал. Чудо-ребенок, умница, ласковый, послушный мальчик. А потом, в школе, у него были одни пятерки. Так и жили, дружно и радостно, объединенные общей любовью к мальчику, главному в доме существу, хозяину всех взрослых душ.
И конечно, курцхаар был возвращен — раз ребенку так хочется.
Безымянный негодяй (ему даже имя не стали придумывать: в самом деле, не назовешь же это злобное чудовище Васькой или там Барсиком), самозванец с помойки ходил за Лешкой, как собака, и вот уже четвертый год бдительно охранял его от родных и близких, которых ненавидел лютой ненавистью. Его терпели, с ним смирились — ради ребенка, непонятно почему привязавшегося всей душой к паршивцу курцхаару.
Ах, мама, папа, бабушки, дедушки, тетка Наташа... Они любили Лешку, гордились его школьными успехами, загадывали ему счастливую судьбу, выбирали институт...
— Как он вырос!.. — шептались они. С грустью. С радостью.
— Ты уже взрослый, — говорили они ему строго.
Но вот ведь оказия: Лешка, недавно получивший паспорт, так и остался для них для всех малышом в матроске и белых гольфах с бомбошками.
Нет, конечно, они знали, что ему уже шестнадцать. А больше ничего не знали.
Ни про то, что Лешка давно любит Анечку Виноградову, а она не обращает на него внимания — и любовь эта стала унылой и привычной, как старая зубная боль.
Ни про то, что одноклассники вспоминали про Лешку лишь тогда, когда надо было списать, а все остальное время его будто и не было.
Ни про то, что в школу Лешка давно уже ходил, как на каторгу: скучал на уроках, по привычке учился и получал пятёрки — а зачем?
Ну, кончит он школу с золотой медалью, ну, поступит в университет... А дальше-то что?
Зачем, зачем все это, если ты один, всегда один, и единственный твой верный друг — европейский курцхаар?
«Знаешь, как это, когда ты никому не нужен?»
Ах, Кондрашка, глупая двоечница! Отличник Стукалов ничего не ответил.
Но он знал, как это.

ТОКСИКОМАН

С некоторых пор, заметила Аделаида, с Максом что-то происходит: ни подойти к нему, ни спросить ни о чем. Макс злится, огрызается! И бродит где-то допоздна.
Где он бродит?
И кушать мальчик стал плохо. И круги у него под глазами.
— Максимочка, у тебя головка болит, деточка? — спрашивает Аделаида.
— Отстань! — отвечает Макс басом. — Ничего у меня не болит.
А тут Аделаиде звонит подружка, тоже учительница, и говорит:
— Ты телевизор смотришь?
Аделаида не смотрит: она только что переспорила деда и выключила противный ящик.
— Быстренько включай на вторую программу! — командует подруга. — Там про токсикоманов передают...
Аделаида послушалась, включила — и нет теперь ей ни сна, ни покоя!
Теперь-то ей стало понятно, почему у Максима круги под глазами, почему он такой дерганый и в комнатке у себя запирается...
Потому что он токсикоман!
Боже мой, что же делать? Спасать, спасать надо мальчика, где он?
Мальчик приходит домой в полночь.
Паршивец! Негодяй!
Аделаида, ни слова не говоря, награждает его звонкой пощечиной.
— Где ты был? — кричит Аделаида. — Чем ты занимался?
Макс, так же ни слова не говоря, разворачивается и уходит, хлопнув дверью.
Три дня он живет у друзей. Три дня Аделаида тоскует, плачет в пододеяльник, подкарауливает его возле училища. Наконец Макс прощает.
Мир достигнут, ребенок водворен на место. Теперь самое главное: теперь его надо спасать. За три дня, что Максим был в бегах, Аделаида выяснила про токсикоманов все, что можно. Ужас... Ужас!
Макса надо вести к наркологу — единственный выход. Вечером, когда Макс в добром расположении духа сидит и в двадцать седьмой раз смотрит по ящику «Бриллиантовую руку», Аделаида решается.
— Максим, мне надо с тобой серьезно поговорить.
— Ну чего? — недовольно спрашивает Макс, не отрываясь от «Руки».
— Ты думаешь, я ничего не вижу? — со сдержанной страстью говорит Аделаида. — Ты думаешь, у тебя мама дурочка? Я понимаю, что с тобой происходит, Максим!
Макс замирает, под глазами у него мигом проступают фиолетовые тени.
— Ты про что? — спрашивает он деревянным голосом.
— А вот про это самое! — торжествующе отзывается Аделаида, чувствуя, что попала в самую точку. — Да, я все знаю!
Лицо у Макса становится злым и несчастным. Неделю назад Макса бросила девочка. И не то чтоб он теперь маялся от несчастной любви — все было еще хуже. Гораздо хуже. Ну, то есть попросту все ужасно было.
Неделю назад Макс пришел к ней в гости. Родителей, естественно, дома не было (ну, в общем, Макс знал, что их не будет, и знал, зачем шел). Он столько раз представлял себе, как это будет, и мечтал, и боялся, и друзьям сказал, что это уже было... Но у него ничего не получилось... Макс что-то такое бормотал, что он сегодня не в форме, а она потом всем рассказала, что Макс еще мальчик и ничего не умеет. Дура кривоногая, она много умеет!
— Отстань! — закричал Макс на Аделаиду. — Не лезь не в своё дело... — И кинулся к дверям.
Бегом, бегом отсюда! Оказывается, и дома уже знают, что Макс — неполноценный.
Аделаида ухватила сына за рубаху:
— Выслушай меня, это очень важно!..
— Пусти! Отстань!
— Ты погибнешь, Максим! — кричала Аделаида. — Я твоя мать, и я обязана тебя спасти!
— Отвяжись! — топал ногами Макс.
— Твоя губительная страсть доведет тебя до гроба! — бушевала Аделаида (Макс рвался к дверям). — Ты еще мальчик (на щеках у Макса появляются алые пятна), ты многого не понимаешь, у тебя организм слабый... Посмотри на себя в зеркало, какое у тебя лицо! У тебя безумные глаза, я все, все вижу! Этого не скрыть, и не отпирайся, я знаю, знаю, что ты — токсикоман...
Макс перестал вырываться и замер.
— Чего? — переспросил он. И вдруг захохотал истерически. — Ну, мам, ну, ты совсем уже...
— В общем, готовься, поедем к наркологу! — заключила Аделаида.
Увы, посещение нарколога принесло ей жестокое разочарование, и всю обратную дорогу Макс ржал и дразнил Аделаиду, что она только зря потеряла пять рублей (Макс согласился пойти к наркологу, разумеется, не бесплатно).
— Ну и ничего, — обрезала его Аделаида. — Для меня деньги — не главное. Для меня главное, чтобы вы росли здоровыми, скромными, честными людьми. Без всяких там отклонений.

ТОВАРИЩИ ПО НЕСЧАСТЬЮ

Конечно, трудно в это поверить, но у Жанки Кондрашко появился мальчик. В самом деле. Как это ни странно. Да, именно Стукалов, кто ж еще...
— С ним с тоски помереть можно, — пожав плечами, сказали Анечка Виноградова Юльке Ведро.
— Ну! — авторитетно подтвердила Юлька. — Он овца такая...
— Зато будет Кондрашке у кого списывать.
— Ради этого позориться... Он же на полголовы ее ниже!
— Ну, не на пол...
— Все равно смешно. Кондрашка бомба такая...
— Да ладно вам! — вмешался кто-то из мальчиков десятого «Б». — Жалко, что ли?
Девочки подумали и решили, что, в общем, не жалко. Пусть.
— Они счастливо нашли друг друга, — улыбнулась Анечка.
Но все-таки Виноградовой было неприятно. Несмотря на то что Стукалов был ей совершенно не нужен. А все равно неприятно. И даже немного обидно, если говорить честно. Ведь все знали, что Стукалов давно и безответно любит Виноградову. Именно ее. И вдруг — Кондрашка... А в шестом классе говорил Анечке, что будет любить ее всю жизнь. Вот и верь после этого мальчикам...
А было так: на следующий день после того, как Стукалов получил из-за Жанки единицу и отнес ее портфель, Жанка подошла к нему на последней перемене и предложила проводить его до дома.
Стукалов очень испугался и после уроков спрятался в туалете, потому что, хоть и получил он за Жанку единицу, ничего такого в виду не имел и по-прежнему преданно и безнадежно любил Анечку Виноградову. В туалете он находился долго, время от времени осторожно выглядывал в щелку. Но Кондрашка, как неумолимый рок, поджидала его с той стороны двери. Туалет был на втором этаже, Лешка хотел выпрыгнуть, но побоялся. А Жанка все стояла и стояла до тех пор, пока вконец отчаявшийся и потерявший надежду на спасение Стукалов не вышел.
Привет! — сказала Кондрашка. — Ты чего так долго?
— Я руки мыл, — ответил Стукалов и мучительно покраснел.
— Ну пошли?
Деваться было некуда, он пошел вслед за Жанкой в раздевалку.
— У тебя закурить есть? — решительно спросила Кондрашка, только они вышли из школы.
— С ума сошла? — растерялся отличник Стукалов. — Классная увидит.
Сигареты у него были. Стукалов уже год покуривал от несчастной любви. Но не в школе. И не у школы, разумеется.
— Тогда пошли к реке, — скомандовала Жанка, и они зачем-то побрели к замерзшей, спящей под снегом реке.
Там они сели на одной из скамеек, Жанка лихо сунула в рот сигарету.
— Ты ее неправильно взяла, — уныло сказал Стукалов. — Не тем концом…
Двоечница немного смутилась, но от намерения покурить не отказалась. Она неумело пускала дым в морозное солнечное пространство и молчала.
— Ну, чего? — спросил Стукалов.
— Знаешь что, Стукалов, — пробормотала Жанка, — давай дружить...
Стукалов глядел вдаль, за реку. Ах, если бы это не Кондрашка, а Анечка Виноградова сидела рядом с ним на скамейке!..
— Видишь ли, Жанна, — наконец выговорил он, — дело в том, что я люблю другого человека.
— Какого еще человека? — мрачно сказала Кондрашка. — Это Виноградова, что ли, человек!
Стукалов глянул исподлобья, встал и пошел прочь.
— Стукалов!— жалобно позвала Жанка. — Ну чего ты! Ну, извини, я больше не буду. Честное слово, Стукалов.
Стукалов оглянулся и спросил хмуро:
— Чего не будешь?
— Разрушать твои юношеские иллюзии, — вздохнула Жанка. — Ну не уходи. Знаешь, Стукалов, я тоже... люблю одного человека... А он не звонит. Понимаешь?
И вот с того самого дня, когда Жанка привела Лешку к заветной скамейке у реки и все ему рассказала, они стали держаться вместе. На переменах. После уроков. По вечерам. Они бродили по городу, грелись в подъездах. И все время разговаривали. Кому, кроме Стукалова, могла Жанка рассказать о том, как любит она театр? Кому, кроме Кондрашки, мог Лешка поведать о только что прочитанном, тем более что читал он не приключения и фантастику, а заумные книги по любимой своей биологии.
Никому.
Кто еще сказал бы Жанке:
— Да брось ты, он еще позвонит! Или сама позвони — вдруг он телефон потерял?
Кто еще сказал бы Лешке:
— Между прочим, вчера на химии Виноградова на тебя так поглядела...
Никто. Кому они нужны...

РЫЖИЙ ЩЕНОК

Пришла Жанка из школы и у порога споткнулась о ведро, И кто его тут оставил?
— Мама, я по литературе пятерку получила! — похвасталась она, снимая пальто. — Ты мои тапки не видела?
— Я все вижу! — отозвалась Аделаида таким решительным и мрачным голосом, что внутри у Жанки заныло от предчувствия беды. — Я вижу, что твоя собака опять ощенилась, а ты мне зубы заговариваешь. И нечего ведро пинать, оно тебя, голубушка, дожидается!
За окном стоял веселый солнечный зимний день. Помимо погоды, хорош он был еще и тем, что сегодня впервые в жизни мальчик пригласил Жанку в кино. Жанку, а не Анечку Виноградову!.. И вот, несмотря на такой праздник, на душе у Жанки вмиг потемнело и по спине пробежал озноб.
— Живо переодевайся и принимайся за дело, — скомандовала Аделаида.
— Мамочка... — пролепетала Жанка.
— Я тебя сразу предупреждала! — пресекла ее Аделаида. — не устраивай трагедию, ничего тут такого нет. Хватит из квартиры собачий питомник устраивать, тебе учиться надо, а не со щенками возиться.
— Мамочка, не надо, пожалуйста... Я не буду с ними возиться… — Без разговоров! — твердо произнесла Аделаида. — В жизни надо уметь все и не распускать нюни по пустякам. Я не хочу, чтоб моя дочь выросла кисейной барышней. Всегда щенков топили, никто еще от этого не умер.
— А они умирают.
Аделаида взглянула на свою глупую добрую дочку и вздохнула: каково-то ей в жизни придется... Аделаиде было жалко её до слез, но она понимала, что уступать нельзя. Уступать нельзя никому никогда, тем более детям. Детей надо в строгости держать, чтоб слушались, а то они на шею сядут.
— Они еще маленькие, — мягко сказала Аделаида, — ничего не понимают, им не больно будет... Ну подумай сама, кем они вырастут. Бездомными собаками, вечно голодными, побитыми...
— Ну и что, мамочка! Ну и что! Пусть беспризорные, зато жить будут!
— Не жить, а мучиться, — вздохнула Аделаида.
— А ты у них спрашивала, как им лучше — умереть, чтоб не мучиться, или мучиться, но жить?!— закричала Жанка. — Не буду, не буду их топить! Да какое ты имеешь право... Они твои? Это ты их родила? Какое ты имеешь право решать!
— Не мели глупостей!
— Это Тобик их родил! — закричала Жанка. — Ты у него спросила? А если б нас с Максимкой у тебя утопили?!
— Жанна, прекрати истерику! — возмущенно скомандовала Аделаида. — Ты говоришь, как дурочка. Они собаки, они привыкли к тому, чтоб их топили. Живо бери ведро!
— Нет! — закричала и заплакала Жанка.— Не буду, мамочка не надо!
Но Аделаида, сопровождаемая радостно потявкивающим и размахивающим хвостом Тобиком, уже принесла корзинку, в которой попискивали шесть разноцветных шерстяных комочков, и один из них вложила в Жанкину руку.
Щенок был рыжий, теплый и такой крохотный, страшно было его в руке держать, он ерзал на ладони, открывая розовый беззубый рот, а Жанка, будто окаменев, смотрела на него, такого живого, не знающего, что ему сейчас умирать.
Аделаида набрала в ведро воды и поставила перед дочерью.
— Ну?
— Не надо, ма... мочка...
— Живо! — приказала Аделаида.
Жанка, как автомат, послушно реагирующий на команды человека, разжала пальцы, в ведре булькнуло, и щенка не стало.
— Ну... вот видишь... — сказала Аделаида и замолчала.
Жанка медленно опустилась и села на пол рядом с ведром. Она тоже молчала и смотрела на Аделаиду огромными и совершенно пустыми глазами.
— Жанна... — позвала Аделаида, испугавшись взгляда дочки. — Жанночка, ты чего?
— Ничего.
— Встань, встань быстренько, пол холодный, простудишься...
— Пусть.
Перепуганная Аделаида подхватила дочь под мышки, потянула вверх.
— Уйди, — пробормотала Жанка, — не тронь меня...
— Успокойся, успокойся, — жалобно просила Аделаида, мы больше не будем их топить, пусть, пусть... Только успокойся…
— Хорошо, — сказала Жанка и встала. — Где пальто...
— Сейчас, сейчас... — Аделаида торопливо натянула на дочь пальто. — Иди погуляй...
На улице по-прежнему сияло ясное зимнее солнце, на горке верещали малыши, радостно спихивая друг друга вниз, за домом на углу ждал Жанку Стукалов с билетами в кино. Но маленький рыжий щенок тихо лежал на дне ведра, для него ничего этого уже не было — ни зимы этой, ни солнца, ни жизни. Он умер. На самом деле. Еще несколько минут назад он был живой, тёплый, готовый жить. Но Жанка утопила его.
Ей мама велела — она и послушалась. Ведь дети должны слушаться родителей.

БИЗНЕСМЕН

Аделаида брякала на кухне кастрюлями. Жанка, раскрыв какой-то учебник, пялилась в заоконную тьму, как всегда, о чём-то мечтая. Дед, закончив очередную главу своих мемуаров, заперся в кладовке и теперь сам себе читал ее вслух бодрым, решительным голосом. Глава называлась «Последний поход Хвостатого».
— «…Воспользовавшись рассеянностью конвойного, Хвостатый вырвался и быстро побежал по насыпи, — краем уха слушала Жанка, — но был немедленно сражен пулей недремлющего бойца Федорчука...»
Тихий, спокойный домашний вечер. И вдруг раздается телефонный звонок, Аделаида берет трубку, говорит недовольно:
— Алло... — и сразу, без перехода, начинает громко плакать. — Где?! — кричит она в трубку. — Когда? Боже мой, боже мой!.. Собирайтесь! — приказывает она Жанке и деду, бросив трубку мимо телефона, плача навзрыд.
— Ну что там еще? — выглядывает из кладовки недовольный дед. — Куда собираться?
— Скорее! — Непослушными, трясущимися пальцами Аделаида пытается застегнуть пуговицы. — В больницу... Боже мой! Максимку убили...
И вот ни вечера этого тихого, домашнего уже нет, ни дедовых воспоминаний о доблестном прошлом, ни Жанкиных мечтаний о будущем, а есть темные зимние улицы, по которым, плача, бегут дед, Жанка и Аделаида в больницу. Максимку убили... Как страшно, какая тоска... Жанка мчит, не чуя под собою ног, и нет сейчас для нее человека роднее, чем брат ее Максим. Ни обид, ни ссор не помнит она, и ничего ей не надо, а только пусть брат будет живой.
— Макся, Макся, не умирай, пожалуйста! — зовет его Жанка давно позабытым детским именем.
Они врываются в больницу.
— Где он?! — кричит Аделаида. — Где мой сын?!
Макс, белый-белый, с закрытыми глазами, лежит на коричневой клеенчатой кушетке. Стены, пол, потолок вдруг туманятся, начинают медленно и страшно кружить у Жанки перед глазами, а когда она приходит в себя, то выясняется, что она лежит на той же самой кушетке... А где Макс?
А Макс сидит у нее в ногах. Абсолютно живой, с огромной шишкой на лбу, с фиолетовыми синяками под глазами, справа поменьше, слева побольше. Кто его?
— И за сколько ты их продавал? — слышит Жанка чужой неприятный голос.
— За рубль... — мрачно отзывается Макс. Жанка садится и видит молодого милиционера. Ничего не понятно. Зачем он тут? И почему грудой на столе измятые пачки сигарет, белые, с красным кругляшком посередке?
— А стоят они сколько? — нехорошо усмехается милиционер.
Макс уныло молчит.
— Немедленно прекратите измываться над ребенком! — кричит Аделаида. — Вы что, не видите, в каком он состоянии!
— Он не ребенок, — недобро усмехается милиционер, — а спекулянт. Купил сигареты за сорок копеек, а продавал за рубль. Где купил?
— В Москве... — шелестит Макс.
— А что ты там делал, в Москве?
— На концерт ездил, с училищем...
— Вы чем тут занимаетесь?! — взрывается Аделаида. — Его чуть не убили, а вы, вместо того чтоб убийц искать...
— Спокойно, гражданка, — пресекает милиционер. — Я сам знаю, что мне делать. Детей своих воспитывайте, а меня не надо. А то вырастят спекулянтов...
— Как ваша фамилия? — грозно спрашивает Аделаида. — Я жаловаться буду. Тоже мне милиция!
— Ада, тихо! — вмешивается дед, лицо у него озабоченное. — Полковник городского комитета госбезопасности, — представляется он милиционеру. — В отставке. Вы, сержант, у кого служите?..
Через час все дома.
— Негодяй! — стучит кулаком дед. — Спекулянт! В тюрьму захотел?
Макс сидит с хмурым лицом, даже не огрызается. Молчит и Аделаида, боится заступиться. Лучше деда не злить, а то не станет выручать Максимку из переделки.
— Вот срок дадут, — пророчествует дед, — попрыгаешь! Опозорил меня на весь город! Мамочкино воспитание. Ничего, там тебя перекуют. Там умеют!..
Макс пускает слезу, шмыгает носом.
— Поплачешь, поплачешь еще! — торжествует дед. — Это тебе не над дедонькой измываться...
— Я больше не буду, — плачет Макс.
— Живо спать! — рявкает дед.
Жанка его никогда таким не видела. Будто и не дед это, а чужой какой-то человек со страшными глазами. Макс беспрекословно подчиняется.
— Спокойной ночи, дедонька, — тихо говорит он и уходит в свою комнату.
По ящику детектив крутят, но Макс на эту тему и не заикается…
Жанке его жалко, так жалко, что, выждав, пока все лягут, она на цыпочках прокрадывается в комнату брата. Макс не спит.
— Ну чего тебе? — спрашивает он.
— А вдруг тебя посадят...
Макс крутит пальцем у виска.
— Я несовершеннолетний, ясно?
— А дедушка говорит…
— Кого ты слушаешь! Это он так, запугивает! А потом, если за такое сажать, то всех посадить придется.
— Почему всех? — удивляется Жанка.
— Потому что каждый делает свой бизнес. Все спекулиуют.
— Ну уж не все! — горячо протестует Жанка.
— Я про умных говорю, — поясняет Макс — А у дураков просто голова так устроена, что они не соображают, что надо делать, чтоб разбогатеть.
— Сам ты глупый! — обижается за дураков Жанка. — Просто для многих людей деньги не главное. Потому что...
— Ой, ну не надо! — морщится Макс. — Мне все это еще в школе объяснили. — И с сожалением глядит на сестру.
Всё, что может сказать эта дурочка, Макс знает. Потому что у неё и денег никогда нету, а если и появятся, то ненадолго, она сразу все спускает, копить совсем не умеет... Максу вдруг становится ее так жалко, что хоть плачь. Как же она жить будет, дурочка?
— Хочешь, что-то покажу? — шепотом говорит Макс. Поклянись, что никому! — И лезет под кровать, охая и постанывая.
Все-таки его здорово сегодня отделали. А еще друзья называются. Не хочешь курить приличные сигареты — не покупай, никто ж тебя не заставляет. Кури плохие, за свою цену. А то размахались!
Из-под кровати он появляется довольно скоро, в руках у него банка из-под кофе.
— Ой, какая красивая! — восхищается Жанка. — Я такой и не видала...
— И не увидишь, — ухмыляется Макс и открывает банку, вытряхивает на одеяло деньги. Десятки, двадцатипятирублевки, пятидесятки...
— А это что? — удивленно спрашивает Жанка.
— Ну, возьми, погляди, — великодушно разрешает Макс. Внутри у него горячо от жалости к сестре, которая, оказывается, сторублевку ни разу в глаза не видела. Есть же люди такие...
— Максимка, — шепчет Жанка, — это чье?..
— Мое, — с гордостью отвечает Макс.
— Откуда?
Макс смотрит весело и молчит. И чем дольше он молчит, тем испуганнее у Жанки лицо.
— Ты что... Ты это... украл?
Макс хохочет:
— Что я, тупой — красть? За это точно посадят!
Макс деньги не крадет. Он их копит. В красивую банку из-под кофе собираются пятачки за моль, двушки за муравьем, сдача от походов в магазин, выклянченные у Аделаиды трешки и пятерки — Макс и не думает их тратить на всякие там кино и дискотеки...
Главное, понять, что в этом деле нет мелочей, не брезговать медью, не швыряться серебром. Медяшки мгновенно превращаются в десятчики, пятнадчики, полтинники, а серебро — и глазом моргнуть не успеешь — в бумажные деньги...
— А куда тебе столько? — удивляется Жанка.
Дура! Вот же дура, честное слово.
— На машину коплю, поняла?
Поняла она, как же.
— Тебе что, автобусов не хватает?
Максу становится скучно, он аккуратно складывает свое сокровище в банку.
— Вот ты и будешь всю жизнь на автобусах ездить, — сердится он на глупую сестру. — А я через два года «Москвича» куплю.
— Да тут же ездить-то негде... — вздыхает Жанка. — Городок в табакерке…
— А я его не чтоб ездить куплю. Я возить буду. По городу — трояк, а на озера — пятерка.
— Зачем?
— «Волгу» куплю. В нее больше народу влезет. Знаешь, сколько у меня денег будет!
Ну, в общем, зря он затеял этот разговор, где ей понять...
— Ладно, — хмурится Макс, — иди, я спать хочу.
— Подожди, — говорит Жанка, и ее круглое глупое лицо отражает усиленную работу мысли. И чего зря старается, все равно ни до чего не додумается!
— Значит, ты копишь на машину?
— Ну.
— А машина тебе нужна для денег?
— Ну.
— А деньги на новую машину...
— Ну.
— А новая машина — чтоб денег стало еще больше?
— Ну, — утомленно кивает Макс.
— Ну, а эти-то деньги, от новой машины, тебе для чего?
— Как это для чего? — не понимает вопроса Макс, да вдруг и сам задумывается. Он думает долго и сосредоточенно.
Жанка терпеливо ждет. Так ни до чего и не додумавшись, Макс сердито взглядывает на сестру.
— «Для чего, для чего»... — говорит он сварливо. — А чтоб были!

ПОДАРОЧЕК

Ну, не понравился Аделаиде Леша Стукалов — и все тут! Несмотря на все свои круглые пятерки. Нет, нет и нет, и не уговаривайте!
Мужчина должен быть здоровым, жизнерадостным и по дому всё уметь, а этот?.. Замухрышка какой-то. Придет, скажет «здрасте», забьется в угол и молчит, слова из него не вытянешь. И ни тебе розетку, ни кран починить, не говоря уж про бачок на унитазе...
А за столом как он себя ведет? Мужчина должен есть много и радоваться, а он поковыряет что-то там вилкой — и всё. «Благодарю вас, было очень вкусно...» А сам и не съел ничего. Язвенник, что ли? Откопала Жанка подарочек. У всех мальчики как маль чики, а у нее... Нет, не надо Аделаиде такого. Ну а кроме того, Аделаида давно уже решила, что ее Жанка выйдет замуж военного.
Военный — это хорошо, надежно: и материально дочка будет обеспечена (военные много зарабатывают), и управу, если что, на военного найти можно (пожаловаться в часть, начальники его живо приструнят, у них там дисциплина). В общем, здоровая, крепкая семья.
Аделаида хмурилась, вздыхала, жаловалась подругам, что Жанка, дурища, откопала себе невесть что...
Подруги согласно качали головами. У них тоже были дети, и они тоже мучились с ними...
Однажды Аделаидино терпение кончилось, и она прямо сказала дочери:
— Ты что, получше ничего не могла найти?
А Жанка ответила:
— Как тебе не стыдно, мама...
Чего-чего, а уж такой наглости Аделаида не ожидала. Он даже растерялась поначалу.
— Жанна... Ты что такое говоришь? — испуганно спросила Аделаида, но быстро пришла в себя, и голос ее окреп. — Ты с кем это так разговариваешь, паршивка?! Ты кого это стыдишь?! Чтоб ноги его больше здесь не было, хлюпика этого! А если я еще тебя с ним увижу...
И действительно, хлюпик исчез, больше Аделаида дочку с ним не видела.
Более того, дочь взялась за ум, стала целые дни пропадать в библиотеке, заниматься.
Ах, наивная Аделаида, ей и в голову не приходило, что Жанка ослушается... Все было очень просто: ни в какой не в библиотеке торчала Жанка, а у Лешки.
Надо сказать, что многочисленная Лешкина семья от этой толстой, неуклюжей девочки тоже в восторг не пришла и тоже считала, что любимец достоин лучшего. Но, решив про себя, что первая любовь редко бывает последней, волноваться и принимать меры не стали: ну, выбрал Лешенька себе такую и девочку, ну, гостит она каждый день до вечера, а что, лучше было бы, если бы они по городу шлялись? Тут хоть на глазах, под присмотром. Короче говоря, в старом двухэтажном доме из красного кирпича, где на первом этаже жили Лешка с родителями и бабушка с дедушкой по маме, а на втором — бабушка с дедушкой по папе и тетка Наташа, Жанка вполне прижилась, и даже бандит курцхаар относился к ней со сдержанным равнодушием, что при его-то характере можно было истолковать как откровенное дружелюбие.
Потому и не видела Аделаида свою дочь с нежеланным хлюпиком: при всей своей проницательности видеть сквозь стены она все-таки не могла.
Но такая уж несчастливая была у Жанки планида: хоть никогда не провожал Стукалов Жанку до самого дома (в целях конспирации они расставались за квартал от опасной зоны), дело было вечером, в темноте, а, однако, углядел их Макс (плюс ко всем его многочисленным достоинствам у него отличное зрение).
— Мам! — жизнерадостно заорал он с порога. — А наша Жанка с этим задохликом целуется!
— Как целуется? — обомлела Аделаида.
— «Как, как»! Взасос! — сказал Макс и заржал.
Ну, ясное дело, получила Жанка, явившись, ремня!
— Развратница! — бушевала Аделаида. — На виду у всего города! С этим дохляком! С бациллоносителем этим! Я в школу, я в милицию, я к родителям его пойду!
Мамочка, не надо... — плакала Жанка. — Я больше не буду…
— А он и губу раскатал, и рад! — Аделаидины глаза сверкали гневио. — Конечно, какая дура с ним еще целоваться будет, с язвенником!
— Ада, ты можешь так не орать? — осторожно заступился дед. — Все соседи слышат...
— Не заступайся! — взвилась Аделаида. — Я знаю, с кого берёт пример эта распущенная девица, я знаю, кто всю жизнь бабушке рога делал! Дедушкина внучка! У, распутница! И это в то время, когда кругом СПИД!
— Мам, СПИД через поцелуи не передается, — вмешался Макс.
— Замолчи лучше! — в порыве гнева осекла Аделаида. — Он через все передается. Нашла с кем целоваться! Он же больной, насквозь больной, ты же с ним всю жизнь мучиться будешь, и дети у вас будут язвенники! Вот подлец!
— Мамочка, не говори так...
— Буду! Именно расчетливый подлец! — И так вдруг все ясно стало Аделаиде, что она ахнула: — Ты думаешь, ты ему нужна? Он же на нашу жилплощадь метит! А ну, живо говори его адрес, я этого так не оставлю...
Аделаида решительно натягивает пальто.
И вот что удивительно и непонятно: Жанка адрес не сказала. И хоть бы соврала, что она его не знает, так нет, прямо так и заявила:
— Не скажу.
Как ни билась с ней Аделаида, какими карами ни грозили, как ни хлестала по щекам, Жанка плакала, но стояла на своем.
— Тебе же хуже! — грозно предупреждала Аделаида и сняла бесполезное пальто. — Я завтра в школу пойду, я ему там устрою!
И тут случилось ужасное: Жанка, послушная дочка, вдруг сказала тихо:
— Только попробуй!
Аделаида замерла, растерянно взглянула на дочь. Жанка уже не плакала.
— Если ты туда пойдешь, я жить не буду, — все тем же тихим, незнакомым Аделаиде голосом сказала дочь. Лицо у нее было спокойное и чужое.
И вот, хотя уже столько лет прошло, Аделаида это лицо сразу узнала: с таким лицом когда-то, давно, Жанкин отец сказал Аделаиде: «Прекрати мною командовать. Или я уеду». Аделаида ему не поверила: он тихий был, ласковый и очень их всех любил — Жанку, Максимку, Аделаиду. Но уехал. Упрямец.
Аделаида смотрела на дочь и плакала от обиды и отчаяния на странную эту, непонятную и мстительную жизнь. Сколько билась с ней Аделаида, исправляла, переделывала людей! Все бесполезно. Это только говорят, что все зависит от воспитания. Глупости, ничего от него не зависит. Уж Аделаида ли не вос¬питывала Жанку и Максимку, уж она ли не вышибала из них папочкин отвратительный характер, чтоб духу его не было, чтоб и не вспоминать, — и что? Вот стоит дочка (никогда, никогда она Аделаиде перечить не смела), смотрит исподлобья отцовскими голубыми глазами и говорит то же самое: чтоб не смела Аделаида ею командовать, а то она уйдет, исчезнет, жить не будет...
Проклятые гены, кто их выдумал! Никакие ежовые рукавицы против них не помогут.
Выросла дочка.

ИЗ ПРОШЛОГО ВРЕМЕНИ

Макс мылся в ванной, а Жанка вошла и уставилась мрачными, решительными глазами (в ванной и уборной дед тоже задвижки посрывал).
— Ну чего приперлась! — завопил Макс, прикрыв ладонью наготу. — Не видишь, я голый?
— Если еще будешь следить и доносить, — сказала ему Жанка, — то получишь у меня.
— Сама получишь! — безмятежно отозвался Макс. — Иди отсюда, к ханурику своему в ванную заходи. Ни слова не говоря, Жанка взяла с полки только начатую пачку стирального порошка и высыпала брату на голову.
— Совсем, что ли, двинулась?! — взвыл Макс и полез из ванны.
Они сцепились, но Жанка изо всех сил толкнула худого, длинного Макса, он поскользнулся, всплеснул руками и спиной плюхнулся в ванну — могучая пенная волна окатила победительницу Жанку, и она ушла, оставляя за собой цепочку следов.
— Тра-та-та, тра-та-та, — надрывался из ванной Макс. — Дура недоделанная!!!
— Молчать! — гаркнул дед, оторвавшись от телевизора, и пошёл пятнами. — Ада, ты слышишь?!
— Слышу, — печально отозвалась Аделаида; она сидела на кухне и смотрела в стену. У нее больше не было сил бороться и воспитывать. — Не обращай внимания, дедушка, дети просто поссорились…
Жанка сбросила мокрую одежду прямо на пол, завернулась в одеяло и уставилась в темное окно.
Как все-таки странно устроена жизнь: ведь раньше Жанка и Максимка любили друг друга, ходили, держась за руки, просто не-разлей-вода... Жанке было пять, а Максимке четыре.
По воскресеньям папа с мамой надевали на них одинаковые серые шубки, валенки с калошами, завязывали у них на спине клетчатые кусачие шарфы, торжественно вручали им санки и отправляли гулять на горку Берендейку, которая начиналась прямо во дворе и плавно уходила аж до самой реки. Жанка и Максимка, немножко поспорив, кто сядет впереди, оседлывали санки и с визгом неслись вниз, а накатавшись, принимались играть в Зойку и Райку. Зойка и Райка были соседки, одна — продавщица, а другая — скандалистка.
— Райка, что у вас там дают? — грубым голосом спрашивал Максимка.
— Дак ничего не завезли, Зой, ничего не завезли, — пищала Жанка.
— Как это не завезли?
— А так это!
— А не завезли, так получай! — выкрикивал радостно Максимка и толкал Жанку в сугроб — и падал сам.
Они долго и весело возились в сугробе, кормя друг друга снегом.
Иногда папа брал лыжи и сопровождал их. Тогда было с веселее. Они ловили папу, связывали шарфами, садились него верхом.
— Сдаешься? — верещал Максимка.
— Сдаюсь, — соглашался папа и вдруг вырывался, стряхивал их в снег, кричал:
— Попались, которые кусались!
Жанка и Максимка визжали от восторга, папа хохотал, доставал их из сугроба, целовал в холодные, мокрые носы, а и том они вместе искали во взбаламученном снегу потерявшиеся галошки с огненно-красными пастями... Все это было, было когда-то: и полеты на санках с огромной горы Берендейки, страшные истории вечером («Девочка-девочка, не выходи дому, по городу ходит красная тетка!» А красная тетка вдруг ка-ак выскочит из шифоньера, ка-ак крикнет: «Отдай моё сердце!»), и общие игрушки... А потом все это исчезло неизвестно куда, игрушки поломались, потерялись, забылись, папа развелся с мамой, гора Берендейка стала маленькой...
Когда папа и мама разошлись, они объяснили своим детям, что Максимка теперь будет жить с папой в Крыму, а Жанка останется с мамой...
— Нет! — ревели Жанка и Максимка. — Не хотим, мы вместе хотим! — и цеплялись друг за друга — не растащить.
— Не поеду, не поеду, не поеду! — кричал Максимка. — Я с Жанкой буду!
Но их не слушали, растаскивали, давали шоколадки...
А однажды папы и Максимки не стало, и мама сказала, что всё кончено и что теперь они будут жить у дедушки и у них будет другая фамилия — Кондрашко, как у дедушки. Жанка не хотела другую фамилию и плакала. Мама тоже плакала и говорила, что папа плохой, отнял у них Максимку... А Жанка не могла понять, как это папа плохой, если он такой хороший?
Жанка и мама жили у дедушки и скучали по Максимке. У Жанки выпали молочные зубы, она пошла в школу, научилась писать и писала на всех бумажках: «Максимка, Максимка, Максимка», а потом, когда выучила все буквы, тайком от мамы написала письмо: «Милый папочка, ты хороший, возвращайся скорей с Максимкой, без вас плохо». Письмо шло долго, целый год, но наконец папа получил его и приехал. И опять Жанка с Максимой катались у него на плечах, и хохотали, и радовались, что опять они все вместе. Максимка был загорелый, коричневый и тоже беззубый, потому что его там шоколадом закормили, чтоб не ревел и не просился домой.
Вечером Жанка и Максимка прыгали и кувыркались на маминой кровати с панцирной сеткой — это еще с прежних времён было у них любимое развлечение, за которое им очень сильно попадало. Но сейчас никто их не одергивал , папа с мамой все разговаривали, закрывшись на кухне, всё курили. Максимка с Жанкой так и уснули на маминой кровати, не дождавшись, когда они кончат, а утром папы уже не было... Мама сказала, что у него теперь будет новая жена, а Максимка вернулся насовсем и тоже теперь будет Кондрашко.
Папа писал им письма и присылал посылки ко дню рождения Но чем старше они становились, тем реже приходили письма и посылки. А потом и вообще пропали. Мама сказала, что у папы есть другие, новые дети, а про старых он позабыл Жанке обидно было, она написала папе письмо, где просила папу о них не забывать. Но папа не ответил. Жанка привыкла, что папа забыл их, и уже не обижалась, и уже сама забыла, что когда-то у них был папа. И что они с Максом дружили когда-то...

ПРОЩАЙ, ДОКШИЦЕР!

Макс продал Альфу. За пятьсот рублей.
Утром в доме теперь тихо-тихо, соседи спят спокойно и видят замечательные, непуганые сны. Правда, у Макса есть другая труба, дешевая, но играть на ней ему неохота.
Аделаиду вызвали в училище и долго жаловались: такой был способный, такой был прилежный Максим Кондрашко, первый ученик, надежда и гордость! И что с ним стряслось? Уроки не учит, оркестр прогуливает, на занятиях, правда, сидит и пишет, но тут как-то кто-то догадался заглянуть, что он там пишет... Так он, можете себе представить, уравнения решает...
— Какие еще уравнения? — не поверила Аделаида. — Он математику терпеть не может!
Максовы уроки по алгебре и геометрии с грехом пополам всегда Жанка выполняла.
На вопрос, какие еще уравнения, в училище ответить не смогли, потому что за странным этим занятием застукали Макса на уроке по музлитературе, а старенькая музлитераторша в математике не разбиралась. Таким образом, что это за уравнения, так и осталось тайной, ибо Макс всё отрицал.
— Никаких уравнений я не решал! — твердил он. — Просто в «морской бой» играл...
Макс пообещал исправиться, но так-таки и продолжал прогуливать. И в «морской бой» продолжал играть. Причем, не только в училище, но и дома. Утром и вечером сидел Макс над толстой тетрадкой в клеточку и строчил, строчил...
— Опять «морской бой»?! — бушевала Аделаида. — Совсем уже рехнулся.
— Отстань!— кричал Макс, прикрывая тетрадь.
На самом-то деле никакого «морского боя» не было. На самом-то деле Макс действительно решал уравнения. Самые обыкновенные, за шестой класс. Только это была тайна.
Макс уже догадался, что совершил в жизни крупную ошибку: вся эта музыка — глупость и никаких перспектив.
Ну, кончит Макс музыкальное училище, ну, поступит консерваторию, ну, и ее кончит... А дальше что? Так всю! жизнь и дуть в трубу?
Но Макс, как известно, был умный и ни с кем своими новыми мыслями не поделился. Пусть все думают, что все по-старому, чтоб не приставали. Зачем нарываться на скандал? Ведь просто жизни дома не будет, поделись Макс с Аделаидой.
Ах, детство, ах, глупости!.. Просто в пионерском лагере был духовой кружок, а Максу было десять. Ну кто ж в десять лет, увидев огромный, блестящий геликон, не придет в восторг и не захочет туда дунуть? И пошло, и поехало, а главное, все Максу давалось легко, все получалось, и руководитель нахвалиться на него не мог, говорил, что Макс — будущий Докшицер. Макс слушал, распустив уши. Ах, сколько лет потеряно на глупости, детские забавы!
А теперь Макс вырос и понял, кем он должен стать, да!
Главное, никому ничего не говорить, пересидеть, дождаться лета, а тогда... О, тогда он знает, что делать. Он уедет. Потому что в этом паршивом городишке и учиться-то негде деловому человеку. Он уедет в Москву, куда ж ещё. Не надо слез, он не пропадет, он не мечтатель там какой-нибудь, он уже все разузнал. Он поступит, поступит. Ну и что, что он к математике не способен! Зато у него стальная воля, он осилит, он вызубрит эту математику от и до, он научится решать все эти идиотские уравнения со всеми этими идиотскими неизвестными.
Макс решает, решает — утром, вечером, в училище. Потому что Макс заберет документы из училища и будет поступать в финансовый техникум.
Финансовый техникум — это достойно. И перспективно, между прочим.
А на трубе пусть себе Докшицер играет. Да. Раз ему делать больше нечего.

ПРО ЛЮБОВЬ

Ау, Володя, где ты? Как живешь? Что Москва — стоит? Радует глаз?
Это только кажется, что Жанка любит Лешку и о тебе забыла. На самом деле она по-прежнему любит тебя, только тебя.
То есть нет, Лешку она тоже любит. Как брата. Ну и что, что они целуются? В их возрасте все целуются, так положено.
А кто не целуется, на того пальцем показывают и говорят, что он неполноценный. Надо быть как все, чтоб над тобой не смеялись. Вот появился у Жанки Стукалов — и уже не так заметно, что она толстая и неуклюжая. И даже Смирнов из параллельного ее однажды танцевать пригласил. Правда, она всё равно наступила ему на ногу. Вот появилась у Лешки Жанка, и никто из девочек уже не говорит, что он маленький и зануда. А Виноградова даже на день рождения его позвала. Причём без Жанки. Но он без нее не пошел, хоть Жанка его и уговаривала.
Лешка и Жанка целуются и делают вид, что это любовь. Но это они придумывают. Это от испуга они придумали любовь и спрятались там от всех, как в крепости. От родителей, от одноклассников — от всех, кто может обидеть, посмеяться...
Давным-давно Лешка и Жанка не говорят друг другу о Володе и Анечке, а говорят о том, что они любят друг друга. И от этого им вместе немножко скучно, потому что любовь — это...
Поднимите руки, кто знает.
«Это когда у людей общие интересы и им вместе уютно» твердят себе Жанка и Лешка.
Твердят, твердят, уговаривают себя, что это и есть любовь.
Но вечером идут они из кино, и вот, несмотря на то, что интересы у них общие и уютно им идти рядом по городу, вдруг замолчит, замкнется Стукалов, начнет прятать глаза...
Потому что они идут мимо дома Анечки Виноградовой и заветное окно, которое Лешка решил считать позабытым, вдруг полыхнет ему зеленым светом. Вовсе, оказывается, не позабывшимся. И на душе у Лешки так больно, так нежно и тревожно делается, что бросить бы все, помчаться туда со всех ног, спрятаться за тополь и смотреть, смотреть на это окно — вдруг там появится точеный Анечкин силуэт?.. Но рядом топает Жанка, верная подруга, ее надо проводить, поцеловать.
И Стукалов, верный чувству долга, провожает и целует. И корит себя за слабость, и твердит себе: «Это предательство, так нельзя, ведь я люблю Жанку, Жанку, Жанку!»
А то вдруг окликнут кого-то на улице: «Володя!» — и сердце у Жанки стукнет счастливо и перепуганно, Жанка замрёт на ходу, и в этот миг нет рядом ни Лешки, ни города. И Жанки нет. Где она? Бесполезно оглядываться, лучше поднимите голову, вон она, Жанка, на пушистом белом облаке в вышине неба сидит, болтает ногами, а весенний ветер властно и ласково гонит облако за горизонт, как раз в ту сторону, где, по слухам, находится Москва, Москва...
Ах, любовь — что это? Таинственный, непонятный праздник души? Никому, никому про это не объяснишь.
«Но ведь это же предательство! — тоскует Жанка. — Я же Лёшку люблю. Я должна, должна его любить!»
«Всё это детские глупости, — уговаривает себя Стукалов. — Это позабудется. А с Жанкой мы будем всю жизнь».
— Давай после школы поженимся... — говорит Лешка.
— Давай, — соглашается Жанка. — Только сначала давай поступим. — И думает о Москве, о театре, о Володе.
— Разумеется, сначала поступим, — соглашается Лешка, и думает: «Интересно, а куда Виноградова будет поступать?»

СУМАСШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

Неужели и вправду весна?
Нет, неужели так бывает: ждешь, ждешь, ждешь и, кажется, никогда не дождешься. И вот — сбылось...
В школе, против входа, повесили картонку, на которой строгими черными буквами начертано: «До экзаменов осталось (тут в картонке вырезана аккуратная квадратная дырка)… дней. В дырку вставляется бумажка с цифрами. Это чтоб выпускникам жизнь медом не казалась. Чтоб не позабыли, что их ждёт впереди.
Ещё недавно на бумажке стояла цифра «45», и, ясное дело, десятиклассники ходили себе, посвистывая, мимо и не обращали на ужасную картонку внимания. Чего волноваться? Еще полтора месяца впереди — вечность. Тем более весна.
«Готовьтесь, готовьтесь, готовьтесь!» — твердят все учителя. Похоже, что они все остальные слова позабыли, помнят только одно-единственное. И каждый день задают на дом зубрить билеты: шесть билетов по физике, четыре — по химии, по истории... С ума сойти можно!
Вот Жанка вылетает из школы, таща под мышкой тяжеленный, разваливающийся от учебников и тетрадей портфель (как он надоел за долгие годы школьной жизни!), а на улице – ах!
На улице чирикают воробьи, как ненормальные, а солнце совсем разбуянилось, разыгралось, заглядывает в каждую лужу, любуется собой: убедилось, что нет его краше, и на радостях затеяло игру с первоклашками, которые, борясь со скукой школьной неволи, уже неделю таскают с собой на уроки карманные зеркальца, — и скачут по классу солнечные зайчики.
Счастливчики эти первоклассники — им экзамены не сдавать. Хотя, с другой стороны, бедолагам еще девять лет мучиться... Нет, ни за что бы Жанка с ними не поменялась. И, вздохнув, она отправляется домой зубрить ненавистные билеты. Она идет медленно-медленно, пусть подольше будет улица, где голова кружится от теплого ветра, который пахнет отогревшейся землей, водой, набухающими почками... Ах, если б не экзамены! Если б время не сошло с ума, не понеслось вперед без оглядки: до экзаменов осталось двадцать дней, десять... И уже с испугом глядят выпускники на картонку: пять, три.... Остановись мгновенье, ты ужасно!
Два дня до экзаменов...
Один...
Пуск!

ЭКЗАМЕНЫ

Знаете ли вы, что не так страшен черт, как его малюют?
Экзамены эти Жанка сдала запросто! Это только сначала кажется, что сдавать их — смертельный номер. Ничего, все живы остались. И чего десять лет боялись? Эх, знать бы заранее!
Сочинение и устную литературу Жанка умудрилась сдать на пятерки. В гороно даже сказали, что ей одной-единственной удалось раскрыть образ Татьяны Лариной. Еще бы Жанке его не раскрыть! (Ау, Володя, неужели эта грустная история повторится? Правда, Лешка не очень похож на генерала.) По истории и английскому Жанка получила четверки. Ну а дальше пошли благословенные тройки.
Ну и ладно. В театральном эти предметы не сдавать.
Последней была физика. Жанка ночь не спала — помнила, что физик обещал ей пару на экзамене. Физик об этом тоже помнил. Последние полгода Жанка прилежно списывала задачки у Стукалова, и физик махнул рукой. Ну, правда, не ставить же круглому отличнику постоянно единицы!
На экзамене он проявил нездешнее благородство: сам спрашивать ненавистную ученицу не стал, попросил заняться ею англичанку, которая сидела у него в ассистентах и в физике понимала не больше Кондрашки. Жанка что-то лепетала про катоды и аноды, англичанка слушала и кивала значительно, физик угрюмо глядел в сторону, потом не вытерпел и сказал:
— Ладно, хватит.
— Там еще один вопрос, — напомнила англичанка.
— Бог с ним, — буркнул физик, — у меня нервы не железные...
На выпускном было грустно: неужто все и вправду кончилось?

ПОБЕГ

Вокзал в городе маленький, да и к чему ему быть большим — поезда здесь редко останавливаются, летят мимо, в большие города.
На вокзал Жанку провожали всей семьей: впереди бежал Тобик, за ним шел дед, за дедом — Макс с Жанкиным чемоданом, за Максом — Аделаида, а позади всех брела Жанка.
До вокзала рукой подать по узким зеленым улочкам и переулкам. Прощай, городок, Жанка уезжает отсюда навсегда, её ждёт слава!
Семья Кондрашек шествует по городу, все молчат. Даже Макс сегодня на редкость молчалив и сосредоточен. Даже дед грустит и уже не вспоминает про свой рюкзак. Ну, тот, красно-жёлтый, импортный, с кучей клапанов, карманов и молний... Три дня назад дедов рюкзак пропал таинственнейшим образом: был-был и вдруг исчез, как сквозь землю провалился. Дед весь дом перерыл, а не найдя, принялся кричать на Макса. Макс не отвечал, только сказал уныло:
— Отстань.
— Ты как разговариваешь! — завелся дед. — Двоечник, тунеядец! Ты кому это «отстань» смеешь говорить!
— Дедушка у нас совсем рехнулся, — покачала головой Аделаида. — Зачем ребенку твой рюкзак?
— Ты у него спроси зачем!
— Дедушка у нас не в своем уме, — подытожила Аделаида. — Посрывает с окон шпингалеты — залезай кто хочешь, бери, что понравится, а ребенок потом виноват...
Так последние дни (как, впрочем, и всегда) ругались Аделаида и дед, выясняли, кто кого в гроб вгоняет и кого надо, не теряя ни минуты, сдать в сумасшедший дом. Но, как всегда, так и не выяснили. А сегодня с утра затихли, забыли про вечную вражду: Жанка уезжает — деточка, любимая внучка...
Они выходят на перрон, и Аделаида ахает:
— Жанночка, весь класс пришел тебя провожать! Жанка стоит раскрыв рот: вокруг знакомые лица, будто не на вокзал, а в школу попала... Что случилось?
Но в следующий миг все разъясняется: одноклассник, тоже с родителями и тоже с чемоданами. Ах, они тоже, тоже уезжают...
Жанке вдруг становится жалко до слез свой маленький городок: выросли и уехали... Бросили, сбежали. А кто же тут дальше будет жить?
— Как поступишь, немедленно домой! — внушает Жанке Аделаида. — Нечего там зря болтаться.
Остальных тоже наставляют, целуют, обнимают, говоря какие-то важные слова. Плакать никто не осмеливается. Вот уйдет поезд, увезет выросших детей, тогда, помахав ему рукой, поплачут старшие.
Вон и Лешка стоит в окружении большой своей семьи, слушает, улыбается, грустно машет длинными ресницами.
Господи, а Юлька-то Ведро куда собралась? Сплошные тройки и никакого таланта!
— Мой рюкзак! — ахает дед.
По перрону идет патлатый парень, на плече у него туго набитый красно-желтый рюкзак.
— Стой! — вопит дед. — Попался! Парень и не думает удирать.
— Дедуля, вы в своем уме? — нахально спрашивает он.
— Дед, перестань, — говорит Макс. — Чего ко всем цепляешься.
Парень весело подмигивает.
— Пятый вагон тут? — спрашивает он у кого-то.
— Конечно, — ехидно говорит Аделаида, — такой рюкзак только у нашего дедушки, больше ни у кого его быть не может. Давай, давай, беги за милиционером, опозорься у всех на виду!
Дед затихает пристыженно.
«Внимание, — с надрывом и хрипом ревет над перроном станционный динамик. — Поезд номер такой-то, следующий до Москвы, прибывает к первой платформе... Стоянка — две минуты... Отойдите от края платформы. Повторяю...» Но уже никто не слушает, и от края платформы никто не отходит: надо успеть прорваться в вагон.
Аделаида и дед торопливо целуют Жанку, Тобик прыгает у ног и умильно лупит хвостом по перрону. Жанка с топотом забегает в вагон: надо занять места — себе и Лешке. А там уже шум и смех — кто-то успел раньше и теперь носится по коридору, заглядывая во все купе: вагон совершенно пуст. Это спальный вагон, дорогой, а до Москвы всего четыре часа. Но в плацкартных и купейных вагонах мест не было, и поэтому десятый «Б» почти полным составом отбывает в Москву в дорогом спальном вагоне. То-то будет весело! Парень с рюкзаком торопливо бежит по коридору, забрасывает рюкзак в одном из купе и стремительно выскакивает на перрон.
«Опоздает, — думает Жанка, — куда это он?» Но, впрочем, забывает и о парне, и о рюкзаке, и обо всем на свете; она стоит, прижавшись к пыльному стеклу, смотрит на своих…
Аделаида, дед, Тобик сиротливо притулились на перроне, а Макс чуть в стороне и глядит исподлобья. Окно не открывается, и потому не слышно, что кричат Жанке Аделаида и дед.
Но вот Аделаида властно махнула рукой, и платформа послушно поплыла, поплыла назад, и в тот же миг Макс вздрогнул и кинулся вслед за поездом...
Он в три прыжка догнал подножку, запрыгнул под истошный крик проводницы: «Куда?!» — и, протиснувшись в тамбур, сказал сердито:
— Чего орать-то? У меня билет...
Жанка этого не видела, все стояла, прильнув к стеклу, за которым уже кончался перрон и выплывали пристанционные домишки. Прощайте, мама, дед, Тобик, Макс, прощай, городок в табакерке, школа, прости и прощай! Прощай все, что было. Поезд уносил Жанку куда-то, летел весело вперед; все дальше, дальше оставались родные улочки, мчало навстречу незнакомое пространство...
— Ты тут? — сказал Макс, втаскивая в купе дедов рюкзак.
— Ой!.. — испугалась Жанка. — Ты откуда?
— «Откуда, откуда»! — сварливо объяснил Макс. — Что я, дурак — там оставаться?
Одноклассники носятся по коридору и купе, хохочут, достают яйца, помидоры, жареных куриц — вечных спутниц путешественников. Пора подкрепиться!
Ведь ехать так далеко! И так весело...
Ведь они впервые уехали одни.
Мальчики сбились в тамбуре, курят. И никто им не запретит — ведь они уже взрослые.
Кондрашки — Жанка и Макс — достают из чемодана курицу, а спальный вагон мчит куда-то, уносит детей из дома. В спальном вагоне шумно и весело, там курят, жуют, хохочут и верят, что впереди у них счастье, счастье, счастье...
Калуга 1988 г.












"Сказки о вашем малыше"
Код для получения скидки 10% - RG7100