Электронная библиотека Пупсика

Если Вы не можете
найти нужную Вам книгу,
пишите - постараюсь помочь
Книги Журналы superpups21@mail.ru
Партнёрская программа
Главная

Серж Брюссоло


На пороге ночи



Оглавление
  • РОБИН . СТОИТ ЛИ РАЙ СЛЕЗИНКИ РЕБЕНКА?
  •   1
  •   2
  • ДЖУДИТ . НЕСГИБАЕМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  • ДЖЕДЕДИ . ЧЕРНЫЙ ЭКСПРЕСС ДЬЯВОЛА
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  • САНДИ . СЛАДКИЙ ЯД ЗМЕИ
  •   17
  •   18
  •   19
  •   20
  • ДЕКСТЕР . МАЛЬЧИК МИРА ИЗ ДРУГОГО
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24
  •   25
  • ДЖУДИТ И ДЖЕДЕДИ
  •   26
  • РОБИН И ДЕКСТЕР . РАЗВЕНЧАННАЯ КОРОЛЕВА
  •   27
  •   28
  •   29
  •   30
  •   31
  •   32
  •   33
  •   34
  • РОБИН И САНДИ . УТРЕННИЙ ПАУК – К СЛЕЗАМ, ВЕЧЕРНИЙ – К НАДЕЖДЕ
  •   35
  •   36 . . . . . . . . . . . . . . .


    РОБИН
    СТОИТ ЛИ РАЙ СЛЕЗИНКИ РЕБЕНКА?

       

    1

    Вот уже двое суток ребенок с трудом сдерживал слезы, мучительно подавляя рыдания, чтобы спрятать от посторонних глаз свое отчаяние.

    Скоро за ним закроются врата рая. В сознании мальчика причудливо переплелись настоящее и отрывочные картины далекого прошлого. В последние дни он пытался упорядочить свои ощущения, стараясь понять, в чем, собственно, состояла его ошибка и с чего все началось. Но ему было всего десять лет, и он не мог справиться с этой непосильной задачей. Впрочем, собственная вина не вызывала у него никаких сомнений: он оказался недостоин любви королевы, не оправдал тех блистательных надежд, которые на него возлагали.

    В краткие моменты уединения в своей спальне он бросался на кровать и давал волю слезам, содрогаясь всем телом от беззвучной ярости и колотя изо всех сил белую шелковую подушку. Он недостаточно красив? Не очень умен? Да, скорее всего так. Отец и матушка разочаровались в нем, он причинил им горе. Они сколько могли откладывали тяжелый момент признания, однако, несмотря на всю их доброту, были вынуждены сказать правду.

    Робин не выполнил своего предназначения… поэтому его отправят обратно. Его лишали королевства. Изгоняли.


    Мальчуган резко вскочил с постели и в который раз подбежал к огромному, занимавшему целую стену спальни зеркалу в золоченой раме. Оно было настоящим произведением искусства: вертикально расположенное серебряное озеро, обрамленное листьями аканта. Мальчик стал пристально вглядываться в свое отражение. Что в нем могло измениться? Разве он перестал быть тем очаровательным ребенком, чьи золотистые кудри матушка так любила гладить, а щеки покрывала поцелуями? Правда, атмосфера едва заметного отчуждения, воцарившаяся в доме в последние месяцы, не ускользнула от внимания мальчика. Матушка все реже сажала его к себе на колени, меньше ласкала, обнимала и прижимала к груди. Проявления ее нежности постепенно сменялись холодной сдержанностью. Нередко, оказавшись с матушкой в одной комнате, Робби замечал, что ее взгляд словно проникает сквозь него, не задерживаясь, будто он невидимка.

    Робин приблизился к зеркалу почти вплотную. Сколько раз он рассматривал свое отражение в этой озерной глади, с тех пор как появился во дворце? Он не смог бы ответить. Все это было… уже в прошлой жизни.

    Вдруг он вспомнил о маскарадных костюмах, в которые наряжался в канун Дня всех святых, о парадной форме – настоящем воинском обмундировании, сшитом по его меркам.

    «Вот этот, – говорила матушка, – мундир полковника Уральской белогвардейской армии[1]. А это – форма командующего Кавалергардским полком, из самых высших кругов. Ты должен научиться их носить, эти звания будут принадлежать тебе как наследнику престола. Не забудь и про шпаги, да не путай их, мой дорогой, это было бы святотатством».

    Чудесные маленькие шпаги! Робин их боготворил. Тоненькие, сияющие, с искрящимися на солнце лезвиями и гардами, украшенными драгоценными камнями. А крошечные, начищенные до зеркального блеска сапожки, весело постукивающие на необозримой глади паркета. А…

    «Вы просто великолепны, ваше высочество», – говорили ему пажи, и в их глазах светилось восхищение.

    Отойдя от зеркала, Робин мягко отодвинул дверцу длинного стенного шкафа, где висела его парадная одежда.

    Даже в полумраке спальни от эполет, аксельбантов и петлиц, шитых золотыми нитями, исходило жаркое сияние. На верхней полке выстроилось никак не меньше пятнадцати офицерских фуражек, каждая с особой кокардой. Подполковник драгунской части, главнокомандующий морскими силами, генерал, командующий южными приграничными частями.


    Робин поморщился. Сегодня он не смог бы блистать ни в одном из этих мундиров, так как сильно вытянулся за последние месяцы. Форма была ему мала в проймах, немилосердно сжимала подмышки, чересчур короткие рукава не доходили до запястий. Когда он пытался втиснуться в очередной мундир, в зеркале отражалось нечто уродливое.

    «Матушка, – однажды сказал он, – хорошо бы сшить мне новую форму. Я вырос, и прежняя не годится. В чем же я буду присутствовать на коронации?»

    Но лицо прекрасной дамы в изгнании исказила нервная гримаса, и она обронила растерянно: «Ты теперь слишком взрослый для всего этого».

    Ее холодность заставила мальчика оцепенеть: словно шквал ветра оторвал глыбу прибрежного льда и, раздробив на тысячи осколков, бросил ему прямо в лицо. Она сказала слишком взрослый, а не уже большой .

    Раньше матушка и дня не могла провести без Робина! Играла с ним и рассказывала, используя для наглядности оловянных солдатиков и старые карты, историю о том, как им удалось бежать, спасая свою жизнь.

    «Наша родина – Южная Умбрия, – обычно говорила она. – Однако географы обозначают ее другим термином – Южноумбрия, что звучит вульгарно, и поэтому при дворе его не принято употреблять. Большевики изгнали нас из владений, и это настоящее чудо, что нам удалось ускользнуть из их сетей. Одна из большевистских шпионок, проникшая во дворец, некая Джудит Пакхей, в те смутные времена была твоей кормилицей. Воспользовавшись хаосом, которым сопровождалось наше поспешное бегство, она, к моему ужасу и отчаянию, похитила тебя, совсем еще младенца. Нам понадобились многие годы, чтобы вновь обрести тебя, мой дорогой. Эта змея, выдававшая себя за твою мать, содержала тебя в ужасающих условиях, пытаясь лишить тех качеств, которые присущи от рождения принцу крови. Ее ненависть дошла до того, что она поместила тебя в узилище, обнесенное железной проволокой. Ты ведь помнишь это, правда?»

    Робин сдвинул брови, изо всех сил напрягая память. Ему показалось, что он действительно вспомнил темницу, куда был брошен. Да-да, именно то самое место, о котором говорила матушка, – мрачное, замкнутое пространство. С тех пор много времени прошло, и образы, не оформляясь до конца, оставались расплывчатыми. Ему припомнилось, что он жил там вместе с какой-то женщиной, но черты ее лица окончательно стерлись из памяти… Иногда во сне ему являлась незнакомка в белом, как у поварихи, переднике, и угрюмый старик с седой щетиной на лице. Старик, который вызывал у него безотчетный страх.

    Из той жизни Робин вынес не столько образы, сколько ощущения: боязнь быть наказанным, чувство тревоги, связанное с лесом, со всех сторон окружавшим его тюрьму, гнетущее одиночество. Ему не удавалось больше воспроизвести в памяти голос его тюремщицы, но в ней почему-то остались и железная сетка, и огромный висячий замок на двери.

    «Так раньше содержали рабов, – продолжала матушка. – Просто чудо, что ты не подхватил никакой заразы. К счастью, в твоих жилах течет королевская кровь – она и была твоей лучшей защитой. Это отличительная черта нашего рода: вирусы, настоящий бич бедняков, редко на нас ополчаются».

    Надо сказать, матушка не любила вспоминать эти годы страданий и старалась повернуть разговор в другую сторону.

    «Мы тебя искали, – продолжала она, – нам удалось обнаружить твой след благодаря четырем офицерам, сохранившим верность королевскому дому. Знаешь, это было нелегким делом. Америка – ужасная, варварская страна, совсем не то, что наша милая Умбрия. А между тем эта страшная женщина не сидела сложа руки. Ее воздействие оказалось таким сильным, что в конце концов ты поверил, будто она – твоя мать. Ты ни в чем не виноват: разве маленький ребенок мог понять, какая судьба была ему уготована? Негодяйка постаралась спрятать тебя в укромном уголке, в забытом Богом месте на краю земли, где она находилась под защитой большевистских агентов, переодетых крестьянами и лавочниками. О! Вернуть тебя было непросто, поверь. Не один наш солдат положил там свою жизнь. И тогда мы с твоим отцом сами решили взяться за дело. А что еще оставалось? Необходимо было забрать тебя оттуда, вырвать из их когтей до того, как они сделают из тебя террориста, бросающего бомбы. Ведь они задались именно такой целью. Однажды, убедившись, что ты уже достаточно взрослый, они приказали бы тебе нас уничтожить. Они вложили бы в твою руку оружие, чтобы ты убил своих настоящих родителей. Эти люди хуже зверей, ты должен это знать. Действовать нужно было быстро, вот почему мы тебя похитили. Нельзя было допустить, чтобы они превратили тебя в такое же чудовище, как они сами, и отцеубийцу».

    Слушая этот рассказ, Робин с трудом сдерживал дрожь во всем теле. Значит, он едва избежал убийства собственных родителей. Какой ужас!

    Само похищение, а вернее возвращение, тоже не оставило ему ярких воспоминаний. В его памяти всплывали разрозненные картины: большой черный автомобиль, возникший ниоткуда, ласковая и чудесно пахнущая дама, которая протянула ему серого котенка, совсем малыша, тонко и пронзительно мяукавшего. Потом… Потом он, кажется, заснул. А когда проснулся, то обнаружил, что находится во дворце. И для него началась новая жизнь. Сказочно прекрасная.

    Конечно, сначала Робин немного похныкал, тоскуя по другой женщине, которую до той поры звал матерью, что ж, не без этого, но вскоре этот образ исчез, улетучился из его памяти. А благоухающая дама была такой прелестной…

    «Меня зовут Антония, – сообщила она ему, – я королева Южной Умбрии, этот господин – принц-консорт, мой супруг и твой отец. Я твоя мать, ангел мой. Настоящая мать. А ты – мой маленький принц, я так долго тебя искала!»

    Произнеся эти слова, дама разрыдалась и крепко прижала Робина к груди. Она была красива, с изящной прической, и вся сияла от обилия драгоценностей. Упомянутый господин держался в некотором отдалении, смущенно улыбаясь, а его губы дрожали от волнения. Это был высокий, довольно худой мужчина с седыми усами, напоминающий главного героя мультфильма «Волшебник Мандрагоры», правда, сильно постаревшего.

    Да, с тех пор минуло немало лет, и теперь Робин больше не был уверен в том, что произошедшая тогда трогательная сцена ему не пригрезилась.


    С момента его появления во дворце прекрасная дама – Антония, матушка – окружила его вниманием, лаской и любовью.

    «Ты маленький принц, – все время повторяла она, – настоящий принц. Когда вырастешь, мы отправимся на родину, и ты отвоюешь у варваров наше королевство. Ты выгонишь большевиков, народ только этого и ждет. Я к тому времени состарюсь, и ты сменишь меня на престоле. Как я буду горда! Корона должна великолепно смотреться на твоей золотистой головке».

    И сразу же, с первых дней пребывания Робина в этом раю она стала рассказывать ему о том, что произошло с Умбрией. Во время уроков истории, обычно проводившихся в большой библиотеке дворца, Робин никогда не скучал. Там находилась огромная карта, по которой они передвигали оловянных солдатиков, всадников и крошечные медные пушки. Стены украшали портреты его предков: Отон-Белая-Борода в парадной форме императорских драгун, Вольмар III, преследующий волка со сворой немецких догов, Андрейс Грозный, единственный, кто выжил при осаде Ковальчика, изображенный на фоне разрушенной врагами бастиды: он стоит во весь рост посреди павших соратников со знаменем в руке… Все оттенки коричневого, битум [2], золото и пурпур, трещины на живописном слое картин завораживали мальчика. Полотна казались ему огромными окнами, за которыми зияла пропасть вечности и откуда прославленные предшественники оценивающе смотрели на него, задавая себе главный вопрос: будет ли он достоин их?

    «Ну конечно, мой дорогой, – подбадривала его Антония. – В твоих жилах течет та же кровь. Тебе нечего бояться. Придет время, и ты поймешь, что не менее храбр, чем все эти славные воины».

    Робин закрыл шкаф, полный уже ненужных мундиров, и приблизился к окну, из которого открывался чудесный вид на небольшую изумрудно-зеленую долину с озером, островками деревьев и пощипывающими траву пони. «Два гектара» – вспомнились ему слова Антонии. Два гектара свободы, обнесенные стеной, над которой натянута сетка из колючей проволоки. Необходимо было защитить себя от «внешнего мира» (так матушка называла все, что находилось за пределами их маленького царства), от врагов – большевиков, этих сквернословящих орд, грубых и завистливых нищих, неспособных воспринимать прекрасное.

    «Там сплошной кошмар, – ответила Антония в тот день, когда Робин стал ее расспрашивать о том, что находилось за стенами дворца. – Пошлость, возведенная в систему, ненависть, глупость. Люди, живущие там, с утра до вечера пичкают себя наркотиками, которые доводят их до безумия и заставляют истреблять друг друга. Или же зачинают уродов, которые впоследствии произведут на свет таких же точно чудовищ. Их интеллект постепенно вырождается, и вскоре они опустятся до уровня пещерного человека. Каждый живет в постоянном страхе за свою жизнь. Нам повезло, здесь мы в безопасности, но это не может продолжаться вечно. Рано или поздно мы должны вернуться в наше милое королевство, где все дышит гармонией и красотой. Соединенные Штаты – преддверие ада, в этой стране невозможно продержаться долго: рано или поздно обязательно станешь жертвой ее варварства».

    Робин покачал головой. Ему никогда не хотелось увидеть то, что находилось за стенами. Все, что он мог пожелать, ему доставляли сюда, домой. Родители его любили, целыми днями он играл со своими друзьями-пажами и даже с маленькими дворцовыми служками. Они ему нравились, хотя из-за их выговора он часто не мог разобрать, что они хотят сказать. Но этот легкий дефект делал их еще забавнее, интереснее. Робин постепенно привык их воспринимать как диковинных животных, достаточно сообразительных, чтобы усвоить кое-что, не более. Комнатные зверьки, с обезоруживающей наивностью стремящиеся во всем ему угодить.

    «Конечно, они пришли оттуда, – говорила Антония, – но мы их приручили. Глядя на них, ты можешь создать представление о туземцах, которые кишмя кишат по ту сторону стен. Самураи нашли подходящее словечко для этих существ, они называли их hinin – нелюди».

    Нет, Робин не испытывал никакого интереса к внешнему миру. Он прожил в нем худшую часть своей жизни и не собирался приобретать новый опыт.

    Колючая проволока изгороди, мерцающая на свету. Грязь, всюду грязь, запах навоза. Мрачный лес… Старик с лицом, поросшим седой щетиной, жесткой, как колючки. Живой кактус с непонятной речью.

    Эти обрывки воспоминаний по-прежнему причиняли боль, и Робин ни за что на свете не хотел бы туда вернуться. Он гордился тем, что принадлежит к избранным, живет в настоящем раю, сказочном оазисе, не затронутом всеобщим разложением. Сам дворец, его золото и мрамор казались ему невыразимо прекрасными. И пажи, и слуги не раз повторяли, что ему дано редкое счастье жить среди такой роскоши.

    На берегу озера возвышался уменьшенный по сравнению с реальными размерами замок-крепость, построенный специально для Робина. Гигантская игрушка, где он проводил все дни, когда был маленьким. От тех незабываемых мгновений восторга у Робина сохранилось настолько живое и яркое впечатление, что к горлу подступили слезы. Стоило мальчику закрыть глаза, как он видел себя в доспехах средневекового рыцаря на обходной галерее миниатюрного замка, отдающего приказ пажам подготовиться к обороне и отбросить противника подальше. На стене были установлены пушки с пружинным механизмом, позволяющим обрушивать тряпичные ядра на головы осаждающих.

    «Это не просто забава, – объясняла ему матушка. – Так ты лучше осознаешь свой долг, свое предназначение. В игре ты научишься сталкиваться с обстоятельствами, которые станут реальностью, когда мы отправимся отвоевывать наше дорогое королевство. Не буду от тебя скрывать: схватка будет смертельной. И ты должен серьезно подготовиться. Не вздумай щадить своих маленьких приятелей, они – плебеи и не оценят твоих благородных порывов».

    Она была права. Очень скоро Робин в этом убедился. Когда он ударял кого-нибудь из пажей своим деревянным мечом, ребенок не упрекал его, даже если в глазах были слезы, напротив, старался улыбнуться: «Все хорошо, ваше величество, вы должны упражняться; быть побитым вами – большое счастье».

    По дворцу бегало множество таких мальчишек – темнокожих, с черными блестящими волосами, и все они состояли на службе у Робина. Самым старшим из них едва исполнилось десять лет. И говорили они с одинаковым акцентом, общаясь между собой на языке, которого Робин не понимал и называл обезьяньим бормотанием. Из таких приветливых, услужливых ребятишек и состояла свита Робина. К его огромному удовольствию, они никогда не отказывались поиграть с ним, не оспаривали его приказаний.

    Правда, было кое-что смущавшее Робби… В глазах самого взрослого пажа по имени Пако порой вспыхивали дерзкие огоньки, что вызывало раздражение у наследного принца. Пако был приставлен к конюшне и ухаживал за пони. В его неизменной вежливости, граничащей с раболепием, постоянной улыбке и подчеркнутой почтительности было что-то чрезмерное, искусственное, отдающее издевкой. Робин его не любил и никогда не щадил во время поединков на деревянных мечах. Пожалуй, это была единственная фальшивая нота в гармонии дворцовой жизни. «Подумаешь, он полностью в моих руках», – рассуждал Робин и не собирался жаловаться на наглеца, твердо решив разделаться с ним в один прекрасный день без посторонней помощи.


    Шли годы, словно длился чарующий сон, в котором все время меняются картины волшебных видений. Зимой снег превращал парк в хрустальный ларец, где каждый звук обретал неожиданную новизну.

    «Здесь снег белый, – говорила Антония, крепко прижимая Робина к своей шубке, подбитой горностаем, – а там, за стенами, падает черный снег, настолько он загрязнен всякими вредными выбросами. Страшное зрелище, да к тому же он отвратительно пахнет».

    От этих слов Робина пробирала дрожь. Черный снег? Возможно ли такое? Из кустов выбегали лани и козочки похрустеть кормом в расставленных вокруг озера кормушках. Зверьки не пугались, когда Робин приближался, чтобы их погладить.

    «Божий дар, – утверждала Антония, – все короли нашего рода им обладают. Дикие животные нас не боятся. Если ты что-нибудь им прикажешь, они тотчас повинуются. Одна из королевских привилегий, не поддающаяся объяснению».

    Каждую зиму Робин спускался на берег замерзшего озера к своим любимцам. Не только лани, олени и лисицы, но и стаи волков выходили из лесу, чтобы выразить свое почтение будущему королю Южной Умбрии. Обычно за церемонией с самого высокого балкона дворца наблюдала улыбающаяся Антония. Безбоязненно прикасаясь к диким зверям, Робин испытывал непередаваемое чувство восторга, мгновенно постигая смысл матушкиных объяснений, когда она произносила такие слова, как «голубая кровь» или «порода». Он отличался от всех прочих, был наделен сверхъестественной властью, мог повелевать людьми и животными. Не просто маленький мальчик вроде пажей и служек – Робин был вылеплен совсем из другого теста.

    «Похитившая тебя вероломная женщина задалась целью помешать развитию твоих способностей, – однажды сказала ему Антония. – И она почти преуспела в этом. Если бы мы слишком долго искали тебя, от них бы ничего не осталось и сегодня ты был бы потерян для трона».


    Робин проводил большую часть времени с матушкой, а отца видел редко. Мужчина с седыми усами, отзывающийся на имя Андрейс, всегда оставался незаметным. Тихий, вечно чем-то озабоченный, немногословный, он обычно ограничивался тем, что взъерошивал густую шевелюру мальчика, если тот попадался ему в какой-нибудь галерее дворца. Отец не носил пышный, увешанный медалями мундир, а предпочитал неброскую одежду блекло-серых тонов, которая делала его совсем скромным и незначительным. По правде говоря, он мало подходил для роли принца-консорта. Робин однажды заговорил об этом с Антонией, и та ответила:

    «Он вынужден часто отлучаться из дворца, чтобы подготовить наше возвращение в Умбрию. Я тебе уже говорила: за стенами другой мир, где все – грязь и страдание, что не может не отражаться на лице твоего отца. Но радость жизни к нему вернется, едва ты взойдешь на трон, дитя мое, вот увидишь. Как только корона увенчает эту белокурую головку, твой папа сразу станет другим человеком».

    Оживлялся Андрейс только перед рождественскими праздниками, когда часы напролет проводил в мастерской за изготовлением невероятных, превосходящих самую смелую фантазию игрушек. Для Робина он долгое время оставался воплощением Санта-Клауса, колдующего в недрах своего тайного заводика над чудесными подарками для детворы. Мальчик не раз подглядывал за седоусым чародеем через подвальное окошко и видел, как самозабвенно, с упоением тот мастерил лошадку-качалку, маленькую карету, салазки с золотой насечкой. Однажды в канун Рождества Робин получил упряжку механических северных оленей, ноги которых приводились в движение нажатием педали, скрытой в глубине саней. В тот день малыш, наполовину спрятанный под серебряными нитями бороды, изображал Санта-Клауса и распределял подарки среди пажей и служек. Все спешили выразить ему сердечную признательность, кроме Пако, чье показное раболепие и на этот раз сопровождалось вспыхнувшими в глазах насмешливыми искорками.

    Во дворце Робин встречал Рождество семь раз; о каждом празднике он помнил во всех подробностях, все они были для него источником радости и веселья. Все… за исключением двух последних, протекавших в необъяснимо грустной, даже холодной атмосфере. Впервые в поведении матери проявилось желание уединиться, отдалиться от Робина. Она была рассеянна, не сажала его, как раньше, к себе на колени, не прижимала к груди, а при любой попытке приласкаться отстранялась, произнося одну и ту же фразу: «Хватит этих детских выходок, ты уже слишком взрослый».

    Странно, но обычно сдержанный Андрейс на этот раз мобилизовал всю свою изобретательность и удвоил энергию, чтобы хоть немного развеять огорчение мальчика.


    В ту ночь Робин никак не мог заснуть и, отправившись бродить по галереям дворца, стал нечаянным свидетелем странного разговора родителей.

    – Ты должна сделать усилие, – прозвучал недовольный голос Андрейса, – бедный малыш просто потрясен. У меня нет сил на это смотреть.

    – Перестань звать его «малыш»! – раздраженно возразила Антония. – Он перестал им быть, вот в чем все дело.

    – Ты с ума сошла, ему только десять лет!

    – Слишком много. Я вижу, как он изменился. Разве ты не замечаешь, что его ноги начинают покрываться шерстью? Я почувствовала, когда в последний раз его ласкала. Да, он преображается, превращается в подростка. Скоро у него вырастут усы, появится пух на подбородке. Я не вынесу подобного кошмара. Ты же знаешь, что это вызывает у меня отвращение. Нужно поступить как обычно…

    В голосе Антонии, неузнаваемом, с незнакомыми свистящими звуками, напоминающими змеиное шипение, слышалась трудно сдерживаемая ярость. Прижавшись к мраморной колонне, Робби дрожал. Неужели это говорилось о нем? Шерсть? Он скоро покроется шерстью? Превратится в зверя, возможно, в волка-оборотня? Кто-то навел на него порчу?

    В следующее мгновение Робин уже представлял себя в образе дикого кабана, выбегающего из дворца, чтобы укрыться в лесной чаще. В голове вспыхнула мысль: а если зверьки, появляющиеся у озера, в действительности мальчики и девочки, ставшие жертвами чьего-то волшебства? Все эти лани, кролики, волки могли быть его братьями и сестрами, другими детьми Антонии… И все они, околдованные врагами-коммунистами, отныне должны искать прибежище в лесу, чтобы не оскорблять своим зверским обличьем взор королевы.

    Робина охватила паника, но он постарался взять себя в руки. Тем временем Андрейс продолжал:

    – Напрасно я надеялся, что ты привяжешься к мальчику. Мы стареем, милая, и скоро возраст и недостаток сил не позволят нам заниматься маленькими детьми.

    – Ты стареешь! – отрезала Антония. – Я, напротив, в прекрасной форме и еще раз повторяю: подростки меня не интересуют. Ты ведь знаешь, у них только одно на уме – секс, и ничего, кроме секса. Через год-другой все мысли Робина сведутся к тому, чтобы уединиться в сарае с какой-нибудь девчонкой-мексиканкой из его теперешних служанок. Я для него перестану существовать. Нет, его время прошло, с этим нужно кончать. От него больше нечего ждать, он скоро перестанет быть собой, опустится.

    – Он чудесный мальчик, – пролепетал Андрейс.

    – Был чудесным, – поправила Антония. – Ты мужчина и не можешь понять моих чувств.

    Андрейс снова вздохнул.

    – Это причинит ребенку огромное горе, – сказал он печально. – Вспомни, что произошло с тем, другим… его предшественником… Все кончилось плачевно…

    – Не понимаю твоих намеков, – оборвала его Антония. – Как только они исчезают с моих глаз, я перестаю о них думать. Лица этих детей навсегда стираются из моей памяти, словно их никогда не существовало.

    – Со мной все по-другому. Я о них помню, помню всегда. Опасно начинать все сначала, мы слишком стары для таких испытаний. Можно было бы продолжать воспитание этого ребенка, наблюдать за тем, как он будет взрослеть.

    – Довольно, – злобно прошипела Антония, – очнись! Что это вдруг на тебя нашло? Ты прекрасно знаешь, что мелешь чепуху. Став взрослым, Робин обязательно поймет, что мы… Полный идиотизм! Уж не напился ли ты сегодня? Раньше тебя отличала большая сообразительность. Покончить с этим, и все. Его час пробил. Ты не догадывался о таком финале? В десять лет они перестают быть хорошенькими мальчиками и превращаются в отвратительных животных, а я не потерплю этого у себя в доме. Ты знаешь, что делать. Прими все необходимые меры и избавь меня от его присутствия – чем раньше, тем лучше. Я не желаю больше его выносить, он мне противен.

    – А ведь ты его любила! – упорствовал отец. – Больше, чем прежних. Была им очарована. Вспомни-ка. Мы пошли на огромный риск. Подумай только, двухлетний ребенок! Это противоречило нашим правилам, ведь с самого начала было решено: только младенцы. Мальчишка уже соображал, у него было прошлое, но ведь ты не желала другого. Его красота сводила тебя с ума.

    – Ну хватит! – донесся крик Антонии.

    Раздался шум резко отодвигаемого стула, звон разбитого стекла. Робин хотел бежать, но ноги его не слушались. Ему пришлось еще долго стоять за мраморной колонной и ждать, пока к нему вернутся силы. Только тогда он смог добраться до спальни. В голове у него звенело. Мир содрогнулся и рассыпался в прах.

    В ту ночь Робин не сомкнул глаз. Рассвет застал его за безрадостными размышлениями над загадочным спором родителей, из которого он мало что понял, однако вынес одно: его ожидает опасность, потрясение, которое разрушит жизнь. Не связано ли это с происками врагов короны? Не задумала ли Антония удалить его из дворца, чтобы помешать осуществиться их гнусным намерениям? Да, скорее всего.

    Когда солнце стояло уже высоко, Робин вышел из дворца и направился к озеру. Чувство тревоги не проходило, ему казалось, что он вот-вот лишится самого дорогого. Подойдя к кромке воды, мальчик обернулся и посмотрел на дворец с его башенками, бойницами, подъемным мостом и трепетавшими на ветру знаменами. И сразу же откуда-то из таинственной глубины его существа поднялось и захлестнуло волной чувство утраты; перед мысленным взором Робина проплыли картины детства. Ему с необычайной ясностью представилось, как он, облаченный в сияющие доспехи и верхом на пони, готовился принять участие в турнире, устроенном в его честь.

    Да, это произошло на его восьмилетие, он твердо помнил. Как гордо Робин скакал тогда на коне с тяжелым копьем наперевес, повергая в пыль всех врагов, которые отваживались с ним соперничать. Даже Пако, наглец Пако, был выбит из седла и покатился по земле, когда деревянный шарик предохранительного наконечника копья Робина угодил точно в центр вражеского щита. С верхней галереи за поединком наблюдала в бинокль Антония.

    «Мессир, – лепетали дети, – вы слишком сильны для нас. Никто не сможет вас победить». И они склонялись перед ним, опустившись на одно колено и сложив ладони на рукояти деревянного меча.

    «Ты прирожденный воин, – говорила Антония, сжимая Робина в объятиях. – Это дар свыше. Наши предки принимали участие во всех крестовых походах, их исключительные рыцарские качества в конце концов стали наследственной чертой нашего рода, вошли в генетический код».

    Какую гордость испытывал тогда Робин! Да, его восьмой день рождения был самым незабываемым и счастливым. После этого все начало портиться, ухудшаться. Во время праздничной церемонии на его девятилетие Антония уже не была прежней. Она, обычно такая внимательная ко всему, что касается ее сына, стала рассеянной, взгляд, словно подернутый легкой дымкой, больше не останавливался на нем с любовью, а скользил мимо. Иногда Робин с удивлением замечал, что если она и смотрит прямо на него, то с неудовольствием, неодобрением или печалью, будто ей причиняет боль то, что она видит.


    Робин вытер слезы и вышел из комнаты, решив снова побродить по берегу озера. Он старался дышать как можно глубже, но свежий воздух с трудом проникал в его стиснутую тревогой грудь. Какие увлекательные игры он когда-то устраивал здесь на этих трех арпанах[3] лужайки. Большая часть их рождалась из уроков истории, что преподавала ему Антония. Особенно ему нравились занятия, во время которых он, сидя рядом с матушкой, листал вместе с ней извлеченные из шкафа огромные книги в кожаных переплетах. Антония открывала мальчику удивительный мир Европы, Южной Умбрии, и ее нежное дыхание приятно щекотало ему ухо. Сначала они просто рассматривали картинки, затем матушка стала учить Робина читать, но, даже овладев чтением, он предпочитал устные рассказы.

    «Матушка, – просил он, поуютнее устраиваясь у нее на коленях, – я хочу послушать историю про волшебную лампу, у вас такой чудесный голос. Давайте сделаем вид, что я еще маленький и не умею читать».

    «Но ты и правда еще маленький, слава Богу!» – говорила Антония, и в ее словах звучало легкое беспокойство.


    Робин брел вдоль берега, не замечая, что его ноги до щиколоток промокли от росы. Ему попадались забытые в траве игрушки: мечи гладиаторов, шлемы из папье-маше со следами ударов. Привыкший вести тихое и незаметное существование, Андрейс в течение последних лет вынужден был неустанно трудиться и проявлять чудеса изобретательности, чтобы удовлетворять все прихоти сына. Его мастерская, где изготавливались костюмы и аксессуары, соответствующие всем мыслимым эпохам, работала круглосуточно. Одно время Робин был без ума от наполеоновской эпопеи, потом заболел Римом и гладиаторами, «морскими» сражениями на озере и игрой в рабов, которых бросали на съедение хищникам. Затем наступил «египетский» период, сменившийся «мушкетерским» с бесконечными дуэлями, после которых маленькие пажи ходили покрытые шрамами и ссадинами. Каждое увлечение порождалось очередным историческим фильмом, просмотр которых организовывала Антония. Робин больше всего на свете любил эти волшебные вечера: в зале появлялся жужжащий киноаппарат, и Андрейс устанавливал на него бобины, на которые наматывалась бесконечная целлулоидная пленка. Он увидел фильмы «Бен Гур», «Война и мир», «Клеопатра», «Крушение Римской империи», «Камо грядеши», «Последний день Помпеи»…

    Киноактеры Робина не интересовали. Антония говорила, что они просто тщеславные шуты и не стоит их принимать всерьез.

    «Артисты – те же слуги, – заявила она в один из вечеров, – их задача – развлекать нас, и не следует придавать им слишком большое значение».

    Но удовольствие от увиденного на экране во время киносеансов не шло ни в какое сравнение с тем наслаждением, которое Робин испытывал от близости к матушке: он сидел, тесно прижавшись к ней, иногда она клала его голову к себе на колени и ласково проводила рукой по волосам. Он был бы счастлив так сидеть вечно. В то время как глаза мальчика устремлялись на живые картинки экрана, все его напряженное внимание сосредотачивалось на тех нескольких сантиметрах кожи головы, покрытой вьющимися волосами, которых касались пальцы Антонии. Робин хотел бы раствориться в ней, составлять одно целое с ее плотью, покоиться еще не родившимся младенцем в ее чреве.

    «Красавчик мой, – ворковала Антония, – крошка моя, мой маленький принц, мой королек…»

    Она нашептывала эту колыбельную с такой нежностью, что Робин в конце концов засыпал, пока на экране по арене Большого цирка грохотали колесницы, теряя на бешеном скаку колеса и давя неловких возниц, шли на дно галеры, пылали форумы, или вулканы погребали под своим пеплом города.

    Потом наступил период «Тарзана», и Робин целое лето пробегал в одних трусиках из ткани «под леопарда», взбираясь на ветки деревьев парка и испуская грозный боевой клич. Для того чтобы сделать игру интереснее, Антония где-то достала настоящих львенка и слоненка и выпустила их в лес.

    «Ты можешь повелевать ими, – объяснила она Робину, – и они будут тебя слушаться. Не забудь, что ты обладаешь даром понимать язык диких зверей».

    Робин сразу же приступил к эксперименту. Как ни странно, животные действительно ему повиновались.

    Теперь, воспроизводя все это в памяти, мальчик осознавал, что жил в настоящем раю. По крайней мере до того момента, как обнаружил на верхней полке библиотеки альбом с фотографиями. Почему ему взбрело в голову взобраться на верхнюю ступеньку медной стремянки, с которой становились доступны наиболее удаленные книги, он не знал. Что за бес подтолкнул его тогда к этому фолианту в синем кожаном переплете? Не увидел ли он однажды, как Антония прятала его там, уверенная, что за ней никто не наблюдает? Возможно. Так или иначе, альбом попал Робину в руки. Его заполняли десятки фотографий. Сначала Робину показалось, что на всех карточках изображен он, однако через мгновение стало ясно, что на них запечатлены два незнакомых мальчика. Два ребенка, удивительно на него похожие: те же белокурые волосы и голубые глаза, тот же тип красоты. Дети были сняты в позах, которые Робин много раз принимал перед фотоаппаратом Антонии. Вот они стоят в военной форме, до мельчайших деталей повторяющей принадлежавшую Робину, строят пирамиды, сражаются на озере с пиратами, изображают Тарзана в тех же леопардовых трусиках… Его обдало холодом. Оказывается, он был не единственным, а лишь одним из множества актеров, подхвативших роль, написанную для их знаменитого предшественника.

    Впервые в жизни Робин ощутил уколы ревности. Соперников звали Уильям и Декстер, им в альбоме посвящались специальные разделы, в начале которых были проставлены даты их пребывания во дворце. В результате несложных подсчетов мальчик установил, что оно ограничивалось примерно восемью годами, и стал лихорадочно соображать, много ли времени прошло с тех пор, как он здесь появился, и сколько ему тогда было лет.

    Неизвестность дальнейшей судьбы этих исчезнувших мальчиков, неожиданно вторгшихся в его жизнь, наполняла сердце Робина смутным беспокойством. Что же могло с ними произойти?

    «Может быть, это мои старшие братья, убитые большевиками?» – часто спрашивал он себя.

    Это вполне могло оказаться правдой. Антония никогда о них не упоминала из боязни причинить ему боль. Робин вспомнил, что она часто предупреждала об опасности, которая подстерегает его за стенами дворца, о врагах, жаждущих помешать осуществлению их планов. Неужели его ждет та же судьба? Удастся ли террористу проникнуть во дворец и расправиться с ним?

    Сидя на покрытом ковром полу библиотеки и положив перед собой альбом, Робин считал и пересчитывал, пытаясь определить, какой срок имелся у него в запасе. Если он не ошибался в подсчетах, конец был близок. Вдруг в памяти всплыли десятки загадочных фраз, которыми порой обменивались родители. После страшной находки слова «оставшееся время» приобретали новый зловещий смысл. Вот чем могла объясняться печаль Антонии, ее отстраненность – ведь она дважды пережила это в прошлом. Она знала, что Робин обречён, он будет похищен так же, как Уильям и Декстер. Всех ее детей подстерегало проклятие, ждала периодически повторяющаяся злая судьба. Тщетно пыталась Антония убежать, скрыться за высокими стенами, каждый раз большевистские убийцы нападали на след и расправлялись с ее мальчиками. Теперь пришла очередь Робина, самого младшего из наследников.

    Антония, убежденная в неотвратимости происходящего, в попытке хоть как-то защититься от невыносимых страданий, намеренно отдаляла себя от сына. Конечно, все было именно так.

    Близкий к отчаянию Робин больше всего на свете хотел бы сейчас броситься в спасительные объятия Антонии, однако, устыдившись собственной слабости, решил вести себя, как подобает настоящему принцу. Он положил альбом на место и ни словом не обмолвился о своей находке.

    В последующие дни ему было трудно оторвать взгляд от вершины стены, окружавшей дворец, где он каждую минуту мог увидеть нацеленное на него оружие убийцы в маске. Правда, позже – ведь Робин был еще слишком мал, чтобы долго оставаться с подобными мыслями, – он выбросил это из головы и стал жить как раньше. Иногда, лежа в своей кроватке, Робин вспоминал об умерших братьях, произносил их имена, но дальше дело не шло – им сразу овладевал безмятежный детский сон без кошмаров. Мальчик был слишком счастлив, чтобы дать возможность укорениться в нем отвратительному маленькому растению с черными листьями. Оно и не могло обрести почву: ребенок напоминал гладкое и прозрачное яйцо, выточенное из цельного куска хрусталя, и, уж конечно, Робин не знал, что отныне его счастье измерялось несколькими неделями.


    Однажды, когда Робин бродил по берегу озера, его внимание привлек свист, доносившийся со стороны леса. Присмотревшись, за одним из деревьев он увидел Пако. На земле возле его ног валялась белая матерчатая сумка. На парне был странный костюм, которого он раньше никогда не носил.

    – Кого ты изображаешь? Что это за форма? – спросил Робин.

    – Идиот! – выругался тот. – Никакая это не форма, а обычная одежда, которая была на мне, до того как я здесь очутился. Там за стенами все такую носят.

    Робин не мог сдержать гримасы отвращения: таким жалким, потрепанным и неопрятным показался ему наряд подростка, на редкость плохо сочетавшиеся детали костюма свидетельствовали о безнадежно дурном вкусе. Как можно в таком виде появляться на людях?

    – Я сматываю удочки, – объявил Пако. – Перелезу через стену, и поминай как звали. Мне не нравится то, что здесь замышляют, от этого всего воняет за версту. У меня дурное предчувствие, дружище. Внутренний голос мне подсказывает, что сладкая жизнь закончилась как для меня, так и для тебя. Надеюсь, ты тоже не станешь тянуть резину, а соберешь свои манатки и пойдешь по моим следам.

    Не позволяя страху завладеть собой, Робин весь напрягся: ему не нравились злобные искорки, то и дело вспыхивавшие в глазах его собеседника, и раздражал крайне неуважительный тон, с которым адресовал ему свою речь бывший паж.

    – Ты так ничего и не понял? – раздался смешок Пако. – Все это время принц витал в облаках, никогда не спускаясь на землю. Не сообразил, что все здесь ненастоящее, все – от начала и до конца?

    Робин уже собирался повернуться спиной к наглецу и убежать, но Пако схватил его за руку, не давая двинуться с места.

    – Я тебя специально выслеживал, потому что не хотел удрать, не раскрыв тебе глаза, – произнес он. – Ведь ты удивлен, что я так хорошо говорю на твоем языке? Мне пришлось притворяться, что я знаю только испанский. Таково было условие при приеме на работу. Старик и старуха ни в какую не хотели, чтобы ты с нами общался.

    – Кто ты? – пробормотал Робин. – Большевистский лазутчик? Террорист? Ты хочешь меня убить?

    Пако расхохотался.

    – Кончай нести чепуху, – сказал он. – Я мексиканец. Все, кто здесь работает: пажи, слуги, – мексиканцы. Мы нелегальные иммигранты, нелегалы, без зеленой карты. Вот почему Антония держит нас в руках: чуть что не так – мигом выдаст полиции. Она платит нам за то, что мы тебе прислуживаем, делаем вид, будто любим тебя и находим забавным все, что ты придумываешь, улыбаемся, веселимся. Но это сплошное притворство, ясно? Просто работа. На самом деле тебя все ненавидят.

    – А как же твои родители?

    – У меня нет родителей. Нас здесь не один десяток таких парней, бывших обитателей трущоб. Одни раньше торговали наркотиками, другие были чистильщиками обуви, третьи вырезали курительные трубки для придурков-иностранцев. Поиграть в пажей для нас все равно что взять отпуск. Ведь нас как бы и не существует. На территории Соединенных Штатов мы вроде привидений. Старик с седыми усами нанял нас сразу, как мы перешли границу. За эту работу хорошо платили, вот почему мы так долго терпели тебя, маленькая дрянь!

    Робин едва стоял. Недобрая улыбка на губах Пако повергла его в ужас. Он догадывался, что самое страшное еще впереди.

    – Ты и впрямь слепой, гринго! Неужели ты не понял, что живешь среди театральных декораций? Все здесь фальшивое, все липа! Даже дом. Мраморные колонны, картины, мебель, мундиры, доспехи… Все, абсолютно все из магазина киношных атрибутов. Все это барахло – подделка. Книги в твоей библиотеке покупались тоннами у старьевщика. Животные в парке, с которыми ты разговаривал на таинственном языке повелителей леса – что, вспомнил? – так вот, их привезли на грузовике черт знает откуда. Они были взяты напрокат. Лани, львята… все это зверушки, выдрессированные профессиональными укротителями для киносъемок. Ты такой же мальчишка, как все остальные, и нет у тебя никакого божественного дара. Ты просто жалкий маменькин сынок, все капризы которого исполняются. Помнишь, как ты хлестал нас кнутом во время строительства этой проклятой пирамиды, будь она неладна? Мы через силу улыбались, делая вид, что веселимся. Ты нас лупил, как самых последних рабов, а мы еще и просили добавки. Почему твоя мамаша все время торчала на балконе, не выпуская из рук бинокля? Она за нами следила. И тот, кто не вышагивал по струнке или не делал вид, что его распирает от счастья, немедленно изгонялся. Ему кидали несколько долларов и изгоняли. В ту же ночь бедняга отправлялся в путешествие и оказывался в каком-нибудь незнакомом городе, далеко отсюда.

    – А где мы находимся? – спросил Робин. – Что за стенами?

    – Жизнь, настоящая жизнь, черт побери! – воскликнул Пако. – Огни, машины, телевидение! Ведь ты даже не знаешь, что существует такая вещь, как телевидение! Труднее всего здесь было обходиться без телевидения. Исторические ленты, которые вы крутите, просто хлам, старье. Никакой фантастики, не говоря уже о порнофильмах. Просто невыносимо. В жизни есть кое-что получше колесниц и фараонов! Дерьмо!

    Робин изумленно смотрел на него.

    – Но ведь там… там же ад, – пробормотал он, – как можно туда стремиться?

    – Там нормальная жизнь! – взорвался Пако. – А здесь сумасшедший дом! Я не знаю, в какие игры играют твои родители, но ты в дерьме, дружище. Они забивают тебе мозги черт знает чем. В конце концов ты тоже спятишь. Мы с ребятами часто об этом говорим, когда ночью собираемся в спальне. Ты должен очнуться, выбросить всю эту дурь из головы. Время принцев прошло. Невозможно жить отрезанным от остального мира, как того требуют твои родители. Если когда-нибудь ты удерешь отсюда, то будешь похож на марсианина, высадившегося на землю.

    – А ты? – еле слышно спросил Робин. – Куда ты пойдешь?

    – Со мной все будет в порядке, обо мне нечего беспокоиться. Я на улице с шести лет, и мне не нужны няньки. Но ты, тепличное растеньице, что будет с тобой, когда тебя выдернут из теплицы? Вот что я хотел сказать, перед тем как смыться. Делай отсюда ноги при первой же возможности. Они явно замышляют какую-то гадость, что-то опасное. Не хотел бы я оказаться здесь, когда это произойдет.

    Еще мгновение мальчики молча смотрели друг на друга, потом Пако расправил плечи, подобрал с земли свою матерчатую сумку, повернулся и исчез в лесу. Робин был почти уверен, что видит его в последний раз.

    Откровения пажа камнем легли на сердце Робина, его первым побуждением было сразу же забыть их. Конечно, мексиканец лгал, чтобы причинить ему боль. Ничего удивительного, ведь он всегда ощущал скрытую ненависть этого мальчишки. Робин был настолько далек от реальности, что почти ничего не понял из объяснений Пако. Что означали такие словечки, как «рыльце в пуху», «зеленая карта», «телевидение»? Возможно, тот просто их выдумал, чтобы окончательно его запутать? От Пако всего можно было ожидать.


    Казалось, случай с Пако совсем вылетел у Робина из головы, однако он вспомнил о нем вчера утром, когда вдруг обнаружил, что дворец пуст. Исчезли пажи и целая армия маленьких служек. У него не осталось подданных, которые могли бы исполнять его приказания. В спальне – тоже никого, только груда кроватей, поставленных одна на другую. Хуже того – от бывших слуг не осталось и следа. Сумки, одежда, прежде заполнявшая шкафы, – все исчезло. Внезапный исход слуг обеспокоил Робина. Разумеется, и раньше детский персонал время от времени обновлялся, но никогда эта акция не приобретала таких масштабов. Когда кто-нибудь из ребят исчезал, его тут же заменял другой, точно такой же, одногодок, ничем не отличавшийся от своего предшественника.

    «Так нужно для нашей безопасности, – объясняла тогда Антония. – Если слуг держать слишком долго, рано или поздно они становятся врагами. Частая их смена позволяет избежать многих неприятностей. Ты не должен привязываться к этим детям, принцу они не ровня и не могут составить интересной компании».

    Робин никогда и не пытался с ними подружиться. Ему для счастья вполне хватало Антонии. Она была настолько прекрасной, ласковой и умной, что Робин не искал другого общества. В играх с пажами находила выход кипучая энергия мальчика, которой тот был буквально переполнен. Никогда его не прельщала перспектива дружбы с ровесником, никого из пажей он не приблизил к себе настолько, чтобы обрести наперсника. Отстраненности Робина от сверстников способствовал и убогий словарный запас мальчишек, твердивших целыми днями одни и те же заученные фразы вежливости и изъявления благодарности. Разговор со служками был попросту невозможен. Робин привык обращаться с ними как с живыми оловянными солдатиками, управляемыми с помощью жестов и взглядов. Зачастую он даже не замечал новичков, все маленькие мексиканцы были для него на одно лицо: смуглая кожа, черные волосы, приплюснутые носы, миндалевидные глаза – точно нарисованные под копирку, и меньше всего на свете Робин стремился разглядеть их индивидуальность.

    Тем не менее массовое исчезновение слуг произвело на Робина тяжелое впечатление. Ему на память пришло предостережение Пако, но он постарался от него отмахнуться.

    «Он хотел настроить меня против родителей, – подумал Робин, – последняя пакость, перед тем как уйти отсюда. Может, он даже замышлял бунт? Вот почему матушка с отцом прогнали и Пако, и его приятелей».

    Ну конечно, их уволили, просто уволили, и всех сразу. Другого объяснения быть не могло. Антония, раскрыв тайные махинации Пако и не доверяя его товарищам, решила полностью обновить персонал.


    Робин почувствовал, что к нему возвращается прежняя уверенность. Он ни о ком не жалел. Пусть поскорее придут новенькие, он встретит их с радостью, даст каждому забавное прозвище, как в былые времена, и все пойдет по-старому. Робину надоело гулять по берегу, он вернулся во дворец и весь день пытался усилием воли развеять свои сомнения и тайные страхи. У него разболелась голова, и он дал себе слово, что не будет больше об этом думать. Однако непривычная тишина, царившая во дворце, мешала его мыслям обрести прежнюю безмятежность. Вдруг Робин осознал, и сердце его тревожно забилось, что отныне в огромном здании нет никого, кроме родителей и его самого. Кто будет готовить еду, заниматься уборкой? Появится ли завтра утром новая прислуга?

    Направляясь в главную галерею, он внезапно обнаружил нескладную фигуру Андрейса, прогуливающегося между двумя рядами античных статуй. Седоусый мужчина казался еще более подавленным, чем обычно. При виде Робина он печально улыбнулся и после мгновенного колебания сделал шаг ему навстречу.

    – Дитя мое, – напряженно произнес он, – мы должны поговорить.

    Его рука легла на плечо сына.

    – Знаю, отец, – ответил Робин. – Вы рассчитали всех слуг. А кто позаботится о моем завтраке? Я уже голоден как волк…

    – Нет, речь пойдет о другом. Но если ты и вправду хочешь есть, я могу что-нибудь тебе приготовить.

    Робина затрясло от такой нелепицы. Где это видано, чтобы принц-консорт стоял у плиты? Дело принимало столь странный оборот, что тревога вновь овладела Робином.

    Они вошли в огромную кухню замка. Ко всем раковинам и плитам были приставлены скамеечки, чтобы маленькие служки могли выполнять свою работу. Отодвинув эти ненужные ему приспособления, Андрейс приступил к делу, производя слишком много шума и извлекая из шкафов чересчур много утвари. Он старался все время стоять спиной к Робину, словно хотел спрятать от него свое лицо.

    – Малыш, – наконец вымолвил он. – Тому, что я собираюсь тебе сообщить, не так уж легко найти разумное объяснение. Выслушай меня не перебивая, а затем можешь задавать мне любые вопросы, какие только пожелаешь. Я постараюсь как можно полнее тебе на них ответить. Прежде всего знай: я тебя люблю, не хочу причинить тебе никакого зла и очень сожалею, что вынужден начать этот разговор. Если уж быть откровенным до конца, то вот уже семь лет я живу в постоянном страхе перед неизбежным признанием. Каждый раз я надеюсь, что эта минута никогда не наступит, произойдет чудо или Антония расстанется со своими привычками и избавит меня от тяжкой обязанности, однако все остается без изменений. Мне снова и снова приходится брать на себя роль злодея, наносящего последний удар. Это приводит меня в отчаяние. Узнав правду, ты поймешь, почему я старался держаться на расстоянии все эти годы, что мы прожили под одной крышей. Хотел обезопасить себя, не слишком к тебе привязаться.

    Наконец он повернулся к Робину и посмотрел ему в глаза. Пальцы мужчины нервно поглаживали ручку большой кружки для молока, словно никак не могли остановиться.

    – Антония тебе не мать, – вдруг резко прозвучали его слова. – И ты не наш сын. Мы тебя похитили в двухлетнем возрасте. С тех пор ты живешь в придуманном мире, во лжи.

    Робину показалось, что он окаменел, превратился в гипсовый манекен или одну из неподвижных статуй из большой галереи дворца. Губы растянулись в глуповатую улыбку, и он ничего не мог с ними поделать, будто они существовали сами по себе. Его разыгрывают, разве нет? Андрейс решил над ним подшутить… Другого объяснения быть не могло. Но идея розыгрыша настолько не вязалась с поведением принца-консорта, что это предположение почти мгновенно обратилось в прах.

    Все было правдой.

    Андрейс сел на стул. Он по-прежнему держал кружку, но теперь сжимал ее пальцами и поглаживал, словно лепил из куска глины, как гончар. Он стал рассказывать Робину во всех подробностях о поисках идеального ребенка, долгом выслеживании, подготовке к похищению.

    – Ты жил на убогой ферме с матерью и дедом – полубезумным стариком фантазером, которого раньше считали предсказателем. В огороженном колючей проволокой ранчо ты напоминал райскую птичку в клетке. Антония вбила себе в голову, что ты несчастен и необходимо любой ценой тебя вытащить оттуда, подарив детство, которого ты заслуживаешь. Она хотела, чтобы ты стал ее маленьким принцем. Я как мог этому противился, считая тебя слишком большим. К двум годам у ребенка уже полно воспоминаний… Как ни странно, я ошибался. Ты на удивление быстро освоился в новой обстановке. На первых порах, конечно, дело не обошлось без слез, но так, совсем чуть-чуть. Через три месяца у тебя полностью прекратились ночные кошмары, и ты уже не вспоминал о своей настоящей матери.

    Встав со стула, Андрейс выдвинул один из ящиков кухонного шкафа и достал оттуда синюю картонную папку. В ней оказались вырезки из газет и журналов. С фотографий смотрели молодая женщина и маленький мальчик, почти младенец. Робин не проявил к ним никакого интереса. Он не верил ни единому слову Андрейса.

    – Все из-за нее… из-за Антонии, – продолжил принц-консорт, отводя взгляд. – Она не может иметь детей, и это доводит ее до сумасшествия: несколько раз Антония пыталась покончить с собой. Сначала я хотел усыновить ребенка, но врачи-психологи считают, что при ее неуравновешенной психике это противопоказано. И потом: ее интересуют только маленькие мальчики, вот в чем все дело. Дети старше десяти лет ей отвратительны, она не выносит подростков. Антония требует, чтобы ее от них избавили, а иначе она может дойти бог знает до чего. Я уверен, она способна… навредить им, ты понимаешь, что я хочу сказать? Невозможно, усыновив ребенка, продержать его у себя восемь лет, а потом отвести обратно в приют и сказать: «Благодарю покорно, но он больше меня не устраивает, его срок вышел, мне нужен новый».

    Андрейс невесело рассмеялся.

    – Значит, – перешел на шепот Андрейс, – нам оставалось одно: похищение, вернее, серия похищений. До тебя мы занимались лишь грудными младенцами, с ними было меньше хлопот. Как только наши приемыши достигали критического возраста, они обретали свободу. По крайней мере все они получили в подарок детство, о котором можно только мечтать. Десять лет безоблачного счастья, ведь и ты их прожил, не так ли? Сказочное детство, невозможное в наши дни. Согласись, ты тоже был среди этих избранников судьбы. Все психологи сходятся во мнении, что счастливое детство – залог успеха человека в его дальнейшей жизни. И ты далеко пойдешь, вне всякого сомнения. Разве есть у тебя комплексы, от которых страдают другие подростки? Ты уверен в себе, смел, умен. Мы научили тебя принимать решения, проявлять инициативу. С самого раннего детства ты был окружен любовью и лаской. Все тебя хвалили, баловали, устраивали праздники в твою честь. Много ли мальчишек, кому так повезло? А ведь не вмешайся мы тогда в твою судьбу, тебе пришлось бы вести жалкий образ жизни в деревенской глуши, где с малолетства люди привыкают к пьянству и становятся преступниками. Мы сделали все необходимое, чтобы со временем ты стал счастливым человеком. Антония дала тебе хорошее воспитание, развила твои умственные способности. Ты не был испорчен телевидением, твой культурный уровень намного выше, чем у большинства взрослых, с которыми ты встретишься за пределами наших владений. Ты говоришь на нескольких языках, пишешь безупречно грамотно. В свои десять лет ты прочел больше книг, чем средний американец за всю жизнь. Вот почему я нисколько не раскаиваюсь, что лишил тебя семейного очага, я даже уверен, что судьба подарила тебе редкий шанс. Антония к тебе очень привязалась и тянула с твоей отправкой до последнего. Тем, кто здесь жил до тебя, повезло меньше, но ведь они, откровенно говоря, были менее способными, сердечными и красивыми. В течение семи лет для Антонии ты являлся воплощением идеального ребенка, вот если бы тебе не взбрело в голову так быстро вырасти…

    Андрейс замолчал и долго наблюдал, как по столу растекаются струйки молока, пролившегося из кружки. Робин же не спускал глаз с капли застывшей краски, маленького вздутия, портившего гладкую поверхность стены.

    – Мы не причинили тебе никакого вреда, – произнес принц-консорт с внезапной агрессивностью, делая упор на каждом слове, будто пытался убедить в этом себя. – Можно сказать, ты провел детство в первоклассном пансионе, как это было широко распространено в прошлом веке. Тогда дети крайне редко общались с родителями.

    Андрейс глубоко вздохнул, провел рукой по лицу и подвел итог своим рассуждениям:

    – О твоей матери мне мало известно. Знаю только, что ее зовут Джудит. Ее муж, твой отец, погиб вскоре после твоего рождения в результате несчастного случая: его раздавил трактор. Семья существует на небольшой доход с фермы, занимаясь изготовлением и продажей фруктовых консервов. У тебя еще есть два брата, сестра и дед Джедеди Пакхей – безумец, считающий себя карающей десницей Господа. Все эти сведения собраны в досье, которое ты видишь перед собой, и никаких других данных у меня нет. Оказавшись среди домашних, постарайся, мой мальчик, не опускаться до уровня этих обывателей и избежать их влияния. Ты заслуживаешь большего.

    Он пододвинул синюю папку к Робину, но тот опять не выразил никакого интереса к ее содержимому. С лица мальчика не сходила бессмысленная улыбка, он все еще не мог совладать с непослушным ртом и надеялся, что вот-вот Андрейс рассмеется и объявит: «Это же шутка! Шутка! А ты и клюнул! Ну и балда же ты!» Вопреки его ожиданиям седоусый мужчина оставался серьезным и продолжал свое повествование, с трудом подбирая слова.

    – Антония не хочет тебя больше видеть, – сообщил Андрейс. – Она от тебя отдалилась, да ты и сам это почувствовал. Отныне она думает только о поисках твоего преемника и о том прекрасном десятилетии, которое ее ожидает. Разумеется, я не разделяю ее восторгов, но Антония – моя жена, я ее люблю и желаю ей счастья. Меня вполне устроила бы возможность оставить все как есть, я постарался бы вооружить тебя знаниями, более подходящими для современной жизни, ведь ты славный паренек, но увы, это невозможно. Вот почему я вынужден отправить тебя домой. Когда ты вырастешь, я надеюсь, будешь вспоминать об этом периоде своей жизни с нежной благодарностью, ведь у тебя было детство принца, а в наше время это дано не многим. Я убежден: оказавшись в непривычных условиях, ты закалишься, станешь незаурядной личностью, одним из сильных мира сего.

    Робин больше не мог этого слышать, он отбросил в сторону стул и с громким криком «Матушка! Матушка! Где вы?!» выбежал в коридор. Его глаза застилали слезы, он задыхался от рыданий. Поднявшись в главную галерею дворца, мальчик принялся стучать во все двери в надежде найти за ними Антонию, однако королева в изгнании, властительница Южной Умбрии, оставалась невидимой. Наконец, потеряв всякую надежду, Робин упал на колени, у него начались судороги, и вскоре бездна отчаяния, в которую он погрузился, лишила его последних сил. Он был уже не в состоянии сопротивляться, когда Андрейс взял его на руки, чтобы отнести в спальню.

    – Не стоит, не стоит, мое дитя, – шептал ему принц-консорт, – все кончено, она не хочет тебя видеть, ты ее больше не интересуешь. У нее и мысли о тебе нет, как если бы тебя никогда не существовало. И не спрашивай почему – я не разбираюсь в психологии. Нужно посмотреть правде в глаза. Сегодня же вечером мы уедем. Тебя ждет новая жизнь, и ты должен быть к этому готов. За пределами наших владений мир не так ужасен, как это кажется Антонии, но он все-таки другой и не похож на то, что окружало тебя здесь.

    Положив Робина на кровать, Андрейс, как всегда бесшумно, удалился. Мальчик лежал, тщетно пытаясь справиться с охватившей его мучительной тоской. Но когда очередной спазм перехватил ему горло и новый поток слез уже готов был пролиться, на него сошло озарение.

    Андрейс лгал. Причина, по которой его решили удалить от Антонии, была куда более серьезной, чем вся эта история с периодическими похищениями.

    «Боже! – подумал Робин, и его сердце затрепетало от страшной догадки. – Они твердо уверены в моем королевском происхождении? Может быть, они думают, что я не настоящий наследный принц?»

    Ну конечно, как это сразу не пришло ему в голову! Случилось что-то, заставившее Антонию усомниться в подлинности ребенка, которого она столько лет воспитывала как своего сына.

    «Она думает, что произошла подмена, – решил мальчик, – и я просто двойник, узурпатор, поставленный большевиками! Так и есть! Она уверена, что меня подменили за то время, пока я находился у этих людей по фамилии Пакхей, в доме, обнесенном железной проволокой. Поэтому она больше и не хочет меня видеть».

    Вот и объяснение всему. Враги короны вполне могли организовать заговор, чтобы место королевского отпрыска занял похожий на него мальчишка, точная его копия, воспитанник шпионской школы для детей. Ведь должны же существовать такие школы!

    «Глупец! – взывал к нему голос разума. – Тебе было два года, когда ты появился во дворце. Думаешь, из младенца можно сделать шпиона?»

    Нет, не то. Его рассуждения не выдерживали никакой критики. Здесь замешано что-то другое…

    «А если это проверка? – спросил себя Робин. – Испытание, из которого я должен выйти возмужавшим и закаленным? Они хотят убедиться, что я достоин королевской короны».

    Новое предположение показалось ему более правдоподобным. Во многих прочитанных им романах речь шла о ритуале посвящения, особом экзамене, символизирующем прощание с детством и начало взрослой жизни. Антония и Андрейс наверняка решили, что его час пробил и пора бабочке вылететь из кокона, оставив позади золоченую оболочку прежнего существования. Пришла пора обрести подлинное знание, без которого Робину как будущему правителю не обойтись, и обучение обещало быть суровым.

    «Да! Наконец-то я все понял! – мысленно произнес мальчик. – Вот отчего уволили всех слуг и пажей. Время детства истекло. Теперь меня будут готовить к войне, к исполнению королевского долга. Задача не из легких, я не вправе отступать при первом же испытании».

    Робин вытер слезы, устыдившись, что проявил непростительную слабость. Плохое начало. А ведь за ним скорее всего наблюдают, его действия анализируют. Не исключено, что он разочаровал своих наставников, впредь нужно действовать с большей осмотрительностью.

    «Меня отвезут в стан врагов, – подумал он, – оставят там без всякой поддержки, и я должен буду самостоятельно оттуда выбраться. Если мне это удастся, я выйду победителем из первого испытания».

    Он читал в каком-то этнографическом труде о подобном ритуале у некоторых племен, населяющих долину Амазонки. Двенадцатилетних подростков старшие отводили в джунгли, предварительно завязав им глаза и снабдив их самым примитивным оружием. Детей оставляли прямо посреди диких зарослей сельвы, полной хищных зверей. Мальчикам предстояло определить место, где они находились, и отыскать дорогу домой. Те, кто не справлялся с заданием, погибали, поглощенные девственным лесом или растерзанные хищниками. Остальные считались прошедшими обряд инициации и воспитывались как воины. Так собирались поступить и с ним. И он не должен хныкать, как малый ребенок.

    «И потом, конечно, меня не бросят на произвол судьбы, – утешал себя Робин. – Ко мне будет приставлен тайный наблюдатель, который возьмет на себя роль ангела-хранителя. Кто-нибудь из бывшей дворцовой стражи, например. Он тотчас вмешается, если я попаду в безвыходное положение… Да, все это, наверное, уже обговорено. Ангел-хранитель будет регулярно докладывать о поведении своего подопечного: умении приспосабливаться к новым условиям и проявлять инициативу».

    Однако пройти этот экзамен будет непросто, поскольку Робин не имеет ни малейшего представления о том, что его ждет. Во многом благодаря отвращению Антонии к внешнему миру, находившемуся за пределами их владений, у мальчика сформировался его фантастический, зловещий образ: нечто неопределенное, напоминающее преисподнюю.

    Достоинство. Главное – сохранить достоинство, остаться на высоте. Прежде всего помнить, что он необычный ребенок и со временем на его плечи ляжет бремя государственной власти, ответственности за судьбу целого народа. Через несколько лет ему придется вести войну, возрождать к жизни страну. От него зависит будущее миллионов людей. Корона Южной Умбрии – нелегкая ноша. Да, время детских шалостей прошло.


    Робин постарался поскорее освободиться от пестрого клубка хаотичных мыслей, роящихся в его в голове. У него было странное ощущение, что утренние часы, тянувшиеся мучительно долго, пролетели в одно мгновение. Справившись с бурным потоком слез, вызванных лжеоткровениями Андрейса, Робину наконец удалось полностью овладеть собой. Теперь он ощущал себя сильным, готовым к великому таинству посвящения. Ему удалось разгадать замысел родителей, но он не сделает и намека на то, что их планы раскрыты. Нет, он примет правила игры и с покорностью позволит доставить его прямо в логово врага. Как отыскать обратный путь, он пока не знал, ведь ему не было известно местонахождение дворца. Но с этой целью все и задумывалось, чтобы Робин в экстремальных условиях смог проявить способность к выживанию и силу интеллекта.

    Мальчик был очень возбужден и в то же время умирал от страха.

    «Матушка на меня смотрит! – повторял он каждый раз, когда готов был снова поддаться панике. – Матушка на меня смотрит!»

    В том, что Антония была рядом, он не сомневался. Конечно, она наблюдала за ним через потайное окошко, спрятанное где-нибудь в завитках лепнины, украшавшей стену. Робин это чувствовал. Ей тоже приходилось сдерживаться, у нее сжималось сердце от предстоящего сурового испытания. Она страдала, жалела своего дорогого сына, но долг королевы превыше всего. Антония не должна в нем разочароваться.


    После полудня появился Андрейс. Дважды стукнув в дверь, он вошел в комнату Робина.

    – Нужно подкрепиться перед дорогой, – сказал он. – Я объясню, что ты сделаешь в первую очередь, как только окажешься за стенами замка.

    Робин пошел вместе с ним на кухню, и принц-консорт подал сыну тарелку, на которой громоздился большой бутерброд с индейкой.

    – Поешь как следует, – слова Андрейса прозвучали как приказ. – Могут возникнуть разные осложнения, и поездка пройдет не так гладко, как задумывалось. Мир полон неожиданностей. Не стану скрывать: в целях безопасности я дам тебе снотворное, чтобы ты проспал все время пути и не сумел определить, где расположены наши владения. Когда ты проснешься, рядом будет лежать рюкзак с едой, небольшой суммой денег и картой, где указано, как тебе добраться до места. Не знаю, сможешь ли ты воспользоваться картой, первое время тебе будет нелегко ориентироваться в окружающем мире. Поэтому я советую не пытаться самому искать дорогу, а пойти прямо к шерифу и сказать: «Я Робин Пакхей, пропавший из дому семь лет назад. Похитители только что меня освободили. Свяжитесь с ФБР, они знают, что делать». А для подтверждения своих слов отдай им синюю папку с газетными вырезками. На мой взгляд, это будет самое верное решение. Ты еще не приспособлен для путешествий, и я не хочу, чтобы с тобой произошло несчастье.

    Робин кивнул, едва сдерживая усмешку. История, выдуманная Андрейсом, шита белыми нитками, но он сделает вид, что принимает ее всерьез.

    – Я доволен твоим разумным поведением, – заметил принц-консорт, – теперь мне легче. Твоим предшественникам явно недоставало смекалки, и мне пришлось стать свидетелем душераздирающих сцен.

    Открыв холодильник, он достал бутылку содовой и протянул мальчику.

    – Пей, – приказал он. – В ней сильнодействующее снотворное. Ты быстро заснешь.

    – Как вы будете меня перевозить? – осмелился спросить Робин.

    – В машине. Заднее сиденье сделано полым, там и устроишься. Все подумают, что я путешествую один. В случае проверки дополнительные меры предосторожности не помешают. Но тебе нечего бояться, все пройдет благополучно. У меня есть опыт. Если все исполнишь, как я сказал, уже очень скоро будешь дома. Желаю тебе удачи в новой жизни. Никогда не забывай того, чему тебя здесь учили, не заразись посредственностью среды, в которой продолжится твое развитие. Тебе дано мощное оружие, чтобы одержать победу, – воспользуйся им и пробей себе путь наверх. А когда станешь большим человеком, не забывай о том, что мы с Антонией заложили первый камень в прекрасное здание твоего успеха.

    С трудом дослушав до конца тираду отца, Робин взял бутылку и залпом выпил ее содержимое.

    – Прощай, малыш, – пробормотал Андрейс сдавленным голосом. – Ты знаешь, я тебя очень любил…

    Робин счел, что на этот раз Андрейс хватил через край. Что за театр? К чему столько драматизма?

    – Пора, – отодвинул стул принц-консорт. – Лекарство подействует через пять минут, как раз столько и нужно, чтобы дойти до гаража.

    Робин повиновался. У него замерзли руки, а уши, наоборот, пылали. Ему подумалось, что хорошо бы в последний раз поцеловать Антонию…

    Впрочем, почему в последний раз? Он вернется! Речь идет всего о нескольких днях. Как только он пройдет через это испытание, во дворце будет устроен грандиозный праздник, и они обнимутся, гордые и счастливые тем, что больше им уже никогда не придется расставаться.

    Андрейс нажал кнопку, и в сторону отъехала металлическая дверь, за которой в полумраке стоял большой черный автомобиль. Робин знал, что существует такое передвижное средство, но никогда его не видел. Все знания мальчика о современном мире ограничивались фотографиями, рисунками и заканчивались периодом Второй мировой войны. По правде говоря, он никогда не испытывал тяги к механизмам, зловонным машинам, изрыгающим дым из всех отверстий. Ему намного больше нравились колесницы древних римлян, паланкины или кареты.

    Внезапно Робин ощутил сильное головокружение.

    – Теперь полезай в наш тайник, – скомандовал Андрейс. – Снотворное начало действовать. Не волнуйся, все идет как надо.

    Покачиваясь, Робин приблизился к машине. Наклонившись, он увидел, что заднее сиденье было полым и напоминало саркофаг.

    «Совсем как во время нашей игры в фараонов, когда пажи изображали мумий», – подумал он, и это показалось ему забавным.

    Робин вытянулся на коврике из пенопласта, расстеленном внутри сиденья. Ресницы мальчика сомкнулись. Еще несколько мгновений он слышал, как Андрейс возится с чем-то в гараже, а потом его поглотила ночь.

    2

    Робин проснулся от того, что сильно продрог. Спина затекла, наверное, он слишком долго спал, не меняя позы. Мальчик с удивлением обнаружил, что лежит на надувном матрасе в небольшой походной палатке. У изголовья находился синий нейлоновый рюкзак. Робина слегка подташнивало, и ему никак не удавалось сообразить, где он и что с ним произошло. Сколько времени он здесь провел? Может быть, целую ночь? Нужно было действовать. Робин встал, открыл молнию и просунул голову наружу. Сначала он ничего не увидел: повсюду рос густой кустарник. Так и есть, Андрейс оставил его посреди леса. Со стороны дороги вряд ли можно разглядеть притаившуюся в зарослях палатку. Мальчику стало страшно, но он постарался справиться с вновь подступившим чувством отчаяния. Не с первых же шагов, в самом деле, ему расписываться в своей несостоятельности!

    В рюкзаке Робин нашел засаленные картинки зеленого цвета: деньги, бумажные знаки, исчисляемые в долларах, – символическая мера стоимости при купле-продаже. Он имел о них самое общее представление. Такие деньги мальчик не мог принимать всерьез: в книгах все расчеты производились золотыми или серебряными монетами, драгоценными камнями, римскими талантами или, на худой конец, как в Древнем Египте – медными слитками. На карте был отмечен маршрут до ближайшего города, который находился на расстоянии трех миль. Робин решил немедленно отправиться в путь, оставив палатку.

    Выбравшись из зарослей кустарника, он был поражен внезапно открывшимся ему необозримым простором. У Робина перехватило дыхание. Раскинувшееся перед ним поле уходило далеко за линию горизонта. Прямо над его головой пролетели две вороны. Стояла такая тишина, что было слышно поскрипывание птичьих крыльев, рассекающих воздух.

    Город назывался Поко-Джанкшен. Путь до него был неблизким, но справа, в самом конце пустынной дороги, уже показались крыши предместья.

    Робин добрался до окраины города, так никого и не встретив. Он совсем пришел в себя и наконец обратил внимание на свою одежду – грубую, сшитую из дешевой ткани. Это тряпье напомнило ему наряд Пако, в котором тот щеголял в день их последней встречи. Без формы полковника, эполет, медалей, орденской ленты рыцаря Тевтонского ордена Робин вдруг почувствовал себя голым. Он невольно провел рукой по бедру, где прежде висел миниатюрный кортик, атрибут парадного мундира, но его, разумеется, там не оказалось. Вместо начищенных сапожек на ногах его были смешные светлые башмаки с толстыми шнурками и нелепой, лишенной всякого смысла надписью «Nike» . «Это, наверное, сабо, – подумал Робин. – Мягкие сабо для бедняков. Они – обязательное дополнение моего маскарадного костюма. Я должен слиться с народом, ничем не отличаться от других».

    Выйдя на главную улицу города, он встретил первого в его жизни чернокожего. Раньше ему не доводилось видеть их, как говорится, живьем. Все знания о цветных людях Робин почерпнул из исторических фильмов, которые показывала ему Антония, и для него понятие афро-американец было связано с закованными в цепи нубийскими рабами на галерах. Робин удивился и даже испытал унижение от того, что чернокожий человек был одет в точности как он.

    За те полчаса, что мальчик провел на улицах города, ему пришлось не раз испытать чувство отвращения. Центральная улица показалась ему ужасающе грязной. То и дело попадались угрюмого вида подростки, от которых дурно пахло и на чьих лицах была написана непроходимая глупость. Они нагло разглядывали Робина, нисколько не заботясь о том, чтобы выказать ему почтение, подобающее его высокому рангу. Да и сам город вполне соответствовал своим обитателям. Дома были на редкость некрасивы: ни мраморных колонн, ни портиков, ни статуй. Взрослое население одевалось отвратительно, никто не носил мундиров, женщины поражали толщиной. Дорогу загромождало огромное количество шумных автомобилей, источавших тошнотворные запахи. Каких только форм и расцветок машин тут не было! Но сколько ни присматривался Робин, он так и не увидел ни одной лошади, ни одной кареты.

    Однако самое неприятное было в другом: никто не обращал на него внимания. В толпе Робина толкали, пихали, словно он был какой-нибудь собачонкой. Хуже того: его никто не удостоил даже взгляда, уж к чему-чему, а к этому он не привык. Во дворце при каждом его появлении все перед ним склонялись, девочки замирали в реверансе. Здесь же Робин оставался невидимкой, разговоры не умолкали, а взгляды людей скользили где-то над его головой. Он был для них ничем, пустым местом. Это открытие повергло мальчика в отчаяние, его вновь охватила тревога.

    «Все в порядке, – попробовал он себя утешить, – в том и состоит испытание. Родители послали тебя сюда, чтобы ты составил представление о народе, его привычках, интеллектуальном уровне, как оказалось, до нелепости низком. Тебе предстоит им управлять, а потому необходимо такое знание. Ты обязан понимать, с кем имеешь дело, к кому обращаешься».

    Наблюдая за окружавшими его людьми, Робин мысленно возвращался к рабам древности. Теперь он лучше осознавал, в чем состояло их знаменитое требование: «Хлеба и зрелищ!» Мужчины и женщины Поко-Джанкшен мало отличались от животных. Конечно, такими особями легко управлять, но трудно будет им вдолбить сколько-нибудь возвышенное понятие. У них отсутствуют благородные идеалы. Им следует внушать простые идеи, ставить перед ними доступные цели.

    Робин еще побродил по городу, с изумлением останавливаясь перед множеством витрин, в которых помещались странные ящики, застекленные с одной стороны. В них мелькали цветные картинки, но Робин почти не понимал того, что в них показывалось. Мальчик задержался возле одной витрины, где на экране транслировалась очередная серия «Звездного путешествия», и все пытался понять, шла ли речь об этнографической экспедиции в духе Геродота или на земле действительно существовала популяция людей со столь необычной формой ушей. Если так, то он пока никого из них не встретил.

    Робин проголодался. Привыкший к тому, что его обслуживают, он долго не решался войти в одну из лавчонок, откуда распространялся запах съестного. Основную клиентуру заведения составляли подростки. Пища оказалась тощей котлеткой, зажатой между двумя половинками небольшой булки. И никаких тарелок! Ни столового серебра, ни графинов богемского стекла, да и есть приходилось руками. Но и эта жалкая еда не подавалась слугами – ее получали в обмен на мятые и грязные картинки зеленого цвета, не оставлявшие никаких иллюзий насчет ее качества. Официантки, обливающиеся потом, не только не были вышколены, но всячески демонстрировали равнодушие к тем, кто заказывал им пищу со странным названием. В конце концов Робин осмелился встать в очередь, что само по себе уже было унижением и доставило ему немалые душевные муки. Подобно остальным, он выменял на смятую зеленую бумажку одну из таких котлет. Когда у него спросили, чего он желает, Робин счел наиболее благоразумным повторить то, что говорил его предшественник. На вкус еда оказалась омерзительной, никогда ему не приходилось держать во рту ничего более противного. Несмотря на голод, Робин был не в состоянии проглотить ни кусочка из страха, что отравится. Так вот чем довольствовался народ! Он посмотрел по сторонам, на детей, сидевших за соседними столиками и уплетавших такие же котлеты за обе щеки. Нет, что и говорить, они были вылеплены из разного теста. У этих людей, с детства питающихся отбросами, наверное, постепенно вырабатывается иммунитет к отраве, им любой яд нипочем. Тонкая и качественная пища может вызвать у них расстройство желудка. Робин должен обязательно вспомнить об этом позже, когда его голову увенчает корона Южной Умбрии.

    Последующие часы, проведенные в Поко-Джанкшен, лишь утвердили мальчика во мнении: умственные способности обитателей мира, лежавшего за пределами дворца, более чем ограниченны. Кроме того, его представители проявляли редкую агрессивность, облаивали друг друга из-за всякого пустяка, вели себя подобно своре собак, где каждое животное должно все время утверждать свой статус из страха, что может быть низведено на более низкую ступень иерархической лестницы. А как они разговаривали! Суррогат языка: они чудовищно коверкали слова, сокращали и уродовали их, как хотели, произносили фразы так, будто рот был набит овсяной кашей, и вдобавок ко всему употребляли выражения, которых Робин не понимал. Что и говорить, манера речи полностью соответствовала их облику. Такие люди не могли иметь никакой ясной цели и управлять собой, а главное, у них отсутствовали идеалы и дисциплина.

    «Они нуждаются в короле, – думал Робин, – в сильной руке. Король сам будет решать, что необходимо для их же блага».

    Теперь он лучше понимал, зачем Антония и Андрейс устроили ему такое испытание. Жизнь в замкнутом пространстве дворца настолько отличалась от той, с которой он столкнулся в Поко-Джанкшен, что со временем у него могло сформироваться неверное представление о реальном мире людей. Робин предположил, что они и дальше будут предпринимать подобные шаги, чтобы сделать его знания более глубокими.

    День близился к вечеру. Дважды у Робина возникли неприятности с мальчишками, которые, поставив ему в упрек его статус иностранца, велели «катиться к черту» и «очистить территорию». Робин подчинился, стараясь всеми силами избежать скандала.

    Дети играли в непонятную игру: лупили изо всех сил по мячу палкой, после чего тут же разбегались врассыпную, словно их охватывал внезапный страх. Робин не мог определить, шла ли речь о развлечении или об исполнении таинственного религиозного ритуала. Сетка, закрывавшая лицо одного из служителей этого странного культа, напомнила ему маску жреца. Не без удивления Робин отметил, что столь примитивные существа способны достигать поистине виртуозной ловкости в манипулировании палкой с закругленным концом и мячиком.

    Пока он с интересом наблюдал за церемонией, один из подростков приблизился к нему и вновь предложил «отвалить на все четыре стороны».

    – В честь какого божества совершаете вы этот ритуал? – вежливо поинтересовался Робин.

    – Что ты там бормочешь, подонок?! – взорвался подросток. – Я не понимаю, что ты несешь. Сматывайся, откуда пришел! Мы не терпим чужаков.

    Мальчишка был весь в пыли и распространял вокруг сильный запах пота. В жизни Робину не приходилось видеть таких грязнуль, во дворце строго следили за чистотой. От этого парня воняло, как от дикого зверя.

    – Простите мою дерзость, – извинился Робин, удаляясь, – вы совершенно правы, я не поклоняюсь вашему богу и не должен участвовать в таинстве, которое ему посвящено.

    – Что ты сказал? – взревел подросток. – Ты откуда свалился? Высадился с планеты Криптон?

    Его ярость подскочила сразу на несколько градусов, и Робин решил побыстрее уйти. Ему не следовало привлекать к себе внимание.

    Оказавшись один, он оглянулся в надежде, что заметит ангела-хранителя, которого непременно должен был приставить к нему Андрейс.

    Он был твердо убежден, что за ним наблюдают.

    Увы, он так и не обнаружил своего тайного покровителя. Поко-Джанкшен был совсем маленький городок, и вечером можно было повстречать лишь тех, с кем ты уже виделся утром.

    Весь этот день прошел для Робина под знаком мелких, но досадных происшествий. Несколько раз к нему приближались немолодые женщины и интересовались, отчего он бродит один и где его родители. Их распущенность доходила до того, что они, не задумываясь, могли прикоснуться к нему или взлохматить ему волосы. Одна женщина даже легонько ущипнула его за щеку. Робину потребовалась вся его выдержка, чтобы не поставить их на место: фамильярность, которую позволяли себе эти жалкие рабы, вызывала у него отвращение. Во дворце никогда и никто, за исключением Антонии и в редких случаях Андрейса, не смел дотрагиваться до Робина. Даже разговаривать в присутствии принца можно было только после его разрешения. Столь беззастенчивое пренебрежение этикетом сильно его раздражало, и оттого он чувствовал себя еще более неловко. Ах, как не терпелось ему поскорее оказаться дома!

    Ближе к вечеру Робин почувствовал сильную усталость. Он не знал, что ему делать дальше. Уйти из города и вернуться в палатку, брошенную в лесу? А завтра? Чем он заполнит бесконечную череду дней?

    «Нельзя расслабляться, – сказал он себе, – надо искать дорогу во дворец. Без плана это будет трудно, поэтому стоит взять карту и получше ее изучить».

    Мальчик оставался спокойным: в случае неудачи ангел-хранитель, следующий по его стопам, придет на выручку. Но допустить такое – значило бы признать свою неспособность справиться с трудностями и разочаровать Антонию.

    Робин вышел из города. Усталость все больше давала о себе знать, ведь он целый день провел на ногах. Когда совсем стемнело, Робин не на шутку испугался, что не сможет отыскать свое полотняное убежище – он не позаботился о метках, а лес везде казался одинаковым.

    Он уже прошагал около двух миль, как вдруг его ослепили фары патрульной машины шерифа. Робин остановился, и в тот момент, когда он собирался броситься в лес, на его плечо легла тяжелая рука.

    – Что ты здесь делаешь, парень? – строго спросил его мужчина. – Ты слишком мал, чтобы разгуливать по ночам. Мы с тобой, случайно, не знакомы? Ты не местный? Как твоя фамилия?

    Стиснув челюсти, Робин не произнес ни слова. Ему, конечно, было известно, что плененный противником офицер обязан назвать свое имя, звание и номер части, но в данном случае он был взят с поличным во время исполнения секретной миссии и условия конвенции на это не распространялись.

    Так же молча он повиновался человеку с золотой звездой и дал посадить себя в машину. Через десять минут они уже находились в офисе. Какая-то женщина предложила Робину чашку горячего шоколада, пока два помощника шерифа беззастенчиво его разглядывали. Последний взял рюкзак мальчика и, разложив перед собой его содержимое, приступил к изучению. Раскрыв голубую папку, шериф даже присвистнул от удивления. В следующую секунду он уже был у телефона и взволнованным голосом отдавал в трубку короткие приказания:

    – Скиппи, немедленно свяжись с ФБР. Кажется, нашелся малыш Робин Пакхей, исчезнувший лет десять назад. Пошевеливайся.

    ДЖУДИТ

    НЕСГИБАЕМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ

    3

    Через три дня в одном забытом Богом уголке, где на заправочной станции до сих пор красовались эмблемы не существовавших со времен Великой депрессии нефтяных компаний, на затерявшейся среди полей ферме раздался громкий телефонный звонок. Это был край ржавых ветряных мельниц, вздымавших свои крылья над ветхими крышами домов, и нехоженых троп, каждой весной с пробуждением первых соков земли покрывавшихся буйной растительностью. Здесь животным никто не давал кличек, дабы не осквернить святое таинство крещения. В далекие времена, когда крупные земельные собственники додумались обносить свои владения колючей проволокой – истинным изобретением дьявола, посреди прерий разыгрывались смертельные бои. Многие мужчины, чьи тела были буквально изрешечены пулями, положили свои жизни за землю, которую наступившая вскоре страшная засуха обратила в облако красноватой пыли, переносимой по воле ветра с одного конца деревни на другой. Тогда индейцы обрушили дождь боевых стрел на бревенчатые дома. Фермы сжигались, женщин бесчестили или уводили в рабство, с уцелевших мужчин снимали скальп…

    С тех пор прошло немало лет…


    Телефон прозвенел в полной тишине. Его было слышно с другой стороны ведущей в деревню дороги, хотя ферма находилась от нее на значительном расстоянии.

    Джудит Пакхей поспешила снять трубку. Пронзительные звуки могли разбудить ее отца, Джедеди, отдыхавшего после обеда на веранде. Тридцатитрехлетняя Джудит в ранней молодости была очень хорошенькой, из тех хрупких красавиц, кого время и суровый быт преждевременно превращают в старух. Утратившие прежний блеск волосы, перехваченные резинкой, доходили ей до лопаток; крупные, огрубевшие от постоянной работы руки вполне могли принадлежать дюжему мужчине. И все-таки красота словно медлила, не решаясь окончательно уйти с этого лица и свидетельствуя о живой прелести, которая отличала его лет пятнадцать назад. Джудит привыкла разговаривать почти не раскрывая рта: у нее не хватало двух передних зубов, а отец не разрешал вставить искусственные. По его мнению, такая пристальная забота о внешности для истинно верующего была недопустима.

    Узнав голос шерифа, Джудит поморщилась. Блюститель закона на этот раз был краток: нашелся ее сын Робин…

    Молчание в трубке вызвало у мужчины раздражение: помнит она, в конце концов, Робина, да или нет!

    Мальчишку поймали три дня назад. Боб, шериф, заедет к ней через час с кое-какими бумагами и авиабилетом. Он расскажет ей, как добраться до аэропорта соседнего округа. Прилетев на место, Джудит встретится с людьми из ФБР… и заберет своего сына.

    – Робин, – раздался изменившийся голос женщины, – вы уверены?

    – Я знаю лишь то, что мне сказали парни из Федерального бюро. Сама во всем разберешься.

    – Он… с ним все в порядке? – заикаясь на каждом слове, спросила Джудит.

    – Физически – да. Кажется, он вполне здоров, – осторожно ответил ее собеседник.

    – Что значит физически? Вы хотите сказать, что…

    – Обсудишь это с федералами, – уклончиво заметил шериф, – они занимаются Робином. Возьми себя в руки. И нечего паниковать, тем более что прошло столько времени. Не забудь прихватить с собой все необходимое на случай, если тебе придется несколько дней прожить в гостинице. Не впадай в истерику, ведь ты знала, что в один прекрасный день это случится?

    Джудит опустила голову.

    – Да, – произнесла она.

    Ее голос прозвучал так тихо, что вряд ли его расслышали на другом конце провода.

    – До скорого, – попрощался шериф. – Держись. Джедеди я беру на себя.

    Он положил трубку.

    Джудит застыла перед колченогим комодом, на котором стоял телефон. Она с трудом перевела дыхание, казалось, сердце вот-вот выскочит из ее груди. «Словно рассыпалась куча яблок, – подумала женщина, не понимая, почему ей на ум пришел этот нелепый образ. – Огромная яблочная гора, с которой медленно, по одному, катятся вниз плоды. Бум, бум, бум…»

    Ей было душно, захотелось поскорее выйти на воздух и вдохнуть полной грудью. Пошатываясь, Джудит направилась к веранде, на ходу вытирая руки о фартук. В ушах гудело, словно работал стерилизатор, установленный в большой кухне, где она варила варенье для продажи в продовольственные магазины и лавки окружной дороги, по которой толпы туристов двигались дальше на юг. Варенье являлось единственным источником дохода фермы, поскольку от земли не было никакого проку, а Джедеди, ее отец, категорически отказывался от любых удобрений.

    «Нечего ловчить, – приговаривал он. – Если Господь не благословил плодородием эту землю, значит, мы не заслужили. Очисть душу, и земля начнет плодоносить. Всякая жатва – воздаяние. Бог дает нам понять, что прежде мы должны вспахать нашу совесть, убрать все камешки и сорняки, которые мешают всходам».

    Но до наступления этого светлого дня нужно было как-то сводить концы с концами, и Джудит пришла в голову простая мысль пустить в дело плоды ежевики, заполонившей все вокруг. Вот где урожай всегда был щедрым! Возможности этих колючих плантаций казались неисчерпаемыми. На сей раз Джедеди не возражал. Идея собирательства ему нравилась главным образом тем, что невозможно было погрузить руку в покрытые шипами кусты и не пораниться. Однако когда Джудит попробовала дать детям перчатки, он воспротивился.

    «Опять ловчишь! – ругался Джедеди. – Не можешь ты без этого, дочка. Вот отличительная черта женской души – всегда выбирать самый легкий путь».

    Пришлось отказаться от перчаток, к огромной досаде троих ребятишек Джудит – Бонни, Понзо и Дораны. Бонни исполнилось семь лет, Понзо – шесть, а малышке Доране – всего пять. Брукс, их отец, планировал рождение детей с методичностью фанатика, надеясь утопить воспоминания о Робине в бесконечном потоке его братишек и сестренок. Джудит не сомневалась, что, если бы Брукс не погиб под трактором в результате несчастного случая, ей и дальше пришлось бы рожать каждый год. Он считал, что это единственный способ справиться с тем страшным отчаянием, в которое они погрузились после исчезновения первенца.

    «Пионеры так и поступали, – каждый раз отвечал он, когда Джудит осмеливалась говорить, что они не настолько богаты, чтобы содержать многочисленное семейство. – Куча детей – вот оружие против голода, эпидемий, убийств. Даже если кто-нибудь из них умрет, всегда останутся двое-трое выживших для продолжения рода. И в наши дни у амишей и меннонитов[4] по двадцать детишек в семье, вот кто на верном пути!»

    А однажды Брукс, когда был слегка под хмельком, зашел в своих рассуждениях еще дальше: «Когда детей много, к ним меньше привязываешься, а потом и вовсе начинаешь путать одного с другим, ясно тебе? Главная ошибка – единственное чадо. Его обожают, а это вредит всем. С целой армией ребят легче, потому что нет времени с ними возиться. Нельзя слишком к ним привязываться – вот главное, что я понял в жизни».

    Нельзя привязываться… Джудит тоже об этом думала, хотя и избегала столь четких формулировок. Потеря Робина чуть не привела ее к безумию. Два года она прожила с незаживающей раной в сердце. Что-то у нее сломалось внутри, пока наконец таинственная рука не перекрыла этот кран хлещущей боли, может быть, просто усталость души, естественное желание избавить себя от страдания. Однажды в магазине соседка ей сказала: «Когда слишком долго рыдаешь над одним, для других слез не остается».

    Так и произошло. Если бы сегодня Понзо, Бонни или Дорана вдруг исчезли, Джудит не стала бы их оплакивать так, как Робина, она была на это не способна. Робин забрал у нее все, выпил до дна, не оставив ничего ни братьям, ни даже сестренке.

    «После него я перестала растрачивать свои чувства, – признавалась она себе, – теперь я благоразумно держу дистанцию: следуя совету Брукса, избегаю привязанности».

    Ей было стыдно это сознавать, но от правды не убежишь. Джедеди приучил ее анализировать свои поступки, отыскивать истинные их причины за кажущимися, лежащими на поверхности. Джудит не собиралась ничего себе прощать. Никогда она не полюбит Бонни, Понзо и Дорану, как любила Робина, – это невозможно, таково неизбежное последствие ее выживания. Как ни странно, Джудит упрекала своего пропавшего первенца в том, что сделалась бесчувственной матерью. «Все из-за него, из-за Робина, я приняла слишком много страданий». Довольно с нее было муки. Она уподобилась тем женщинам, которые, испытав огромное чувство неразделенной любви, нашли тихую пристань в браке по расчету. Джудит стала думать прежде всего о себе, соблюдать свой интерес. С Бруксом она никогда не делилась этими мыслями. Никогда.


    Джудит Пакхей сделала несколько шагов по веранде и оперлась локтями на перила. Она задыхалась, ее бросало то в жар то в холод. Спустилась по ступенькам во двор. Везде, насколько хватало взгляда, был одинаковый пейзаж: плотное кольцо буйно разросшегося, неистребимого кустарника, с течением времени подобравшегося к дому.

    Солнечные блики плясали на ящиках с пустыми банками, громоздящихся возле сарая. Ах, как Брукс презирал это сладкое производство, в котором не было ничего мужественного. Другое дело, консервированные помидоры или, на худой конец, консервированная тыква – мужчина вправе гордиться, выставляя их на продажу или на конкурс готовой сельхозпродукции. Но ежевичное варенье! Приторный запах, булькающие котлы – как он всего этого стыдился! Заветной мечтой Брукса было уничтожить кустарник, перекопать землю, сделать ее плодородной с помощью новейших удобрений, которые так нахваливали представители научных лабораторий, проводившие недавно собрание в деревенском клубе. И он наверняка добился бы своего, если бы не яростное сопротивление Джедеди: Бог наградил колючками – надо этим довольствоваться. И никаких перчаток. За прошлые, а то и будущие грехи следовало расплачиваться царапинами и ссадинами.


    Подойдя к колонке, Джудит намочила подол фартука и обтерла лицо, шею и верхнюю часть груди. Ей по-прежнему не хватало воздуха, она боялась. Радости, естественной в ее положении, Джудит не испытывала. Кажется, впервые в жизни она не могла разобраться в своих чувствах. Вместо огромного облегчения и всепоглощающего счастья она ощущала смутную угрозу: так легкая дымка на горизонте превращается в стремительно приближающийся смерч, после которого не остается ничего, кроме разрушенных домов и вырванных с корнем деревьев.

    Она немного пришла в себя. Ей предстояло самое трудное: поставить в известность детей. (Скоро вернется ваш старший брат… Вы никогда его не видели. Теперь ему уже десять лет.)

    Как они воспримут эту новость? Плохо, Джудит не сомневалась. Особенно Бонни, гордившийся тем, что он старший. О Робине она никогда с детьми не говорила – не разрешал Брукс.

    «В семье должна быть нормальная жизнь, – рассуждал он, – нельзя ждать до бесконечности, что нам его однажды вернут. Будем считать, что он умер, и начнем с нуля, другого выхода нет. Мы еще молоды, и не будем отравлять свое существование из-за этого несчастья. Пионеры не отступали перед такими трудностями, они справлялись с горем и продолжали идти вперед».

    Пионеры были путеводной звездой Брукса. Если он и брал в руки книгу, то только для того, чтобы почитать о первых американских поселенцах, чей суровый быт был для Брукса неиссякаемым источником житейской мудрости. Он с каким-то болезненным упрямством старался следовать им во всем. Джудит часто наблюдала, с каким напряженным вниманием муж разглядывает репродукции с картин Ремингтона, словно пытается найти ответ на главный вопрос.

    Джудит подставила лицо ветру, чтобы оно высохло. Ноги отяжелели и слушались с трудом, а ведь ей нужно было еще собрать чемодан. К ней скоро должен заехать шериф, и на подготовку оставалось совсем немного времени.

    – Понзо, Бонни, Дорана… Где вы? – неуверенно крикнула она.

    Джудит не следила за тем, где находятся ее дети: Брукс запретил.

    «С Робина ты не спускала глаз, но это не помогло, – бранился он, когда Джудит начинала беспокоиться. – Двух минут хватило, чтобы его украли, поэтому не стоит жить в вечном страхе перед новым похищением. Нечего опекать ребят, иначе они вырастут похожими на мокрых куриц».

    – Бонни, Понзо, Дорана! – позвала Джудит еще раз.

    Она неохотно произносила имя дочери последним, но мальчишки на этом настаивали, особенно Бонни, при каждом удобном случае старавшийся подчеркнуть, что он старший. Джедеди одобрял сложившийся ритуал, полагая, что неправильно ставить девочку на первое место.

    Люди считали Джедеди примерным меннонитом, и действительно, глядя на него, легко можно было представить, как он запрещает внукам посещать школу или пропагандирует приспособления, вышедшие из употребления еще в семнадцатом веке, но это было не совсем так. На самом деле Джедеди Пакхей не принадлежал ни к одной из церквей: он изобрел собственную религию. Если он и получал приказы и распоряжения, то непосредственно из уст самого Господа; обычно происходило это во время сна или когда на прерию обрушивался сильный ветер.

    4

    Время полета показалось ей вечностью. Джудит Пакхей не отдавала себе отчета в том, что с ней происходит, утратила всякую связь с реальностью. Она боялась города. Не хотела показаться неотесанной дурочкой, опасалась, что люди за ее спиной будут насмехаться над ее деревенским выговором.

    Истинная дочь прерий, Джудит привыкла к вольному воздуху и простору. Она не могла представить себя сидящей в четырех стенах подобно большинству горожан. На ферме двери и ставни никогда не запирались, ветер, солнце и пыль свободно разгуливали по всем комнатам и коридорам, не встречая ни малейшего препятствия. В городе все было иначе: люди заживо гноили себя в силосных башнях «высоток», огромных коробках, которые в лучшем случае годились под зернохранилища.

    «Прячутся, – часто говорил Джедеди. – Скрываются от Божьего гнева. Слишком уж много на них грехов! Вот они и загоняют себя в вертикальные склепы, где могут творить что хотят».

    От долгого сидения Джудит чувствовала усталость во всем теле. Во время полета она не стала смотреть фильм или слушать музыку – отец не одобрил бы этого. «Если ты остался без занятия, – утверждал он, – значит, плохо выполнил свою работу или что-нибудь забыл. А уж если приходится бездельничать и тебя одолевает скука, достаточно раскрыть Библию, и никакого другого развлечения не понадобится».

    Разумеется, ни о чем таком Джудит не станет говорить с федеральными агентами, это их не касается. Она не дура. До смерти матери она воспитывалась в пансионе, потом закончила окружной сельскохозяйственный колледж и получила диплом. И училась хорошо, не как-нибудь. В общем, если горожане рассчитывают, что будут иметь дело с деревенской простушкой, то напрасно.


    В аэропорту Джудит встретили два угрюмых агента федеральной службы, и, сколько она ни старалась, ей не удалось выудить из них ни слова. Так же молча они довели ее до лифта в здании ФБР, сообщив наконец, что на десятом этаже ее ждут специальный агент Матайас Грегори Миковски и психолог Сандра Ди Каччо.

    Оказавшись в холле офиса, Джудит сразу насторожилась: озабоченные лица сыщика и психолога не предвещали ничего хорошего.

    – Что случилось? – пробормотала она. – Это не он, не мой сын?

    Во время полета в ее голове крутилась одна и та же мысль. Джудит знала о случаях, когда даже с помощью генетической экспертизы не удавалось достоверно установить личность похищенного ребенка. Что это было: страх, а может, надежда? Она и не знала.

    – Не волнуйтесь, – женщина сделала шаг ей навстречу, – сомнений нет, мы провели глубокую генетическую экспертизу на основе анализа образцов крови, взятых в клинике, где вы рожали. Это ваш ребенок. Оттого мы и не предупредили вас сразу – требовались доказательства и мы не хотели вас травмировать в случае ошибки.

    Вдруг Джудит почувствовала резкую слабость, ей захотелось на что-нибудь опереться. Все тело покрылось ледяным потом, особенно бедра и верхняя часть ног: на мгновение Джудит показалось, что ей не удалось справиться с мочевым пузырем.

    – Оставляю вас вдвоем, – раздался голос специального агента, все время державшегося в отдалении. – Если буду нужен, я – у Робина.

    Сыщик вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Услышав имя Робин, Джудит попыталась представить сына, находившегося там, за перегородкой. Она надеялась, что сейчас, после всех этих лет, проведенных в разлуке, на нее внезапно нахлынет радость, но ничего не происходило.

    «Поздно, – сказала она себе, – я слишком долго ждала, что-то во мне умерло».

    Ей вспомнились страшные слова, однажды произнесенные соседкой, когда та пришла к ним на ферму. Женщина была замужем за военным, первоклассным летчиком, не вернувшимся с вьетнамской войны. Она считала его погибшим (пропавшим без вести, согласно уставной терминологии), пока в один прекрасный день – через четыре года после исчезновения – муж вдруг не появился из небытия.

    «Прошло чересчур много времени, – призналась тогда соседка. – Я его еще любила, но так, как любят покойников, – с обязательным портретом на камине. Он для меня уже не был… из плоти и крови, стал призраком. Разве можно жить с призраком?»

    Не превратится ли и для нее Робин в призрак?

    Ее собеседница присела на стул. По тому, сколько усилий прикладывала психолог, чтобы казаться спокойной, Джудит заключила, что не все идет гладко. На вид ей было около сорока лет, крашеные рыжие волосы, черный костюм. Довольно привлекательная, хотя нос и рот великоваты. Наверное, гречанка или итало-американка с холеными ручками истинной горожанки. Джудит уже в который раз подумала о своих неухоженных руках, и ей стало стыдно.

    – Меня зовут Санди Ди Каччо, – объявила рыжеволосая. – Я здесь для того, чтобы вам помочь. Случай, с которым мы столкнулись, не совсем обычный… – Она помедлила, чуть прикусив нижнюю губу, что выдавало ее волнение. – Когда к нам привели Робина, нас очень удивило его поведение. С достоинством и без малейших признаков безумия он всякий раз, когда мы его о чем-нибудь спрашивали, в ответ только называл свое имя, титул и воинское звание. Он действовал в полном соответствии с Женевской конвенцией, регламентирующей поведение военнопленного. И это не было шуткой или издевкой: ребенок вел себя совершенно естественно.

    Джудит всплеснула руками, ничего не понимая.

    – Подождите, – с трудом выговорила она, – какие титулы, какие звания? О чем речь? Ведь это десятилетний мальчишка, а не офицер военно-воздушных сил, посадивший свой самолет на вражеской территории!

    – Знаю, – мягко ответила психолог, чтобы успокоить Джудит. – Но Робин фантазирует, пребывает, если так можно выразиться, в иной реальности.

    – Вы хотите сказать, что он… сумасшедший?

    – Конечно, нет. Фантазирование – особое защитное поведение – часто используется детьми, когда они оказываются в неблагоприятной или враждебной для них среде. У всех детей в тот или иной период времени наблюдается синдром фантазирования, это неизбежная фаза их развития. Все подростки, например, проходят через стадию мифомании, или мнимой лживости: они изобретают несуществующие родственные связи. Вам не приходилось слышать такое: «Мои мать и отец на самом деле не мои родители, они меня усыновили, в действительности я сын очень важной персоны…» Излюбленный прием. Иногда они придумывают друзей. И представьте, такой «семейный роман» поддерживает их в жизни, помогает им. Обычно это норма, но подобная привычка становится патологией, когда ребята начинают вести себя так постоянно. Тогда мы имеем дело с серьезным психическим расстройством – потерей личностной идентичности.

    Джудит с трудом следила за мыслью Сандры. Ей не терпелось поскорее увидеть своего сына. Нет, не прижать его к груди, а именно увидеть . Раньше ей казалось, что она сразу же бросится к нему, задушит в объятиях. Но потом, во время путешествия, по мере того как расстояние между ними сокращалось, она почувствовала, как ею овладевает ледяной ужас. Сильное эмоциональное напряжение словно парализовало все ее чувства. Когда Джудит переступила порог здания Федерального бюро, неловкость ее возросла еще больше.

    – Мы провели ряд тестов, – продолжала психолог, – оказалось, что мальчик очень умен, я бы даже сказала слишком для своих лет. Интеллектуальный коэффициент сто шестьдесят – неправдоподобно высокий результат для десятилетнего ребенка. У него прекрасная речь, хотя он говорит с иностранным акцентом, похожим на выговор жителей Центральной Европы. Буквально по крупицам мы воссоздали историю его жизни, по крайней мере той, которую он, как ему кажется, прожил. Если его послушать, то он принц, наследник воображаемого королевства, которым завладели большевики. Принц в изгнании, он был вынужден скрываться из страха, что его уничтожат террористы. Но одно не вызывает у нас ни малейших сомнений – у Робина очень приблизительное представление о стране, где он находится, и он совсем не знает современных реалий. Робин не способен назвать самые обычные предметы: телевизор, компьютер, космическую ракету. Космонавтов он принимает за водолазов. Создается впечатление, что Робин провел много лет за рамками современной жизни, вернулся из прошлого. Его мир – мир дней давно минувших. Его невозможно поймать на незнании чего-либо из эпохи Древней Греции или Рима, он цитирует в подлиннике Ювенала и Геродота, но у него лишь самое общее понятие о Второй мировой войне. По его словам, он жил во дворце в окружении пажей, животных, чудесных игрушек. Он вспоминает об этом с такой живостью, без малейшего хвастовства, без нездорового возбуждения. Его невозможно сбить с толку, запутать, поймать на противоречиях. У него так называемый структурированный бред. Видно, что он над ним постоянно работал, возводя этаж за этажом.

    – А вы ему, конечно, не поверили?

    – Нет, – подтвердила Сандра, – не поверила. Слишком неправдоподобно. Напротив, я склоняюсь к мысли, что он жил в обстановке, вызывавшей у него тревогу и страх, и, чтобы противостоять этому, создал свой воображаемый мир. На языке психологии такое явление называется фантазированием, это защитный механизм психики, часто проявляющийся, у детей. Они строят вселенную, где они всемогущи, наследники королей или нечто подобное. Робин в мечтах превращается в Питера Пэна, царствующего над брошенными детьми, маленькими слугами и пажами. Эта вселенная исключает взрослых, он окружен только детьми и благородными животными, которые ему повинуются и с которыми он говорит на одном языке, как Тарзан. Животные – очень показательный симптом.

    – И что же он показывает?

    – Животные играют огромную роль в детской психике – на них ребенок проецирует свои чувства или поведение других, которое он от них ожидает и хотел бы видеть по отношению к себе. В том чудесном мире, где, по словам Робина, он жил, и животные особенные: они словно сошли со страниц волшебных сказок.

    – Насколько я поняла, все эти фантазии, будто дымовая завеса, заслоняют его сознание, но что же за ней? – спросила Джудит.

    Санди Ди Каччо скрестила руки на груди и опять слегка прикусила нижнюю губку. Для Джудит это уже был верный признак того, что она чем-то озадачена.

    – Я могу только строить предположения, однако почти уверена, что Робин жил в обстановке, противоположной той, которую пытается изобразить. Мне кажется, он был изолирован от общества, отрезан от действительности, его явно скрывали от посторонних глаз. Он упоминает дворец с большим садом. Что ж, вполне возможно. Буду с вами откровенна: я думаю, что он стал игрушкой в руках сексуального маньяка, педофила, располагающего большими средствами. Немолодой человек, блестяще образованный, помешанный на античности, где, кстати, подобные отношения были обычным явлением. Скорее всего он иностранец, выходец из Европы, чем и объясняется странное произношение ребенка. Но не исключено, что похититель намеренно прибегал к акценту, чтобы запутать следы. Так или иначе, для этого человека Робин был предметом вожделения в течение многих лет, а потом, когда ребенок стал превращаться в подростка, он выгнал его на улицу. Такое поведение характерно для педофилов. В Древней Греции, например, связь между зрелым мужчиной и эфебом должна была немедленно прекратиться, как только у последнего начинали развиваться вторичные половые признаки. У Робина все это вызывало отвращение, и он в качестве самозащиты изобрел фантастический мир, полный радости и любви. Райскую обитель, где он жил во дворце, отдавал приказания, которые немедленно исполнялись. Именно потому, что он обязан был подчиняться пятидесятилетнему извращенцу.

    Санди открыла папку и протянула Джудит рисунки, выполненные в четкой и ясной манере.

    – Они сделаны вашим сыном, – пояснила она. – Это классический тест, названный семейным. Взгляните на изображение матери: она гораздо крупнее отца. Мать вся сверкает, усыпана драгоценностями, у нее улыбка во весь рот, на голове – корона. Отец совсем другой: маленький, тщедушный, невзрачный. У него седые усы, он – старик.

    – И как вы это объясняете?

    – Мать – фигура вымышленная, несуществующая. Божество, о котором ребенок мечтает в надежде, что оно его защитит. Мужчина, напротив, вполне реальное лицо. Он стар, некрасив, внушает мальчику страх, именно поэтому отец на рисунке столь незначителен. Подобная манера характерна для средневековых живописцев: чем больше пугал их дьявол, тем более смешным и ничтожным они его изображали. Обратите внимание: он одет в обычный костюм-тройку, на нем нет короны – значит, это не король. Я полагаю, им может оказаться кто-нибудь из сотрудников университета, специалист по греко-римской культуре, преподаватель. Так и видишь этого стыдливого педофила, находящего точку опоры в пороках античности. Вскормленный классической культурой, он возжелал любви юного пастушка в своих пенатах, скрытых от посторонних глаз. И он превратил безумную мечту в реальность, похитив вашего сына. Мы уверены, что находимся на верном пути. Искать нужно преподавателя университета, бывшего в то время в отпуске и проезжавшего мимо вашего дома. Он давно вынашивал свой план, и случай наконец ему подвернулся. Кстати, нашу версию подтверждает факт, что он живет скорее всего в уединении и не занят целыми днями на работе. Иначе ему пришлось бы оставлять Робина одного. Состоятельный преподаватель, читающий несколько лекций в неделю в провинциальном университете.

    Джудит нервно покусывала губы. Рассуждения психолога были для нее абстракцией, представить этого она не могла. Более того, Джудит испытывала что-то вроде стыда. «Мне следовало бы рыдать, рвать на себе волосы, – подумала она. – Нормальная мать так бы и делала». Но таинственная анестезия, парализовавшая все ее чувства, продолжала действовать. Джудит ничего не испытывала – ни боли, ни страданий, не упуская при этом из виду, что собеседница внимательно за ней наблюдает.

    – На теле Робина нет никаких признаков того, что с ним плохо обращались, – продолжила Санди. – Не подтвердилось и наше предположение, что у него были сексуальные отношения с похитителем. Во всяком случае, мальчик не был изнасилован. Простите, что я касаюсь деталей, но сфинктер у него узкий, отсутствуют геморроидальные узлы, что неизбежно при многократных половых актах. Правда, нельзя исключать, что извращенец устраивал с ним более безобидные сексуальные игры: поглаживания, мастурбацию в его присутствии, однако подобная практика не оставляет видимых следов. Дети редко понимают истинный смысл таких вещей. Но, испытывая к ним неприязнь, они прибегают к своего рода амнезии – забыванию нежелательных явлений. Робин не исключение из правила. Он держится за свою волшебную сказку, чтобы не помнить об остальном. Спустить его с небес на землю – нелегкая задача. Для выработки правильной стратегии нужно будет провести сложную аналитическую работу. Это необходимо, если вы не хотите, чтобы теперешнее состояние вашего сына переросло в психоз. Он сотворил искусственный мир, в котором ищет опору, используя доступные ему средства, впечатления от прочитанного. Его герои – Тарзан, Питер Пэн, маленький лорд Фаунтлерой[5]… Из книжных образов ребенок создал причудливую смесь, и крайне важно добраться до истины, скрытой под этой фантасмагорической оболочкой. Если Робину не помочь, то он совсем потеряет связь с реальностью. Процесс отчуждения начнет прогрессировать, и со временем мальчик окончательно замкнется в своем внутреннем мире. Психиатрические больницы заполнены такими пациентами, воображающими себя императорами с других планет. Обычно над этим смеются, а ведь на деле такой уход в псевдореальность страшен. Поэтому я призываю вас уделять большое внимание психологическому состоянию Робина, когда он отсюда выйдет.

    – Вы мне его отдадите? – спросила Джудит.

    – Конечно, – вздохнула Санди. – У нас нет оснований оставлять его здесь. Робин не захотел нам помочь, но в его поведении нет ничего настораживающего, никаких суицидальных симптомов. Он не пытался заниматься членовредительством, не страдает сомнамбулизмом. Зачем же держать его взаперти? Когда вернетесь домой, обязательно отведите мальчика к детскому психиатру, пусть врач позанимается с ним некоторое время, хотя бы несколько раз в неделю. Пока мы не видим другого решения. Если, разумеется, вы не откажетесь принять Робина и не будете настаивать на помещении его в специализированную клинику.

    – Вы, наверное, шутите! – резко оборвала ее Джудит. – Как я могу хотеть, чтобы он попал в другую тюрьму, только что выйдя из одной?

    На лице Санди появилась снисходительная улыбка.

    – Джудит, – почти прошептала она, – не храбритесь, не изображайте железную леди, я отлично знаю, что вы умираете от страха. И это нормально. На вашем месте я ощущала бы то же самое. Вам предстоит встреча с незнакомцем, с ребенком, давно вами оплаканным. Мальчик, которого вам предстоит воспитывать, покажется вам совершенно чужим. Все придется создавать заново. Само собой ничего не наладится.

    – Знаю.

    – Скажу больше: многие годы Робин был изолирован от внешнего мира и боится его. Ему нелегко будет приспособиться к нашей жизни. Вполне вероятно, что он попробует изображать сумасшедшего, чтобы снова попасть в привычную обстановку, где, как ему представляется, он будет в безопасности. Классический синдром преступников, отсидевших длительный срок. Очутившись на свободе, они сразу совершают новое правонарушение, чтобы поскорее вернуться в камеру. На воле они не могут обрести уверенность в себе, им кажется, что они потеряли свое лицо. Робин в какой-то мере «ребенок из шкафа». Он стремился оттуда выйти, но оказалось, что действительность не имеет ничего общего с тем, что он представлял в заточении. Однако не все так плохо. Судя по всему, мальчика не избивали – защитный рефлекс не срабатывает, когда при нем делают резкие движения, иначе он пытался бы закрыть руками голову и лицо. Похититель обходился с ребенком мягко, заботился о нем, следил за его интеллектуальным развитием, возможно, в каком-то смысле даже лучше, чем это могли бы делать вы. Только представьте, мальчишка бегло изъясняется на латыни!

    – Я хочу его увидеть, – сказала Джудит. – Прямо сейчас.

    – Хорошо, – вздохнула Санди. – Только не вздумайте демонстрировать горячие родительские чувства, он не любит, когда к нему прикасаются. Помните: Робин – «королевской крови», нельзя дотрагиваться до мальчика без его позволения, это было бы преступлением – «оскорблением величества». Тело принца священно. Я надеюсь, вы понимаете, куда уходит корнями эта прихоть?

    – Понимаю, его слишком часто… трогали против его воли, вот он и придумал такой способ защиты, чтобы избежать любых физических контактов.

    – Правильно. И все-таки я хочу, чтобы вы поверили: ничего еще не потеряно! Мальчик слишком юн, чтобы окончательно сформироваться, судьба его не предопределена, нет никакой обреченности. Известно много случаев, когда дети, претерпевшие насилие, становились впоследствии гармонично развитыми людьми, творцами. На Робине не лежит проклятие. Его оружие – интеллект, с его помощью он сумеет перестроить свою жизнь. Не верьте тем, кто будет утверждать обратное.

    Женщины вошли в узкий коридор без окон. Санди приложила палец к губам, сделав знак молчать, и толкнула дверь. Они оказались в темном помещении, в глубине которого стену заменяло зеркало без амальгамы, позволяющее следить за происходящим в смежной комнате. Джудит вся напряглась. Агент Миковски разговаривал с худеньким белокурым мальчуганом. Высокие скулы, четко очерченный рот.

    «Бог ты мой, – пронеслось в ее мозгу. – Какая генетическая экспертиза… Он же вылитый отец!»

    Джудит словно чем-то ударило, суеверный ужас сковал ее движения, и она замерла на месте. Теперь она знала, что не раскроет рта в присутствии ребенка. В течение трех лет после исчезновения Робина она тысячи раз представляла их разговор в момент встречи, сцена возвращения без конца проигрывалась в тайных уголках ее сознания, но со временем она перестала предаваться этой мелодраматической фантазии. Джудит почувствовала, что задыхается, ей не хватало воздуха.

    – Постойте, – срывающимся голосом произнесла она, схватив Санди за руку. – Не сейчас… Я еще не готова.

    – Понимаю, – отозвалась Санди Ди Каччо. – Сядьте в кресло. Я принесу вам сердечные капли. Ваше состояние можно понять. Не вините себя – вы хорошая мать, просто вам выпало тяжелое испытание.

    Джудит опустилась в мягкое кресло. К горлу подступила тошнота. Она не могла оторвать взгляда от лица Робина. В звуконепроницаемой комнате невозможно было расслышать голос ребенка. У мальчика оказались изящные руки и лицо истинного аристократа, он прекрасно владел собой, был собран, не жестикулировал. Робин напоминал артиста, исполняющего на сцене свою роль. Он улыбался агенту Миковски, но особо, снисходительно, и это вызвало у Джудит неприязнь. За кого он себя принимает? Она закусила губу, раскаиваясь, что в ней так быстро проснулось раздражение.

    «У него глаза взрослого человека, – с изумлением подумала она. – Взгляд старичка. Мальчишка так себя не ведет… в нем нет ни малейшей наивности. Словно дух пятидесятилетнего человека поселился в юном теле».

    Ее пробрала дрожь от пришедшего ей на ум сравнения, вспомнились слова Джедеди: «Не лги себе, это уже не твой сын. Он стал другим. Чужаком. Не вздумай ему доверять».

    Какая чушь! Перед ней был просто обманутый, одураченный кем-то мальчишка.

    Неожиданно перед Джудит возникла фигура Санди со стаканом и лекарством в руке.

    – Может быть, стоит отложить встречу? – спросила она.

    – Я… я не знаю. Вы говорили с ним обо мне?

    – Да, но кажется, он ничего не понял. Робин стоит на своем: его мать – Антония, королева Южной Умбрии.

    – А если эта женщина существует, не королева, конечно, но, например, подруга похитителя, которая его воспитала?

    Санди покачала головой:

    – Я не верю в ее существование, и агент Миковски того же мнения: это компенсаторный образ, вымышленная фигура. Вам не стоит видеть в ней соперницу, иначе вы все время будете стараться выиграть на ее фоне. И это не в вашу пользу. Оставайтесь собой.

    Джудит была не в состоянии признаться, что преображение внешнего облика Робина повергло ее в шок. В ее представлении он оставался младенцем. Превращение его в подростка обескураживало. Тщетно Джудит убеждала себя, что подобная реакция с ее стороны была по меньшей мере глупой, – она никак не могла преодолеть смущение. Что-то такое было в его взгляде: необычная цепкость, твердость, несвойственная детям. Ее первой мыслью было: «Он не такой, как мы», – и сразу же проросли в ней ростки тех сомнений, которые посеял Джедеди.

    – Не поддавайтесь первому впечатлению, – предостерегала ее Санди Ди Каччо. – В его поведении много наносного. Он воображает себя одним из маленьких несгибаемых героев. Оригинальное поведение, я с вами согласна, но помните: это лишь защитная реакция.

    Джудит старалась поверить, но как же это было трудно!

    – Ну что, идем? – спросила психолог.

    – Идем, – пробормотала Джудит. – Чем больше откладываешь, тем все становится труднее и труднее.

    Она проглотила лекарство, запив его водой, пока Санди открывала звуконепроницаемую дверь. Голос Робина заполнил все пространство. Странный голос, хорошо поставленный, с четким произнесением каждого звука в несколько старомодной манере. «Англичанин, – подумала сначала Джудит, – если бы не необычный акцент. Так говорят русские шпионы в голливудских фильмах. Речь графа Дракулы», – неожиданно пришло ей на ум, но на сей раз воспоминание об этом гротескном персонаже не вызвало у нее улыбки.

    – Робин, – торжественно произнесла Санди, – я представляю тебе твою мать, Джудит Пакхей. Мы с тобой уже говорили о ней, я показывала тебе фотографии.

    Ребенок поднял на нее глаза, и Джудит поразил его взгляд – холодный, полный высокомерия. Такой взгляд был у королей и принцев, когда она видела их во время телевизионных репортажей. Закрытый взгляд, словно задраенный люк атомной подводной лодки.

    – Я вас приветствую, мадам, – произнес мальчик, чуть склонив голову. – Мое имя Робин III, я – принц, наследник королевства Южная Умбрия. В настоящий момент я пленник: меня удерживают на данной территории помимо моей воли. Мне не ясно, какая роль вам предназначена, но я обязан вас предупредить: мне доподлинно известно, что моя мать – королева Антония. Следовательно, весь этот маскарад лишен всякого смысла.

    «Дура! – мысленно отругала себя Джудит. – На что ты рассчитывала? Что он бросится тебе на шею?»

    Как бы ни пыталась теперь Джудит разубедить себя в этом, втайне она надеялась, ибо была матерью. Она не могла не надеяться, что вдруг вспыхнет таинственная искорка, способная разжечь пламя любви, именуемая голосом крови. Некий мистический процесс пробудит воспоминания чрева… плоти, которая есть часть ее собственной плоти. Она убаюкивала себя мыслью, что одного мгновения будет достаточно, чтобы перечеркнуть семь долгих лет разлуки, но ничего подобного не произошло. Робин смотрел на нее, но связи между ними не возникало, не было слышно зова чрева, интуиция молчала, никак себя не проявляя.

    Робин даже не протянул ей руки. Как знать, возможно, принц крови не вправе был позволить себе такую вольность?

    «Не будь жестокой, – одернула себя Джудит. – Он не любит чужих прикосновений, его можно понять».

    Короткий разговор с сыном, последовавший за официальным представлением, Джудит могла бы с полным правом отнести к тяжелейшим минутам своего существования. Санди Ди Каччо и агент Миковски, сознавая всю противоречивость и сложность ее материнских чувств, прикладывали громадные усилия, чтобы оживить беседу, во время которой Робин ни на йоту не отступал от протокола.

    «Он куда умнее меня, – рассуждала Джудит, вглядываясь в сына. – Его уровень культуры намного выше. Наверное, он считает меня дурой, жалкой деревенщиной. Да и о чем я могла бы с ним говорить?»

    Она была настолько обескуражена, что в голову стали приходить возможные решения, подчас самые невероятные. Не поможет ли, например, гипноз? Нельзя ли попытаться как-то вызвать в сознании сына образы прошлого? Стоило поговорить об этом с Санди. А если холодность ребенка явилась результатом застарелых детских обид?

    «В течение семи лет мальчик меня ждал, умолял прийти ему на выручку… а я ничего не сделала. Тогда он подумал, что я бросила его, отреклась, разлюбила, и вычеркнул меня из памяти. Сам того не подозревая, в глубине души он остался обиженным трехлетним малышом, ненавидящим свою мать».

    Джудит содрогнулась от мысли, что предпочла бы никогда не видеть Робина. Судьба сыграла с ней злую шутку: три года она как безумная оплакивала свое дитя, жизнь могла отдать, чтобы вновь обрести его… и вот перед ней холодное, уверенное в себе существо, способное превратить ее в соляной столб.

    «Узнай я сейчас, что генетический анализ не показал родства, я бы почувствовала облегчение», – думала Джудит. Она ненавидела себя, осуждала, ей хотелось куда-нибудь убежать, скрыться, затаиться, не подавая признаков жизни. Стыд и страх перед будущим разрывали ее сердце на части.

    «Я не могу принять Робина, – готовы были сорваться с ее губ жестокие слова. – Мне с ним не справиться, он сильнее меня».

    Словно догадавшись о внутренней борьбе, происходившей в душе несчастной матери, Санди дружески взяла ее за руку.

    – Для первой встречи достаточно, – спокойно объявила она. – Теперь каждому нужно время, чтобы все осмыслить.

    Робин слегка приподнялся и попрощался с ней высокомерным кивком, его губы тронула ледяная улыбка. Улыбка министра, которому десять лет от роду. Было отчего полезть в петлю.

    Джудит вышла вслед за психологом.

    – Ничего не выйдет, – пробормотала она, как только за ними закрылась дверь.

    – Терпение, только терпение, – старалась утешить ее Санди. – Сегодня Робин переночует здесь. Миковски вне себя от ярости, что ему не удалось выведать никаких подробностей, хотя бы зацепки. Он надеется все-таки убедить мальчика поработать над фотороботом седоусого мужчины, Андрейса, или так называемого принца-консорта. Для вас заказан номер в гостинице «Холидей инн», она находится напротив нашего здания. Я дам вам таблетки, попробуйте поспать. В данный момент это лучшее, что вы можете сделать. И ни в коем случае не отчаивайтесь, слышите? Вам предстоит продолжительный бой. Семь лет вас не сломили, сможете выдержать и последний раунд.

    – Я попробую, – грустно улыбнувшись, ответила Джудит.

    5

    Несмотря на успокоительное, Джудит провела ужасную ночь. Ее преследовали кошмарные видения: Робин, исполняющий отвратительные прихоти человека с седыми усами. Когда Джудит жила в пансионе, ей, как и другим ее сверстницам, попадали в руки порнографические журналы, которые приносили в спальню старшие девочки. Особенным успехом эти издания, правда, пользовались у мужской половины. Рассматривая откровенные, полные физиологических подробностей фотографии, Джудит не испытывала ни малейшего сексуального возбуждения: ей казалось, что она перелистывает учебник по анатомии.

    И вот эти тошнотворные образы настигли ее, выплыв на поверхность, и она уже не знала, сможет ли когда-нибудь от них избавиться. Не будет ли она каждый раз при взгляде на нежную кожу сына представлять его в объятиях похитителя, видеть губы старого развратника на отроческом теле, словно пытающегося им насытиться, отобрать у него молодость…

    «Теперь это навсегда останется между нами, – подумала Джудит. – Он воспитан в культе порока. Рядом с ним я просто монахиня, у меня нет и десятой доли его опыта. В сексе я полный ноль».

    Да и могла ли иначе рассуждать женщина, не нарушившая целомудрия со дня смерти мужа? Теперь она лучше понимала происхождение холодных искорок отчуждения в зрачках Робина. Глаза зрелого человека, словно по недоразумению попавшие на лицо десятилетнего мальчика. Таких детей Джудит видела на военных фотографиях: напряженные черты, потухший, обращенный внутрь себя взгляд. Робин напоминал одного из таких маленьких старичков.

    Не в состоянии больше оставаться наедине со своими мыслями, Джудит решила позвонить Джедеди и спросить у него совета. Несмотря на поздний час, трубку взяли после второго звонка, будто старик тоже не мог заснуть и все время находился возле телефона.

    – Ну что, – поинтересовался он, – ты его видела?

    Джудит постаралась как можно подробнее передать отцу все, что произошло за день. Голос ее звучал тихо, и Джедеди часто переспрашивал, останавливаясь на той или иной подробности.

    – Скажи, что ты от него отказываешься, – наконец обронил он.

    – Что?

    – Скажи, пусть оставят его у себя. Не привози сюда мальчишку.

    – Папа, это невозможно…

    – Если положишь гнилой плод в одну корзину со здоровыми, он все их перепортит. Ты этого добиваешься?

    – Нет… Просто у меня нет выбора.

    – Я тебя предупредил! – Старик рассердился. – Он нам принесет несчастье. Оставь его, пусть проводят на нем опыты сколько вздумается. Ты напишешь расписку, и дело с концом. Им всегда нужны подопытные кролики.

    – Папа, все не так просто…

    Она не закончила фразы. Джедеди Пакхей бросил трубку.


    Когда на следующее утро Джудит вместе с Робином вышла из здания Федеральной службы, у нее было странное ощущение, что ей поручено сопровождать инопланетянина. Никогда еще она не испытывала такой тревоги. Не глядя друг на друга, напряженные, скованные, они спустились по ступенькам.

    «Он убежит, – все время вертелось у нее в голове. – Едва мы попадем на улицу, у него будет только одна мысль – поскорее удрать».

    Джудит знала заранее, что не способна этому помешать. Пытаться удержать его, взять за руку – бессмысленно.

    «Если я сделаю ставку на родительские чувства, то совершу ошибку. Он испугается».

    – Главное, не вздумайте его обнимать, – предостерегла ее Санди. – Мальчик не выносит прикосновений. Никаких поцелуев, ни малейшей ласки. В его глазах это будет преступлением.

    – Так, значит, мне нужно ему подыгрывать? – спросила Джудит.

    Психолог ушла от прямого ответа.

    – Будьте осторожны, не пытайтесь его расспрашивать. Не вступайте в конфликт с воображаемыми родителями, не критикуйте их. Нельзя убеждать ребенка, что он заблуждается, действовать так – все равно что идти по минному полю. Мы будем исправлять положение постепенно, шаг за шагом. Немедленно дайте мне знать, если поведение Робина резко изменится: станет агрессивным, или, наоборот, у него будет подавленное состояние, или он попытается нанести себе телесные повреждения. Не хочу вас пугать, но такое возможно. Ведь мы не знаем, какие чувства он питал к похитителю. Так или иначе, мальчик к нему привык. Это характерно для детей, которых насильственно удерживали не один год, – в конце концов возникает привязанность, и с ней невозможно не считаться.

    – Но ведь негодяй над ним надругался…

    – Не будем упрощать. Я думаю, если Робин упрямо отказывается нам помогать, то только потому, что хочет выгородить своего похитителя. Он не может все разложить по полочкам. В какой-то период жизни ребенок стремился убежать, но сегодня он понимает, что его отвергли. Он хотел убежать сам, но не ожидал, что ему укажут на дверь. Чувствуете разницу? Робин страдает, негодует, думает, что в нем разочаровались. Кроме того, он ревнует похитителя к ребенку, который со временем займет его место. Если бывший воспитатель говорил, что он теперь слишком взрослый, то вполне возможно, что Робин попытается «впасть в детство». Не удивляйтесь, если он начнет вести себя как трехлетний малыш. Да, реабилитация будет долгой. Ничего еще не потеряно, но и стопроцентной гарантии на успех тоже нет.


    Выйдя на оживленную улицу, Джудит снова ощутила чудовищное бремя возложенной на нее ответственности, и ее охватила тревога. Робин смотрел по сторонам, и по его растерянному взгляду она догадалась, что прежде ему не доводилось бывать в большом городе. В момент, когда Джудит собиралась усадить его в такси, предусмотрительно заказанное Санди Ди Каччо, Робин спросил:

    – Меня свяжут на время поездки?

    – Ты не преступник, чтобы тебя связывать, – ответила Джудит, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. – Я не собираюсь везти тебя в тюрьму.

    – Во время допроса меня старались уверить, что вы – моя мать, – с достоинством проговорил Робин. – Я знаю, что это ложь. Если я за вами и следую, то только потому, что не знаю, куда мне идти. Но между нами все должно быть ясно. Мне отлично известно, кто моя мать, и уж во всяком случае это не вы. Незачем ломать комедию: вы просто надзирательница, приставленная ко мне, чтобы я не убежал, и не пытайтесь изображать кого-то другого. Не лучше ли нам заключить соглашение?

    – Какое же?

    – Обещаю не делать скандала и не пытаться скрыться до тех пор, пока мне не удастся как следует организовать побег. В то же время уведомляю вас, что как только я найду дорогу к своему дому, то буду считать себя свободным от всех обязательств и немедленно вас покину. Долг каждого военнопленного – предпринять все возможное для возвращения, не так ли?

    Джудит случайно увидела свое отражение в зеркале заднего вида: в лице не было ни кровинки. Оживший мертвец из низкопробного фильма ужасов. Она едва не выпустила из рук чемодан.

    – Что ж, это по крайней мере честная договоренность, – с трудом выдавила она.

    Пальцы дрожали, и Джудит лишь со второй попытки удалось справиться с дверью такси.

    «Ты проиграешь, – донесся откуда-то изнутри пораженческий голосок. – Никогда тебя не полюбит этот паренек, так не похожий на всех остальных».

    Такси продолжало двигаться в плотном потоке машин. Словно во сне перед Джудит проносились улицы, деревья, дома. Как установить связь и создать подобие доверительных отношений с этим странным человечком, свалившимся на ее голову прямо с Марса? Если он проявит упорство и останется в своем эфемерном мире, она потеряет его навсегда. Робин проведет остаток дней в психиатрической лечебнице, окончательно отрезанный от нормальной жизни. Но как спустить его с небес на землю?

    – Не нравится мне город, – вдруг произнес мальчик. – Грязь и уродство. Люди на редкость вульгарны. Те, с кем мне пришлось общаться, не отличались развитым интеллектом. Раньше я не имел дела с народом. Но может быть, я употребляю слова, значение которых вам не понятно? Скажите, если так. Я постараюсь выражаться проще. Буду вам очень обязан, если выполните мою просьбу.

    Она так сильно стиснула ручку чемодана, что пальцы побелели. От надменности, исходившей от Робина, Джудит все больше становилось не по себе. Он считал себя центром вселенной, блистательно исполняя роль королевского отпрыска. Где, интересно, он этого набрался? В фильмах, книгах? Сдержанные жесты, словно он все время следит за впечатлением, которое производит на окружающих. Ни одного произвольного движения. Настоящая карикатура на взрослого. Просто ужас…

    Джудит, готовая ко всему, ожидавшая увидеть перед собой сломленного, нервного, истеричного ребенка, возможно, с лицом, изуродованным нервным тиком, никак не могла заставить себя почувствовать хоть каплю симпатии к этому маленькому денди с ледяным взглядом. Красивый мальчик, но в его красоте есть что-то настораживающее. Что-то… металлическое .

    Такси выехало на загородное шоссе, ведущее к аэропорту. Робин, застыв в глубине сиденья, наблюдал через боковое стекло за всем происходящим вокруг с таким видом, будто они проезжали по зоопарку. Иногда уголки его губ трогала улыбка, но Джудит не могла определить, что ее вызвало. Женщина больше не произнесла ни слова: боялась заговорить и услышать свою запинающуюся речь, которая могла не понравиться мальчишке. Она не привыкла к бурному излиянию чувств, в доме не принято было целоваться, а если уж изредка это и происходило, то лишь по случаю какого-нибудь семейного праздника. При этом важно было соблюдать чувство меры. «Только сухими губами!» – вдалбливал ей Джедеди. Если прежде Джудит боялась, что суровые правила их быта осложнят процесс привыкания Робина к новой обстановке, то теперь она понимала, как велико было ее заблуждение. «Что ж, тем лучше», – подумалось ей.

    Все оставшееся время пути, пока они добирались до аэропорта, Джудит ломала себе голову, как ей умудриться трижды в неделю водить сына к детскому психиатру. В их деревушке, разумеется, такого врача не было. В Голден-Блаф жили только здоровые духом люди! Единственной возможностью оставалась поездка в ближайший городок, находившийся за двести миль, где имелся психдиспансер. Но был ли там специалист высокого класса? Встречались ли в его практике подобные случаи? Джудит не была уверена. За лечение Робина способно было взяться только какое-нибудь светило психоанализа, а разве хватит у нее для этого средств?

    – Мы все-таки знаем друг друга, – вдруг сказал Робин, повернувшись к Джудит. – Ведь вы уже были моей надзирательницей в лагере для военнопленных, обтянутом колючей проволокой, не правда ли? Я вспомнил. Ваше лицо мне сразу показалось знакомым, только я не мог понять, когда мы встречались.

    – Ты был совсем маленький, – почти прошептала Джудит. – Тебе исполнилось всего три года. Не думала, что тебе со мной было так плохо.

    – Если говорить откровенно, – мальчик сдвинул брови у переносицы, – о том времени у меня почти не осталось воспоминаний. Лишь железная проволока, через нее был пропущен электрический ток, да? Моя мать Антония так говорила. Вы, кажется, меня не били… иначе я бы этого не забыл. Меня никуда не пускали, и все. Не вижу причины за это на вас обижаться. Каждый выполняет свою работу.

    Как ни горько было Джудит слушать сына, она постаралась взять себя в руки. Рано взвиваться на дыбы… потом, как знать, нет ли здесь провокации? Спокойствие и терпение. Настоящая битва останется невидимой для глаз, она продлится годы, то будет кропотливый труд муравья, возводящего свой замок. Словесными стычками, рыданиями и истериками ничего не добьешься. Она будет сражаться, шаг за шагом отвоевывая утраченную когда-то территорию. Но главное – не спешить, ни в коем случае не пытаться быстрее решить исход боя. И не сдаваться, по крайней мере в самом начале!

    – Остается уладить еще одно, – продолжил Робин. – Давайте сразу условимся соблюдать дистанцию, ведь наши отношения теперь не представляют секрета. Я сознаю, что вы ко мне приставлены для того, чтобы я не убежал, и у вас большие возможности – помощь агентов тайной полиции. Они хотели ввести меня в заблуждение этой историей с похищением, но я не так глуп. Мне известно, кто я и кто мои родители, так что не пытайтесь меня разубеждать, вы только потеряете время. Повторяю, я буду очень покорным пленником, но лишь до тех пор, пока мать или отец не приедут сюда, чтобы меня освободить. И когда этот час пробьет, вы обретете в моем лице злейшего врага, предпочитаю заранее вас предупредить.

    Джудит слушала, поражаясь его странному акценту. Ей пришло в голову, что необычная манера речи еще больше отдаляла от нее сына. Робин очень четко произносил каждый слог и звук, подобно старым бостонским аристократам или дикторам на радио. Робин говорил так, как никогда и нигде не говорят дети, за исключением, может быть, двора английской королевы. Джудит ощутила прилив ненависти к человеку, который изуродовал ее сына, сделав из него ученую обезьянку. Чем он забил ему мозги, какими нелепыми баснями, чтобы полностью его подчинить? Впрочем, не все ли равно, раз ему это удалось?

    «Путь к нему предстоит долгий, – подумала Джудит, стараясь подавить чувство гнева. – Хватит ли у меня сил?»

    Да, она продержалась семь лет, все правильно. Другая на ее месте могла тысячу раз сойти с ума, стать алкоголичкой или свести счеты с жизнью. Но за семь лет борьбы силы ее иссякли. «Мое терпение истощилось», – признавалась она себе, не спуская глаз с серого полотна дороги. Вот в чем загвоздка. Хотелось все ускорить, побыстрее вновь завладеть тем, что возвращено. От Робина помощи ждать не приходилось. И опять ей выпутываться одной. Психоанализ тоже особых надежд не внушал. В лучшем случае лекарства превратят мальчишку в зомби, сделают бесхребетным.

    «Ничего не наладится до тех пор, пока не будет пойман похититель, – размышляла Джудит. – Пока он для Робина остается сказочным героем, я не смогу на него влиять».

    Она понимала, что не следует рассчитывать на улучшение отношений с сыном, пока тот не увидит своего героя в наручниках, жалкого, ничтожного, в окружении полицейских. Может быть, Робин посмотрит на все другими глазами, и у нее появится шанс развеять волшебные грезы. Только тогда, когда с палача будет сорвана маска, «наследный принц» станет тем, кто он есть на самом деле: несчастным, одураченным ребенком.

    Нельзя забывать и о Джедеди . Джудит трепетала при мысли о том, как он мог себя повести. Ах, как горько она сожалела, что посвятила отца во все подробности прошлого образа жизни мальчика. «Мой самый большой недостаток в том, что я совсем не умею врать, – подумала Джудит. – Поздно. Что сделано, то сделано».

    6

    В самолете Робин не произнес ни слова, и для Джудит возвращение домой стало восхождением на Голгофу. По правде говоря, она тоже никогда не отличалась болтливостью. Сколько она себя помнила, ее всегда упрекали в том, что у нее рот на замке. Сначала в школе, потом в супружестве. Брукса этот недостаток жены приводил в ярость. «Черт побери! – ругался он. – Язык тебе, что ли, отрезали? Другие бабы трещат без умолку, а ты вроде немой! Мне иногда кажется, что я женат на калеке. Зато ночью, когда спишь, другое дело: так бормочешь, что просто заслушаешься. Есть от чего свихнуться».

    Джудит знала, что разговаривает во сне, и с детства стыдилась своего ночного красноречия.

    «Голос дьявола, голос твоей нечистой совести, – любил повторять Джедеди. – Нужно его заглушить. Ты должна спать с кляпом, тогда проклятые речи задохнутся. Если дать им волю, они сразу же вобьют дурные мысли в головы невинных детей, которые в десять раз лучше тебя».

    С тех пор каждый раз перед тем, как лечь спать, Джудит засовывала в рот свернутую в комок тряпицу, которую отец привязывал ей к подбородку, чтобы ночью она не могла произнести ни звука. Особенную муку приспособление доставляло при насморке, и несколько раз Джудит чуть не задохнулась. У нее и по сей день сохранилась привычка не раскрывать рта по ночам, а в голове продолжал раздаваться голос Джедеди: «Пусть это умрет внутри тебя, понимаешь? Как пойманная оса в банке. Нельзя выпускать ее наружу. Ни в коем случае».

    В детстве ей часто снился один и тот же кошмарный сон, будто она на школьном дворе во время перемены водит с подружками хоровод. Вдруг из ее рта вырывается целый рой жужжащих ос, которые набрасываются на школьниц. Девочки корчатся от боли, их лица начинают безобразно распухать от укусов, а Джудит не в состоянии им помочь.

    Пусть это умрет внутри, как оса в банке .

    Голос Джедеди. Она отчетливо его слышит, не голос – шипение. До сих пор на губах ощущает кляп, пропитанный вчерашней слюной.

    Руки Джедеди выдвигают ящик столика у изголовья кровати, достают тряпичный шарик и подносят ко рту Джудит, уже одетой в ночную рубашку и смиренно сидящей на кровати. Неизбежная процедура кляпа. Для ее же блага. Нельзя вредить другим…

    «Ты родилась со сросшейся глоткой? Просто сил никаких нет! – частенько срывалось у Брукса в первые годы их семейной жизни. – Мне кажется иногда, что я североамериканский охотник, связавшийся с какой-нибудь тупой индианкой. Скоро мы начнем объясняться жестами».

    Джудит прекрасно осознавала свою ущербность, пробовала приучить себя к болтовне, но не могла: ей было отказано в нехитром удовольствии посплетничать, она не перемывала косточки соседям, как это делали другие женщины. Немудрено, что люди чуждались ее. Да и с детьми дела обстояли не лучше; общение обычно ограничивалось той или иной сугубо материальной потребностью: вымой банки, почисть миски

    Чтобы не навредить детям, Джудит привыкла разговаривать с ними мысленно, с помощью внутреннего голоса, которого те не могли услышать. Благодаря своей уловке, тайным беседам, о которых ее сыновья и дочь даже не подозревали, она в конце концов выработала для себя правильную, как ей казалось, стратегию поведения.

    «Не следует проявлять чрезмерные материнские чувства: тогда дети будут сильнее меня любить, да я и сама еще крепче к ним привяжусь. Стану держаться на расстоянии, и они поступят так же, значит, тесной связи между нами не возникнет, а если однажды мне придется их потерять, я не испытаю больших страданий».

    Но даже думай Джудит по-другому, Джедеди быстро положил бы конец любым проявлениям нежности в семье, в которых ему мерещилась тень кровосмешения. Он никогда не ласкал Джудит, когда та была маленькой, а теперь не прикасался к внукам – Бонни, Понзо и Доране.

    «Нельзя развивать чувственность в детях, – повторял он, – сей демон пробуждается довольно рано».

    По той же причине он не поощрял гигиенических процедур, да и сам мылся редко. В отличие от Брукса ему нравился дикий, неухоженный вид фермы, где непроходимые ежевичные заросли – колючая проволока, созданная самой природой, – окаймляли изгородь, сделанную руками человека. По глубокому убеждению Джедеди, сам Господь послал им это дополнительное средство зашиты. В дни молодости, рассказывал отец Джудит, когда его терзало томление плоти, он обнаженным забирался в кустарник и бродил в нем до тех пор, пока боль не заставляла его забыть обо всем остальном.

    «Когда твои дети повзрослеют, я их научу смирять телесные муки», – с видимым удовольствием повторял Джедеди. Он всегда говорил «твои» дети, а не просто «дети» или «внуки», каждый раз подчеркивая, что не ставит себя на одну доску с существами, рожденными его дочерью от брака с чужаком. Однажды Джудит поймала себя на мысли, что тоже думает о них «дети Брукса», и ей стало страшно.


    Таковы были невеселые размышления Джудит по дороге на ферму, пока она крутила баранку старенького пикапа, дожидавшегося ее на долговременной стоянке в аэропорту. Несмотря на все усилия, ей так и не удалось справиться с тревогой, посеянной в ее душе людьми из ФБР. Нет, Джудит отнюдь не была бесхитростной крестьянкой, чей образ взлелеян воображением горожанина; ее ума вполне хватало, чтобы упрекать Робина за внезапное вторжение, нарушившее хрупкое равновесие, наконец-то установившееся в ее жизни после гибели Брукса. Она радовалась обретенному спокойствию, тихой заводи вдовьего существования и не хотела больше страдать, испытывать новые потрясения.

    «Он как выходец с того света, – с болью в сердце думала она, – его присутствие в доме будет противоестественным».

    Как ни абсурдна была эта мысль, выкинуть ее из головы Джудит не удавалось.

    У Джудит было смутное предчувствие, что Робин все перевернет вверх дном, разожжет новое пламя в Джедеди, который в последнее время стал сдавать. А она-то, глупая, надеялась, что со временем неистовство старика сойдет на нет, как гаснет костер, если в него не подбрасывать хворост. Приезд Робина произведет обратное действие: он, подобно кочерге, разворошит тлеющие угли, заставив разбушеваться почти умерший огонь.

    7

    Робина поразил вид поместья: бесконечный забор из колючей проволоки окружал море покрытых шипами кустов ежевики, откуда доносилось нестройное жужжание роившихся в дружном соседстве мух, ос и пчел. От ворот к дому вела узкая дорожка, над которой, казалось, вот-вот сомкнутся челюсти растущего по обе стороны кустарника, так что пикап оставлял после себя сломанные или вырванные с корнем ветки. Ежевичные заросли представляли собой сплошной, словно спутанный лапой гигантского кота клубок растительности, где переплелись воедино древесное волокно, плоды и колючки, – нечто таинственное и вместе с тем сокровенное, непроницаемое. Девственный лес в миниатюре, сквозь который можно пробираться только по узеньким проходам, явно временного характера, готовым зарубцеваться в следующем же году под напором новой жизни. На одном конце этой короны из колючих кустов, посреди небольшой лужайки, которую пока щадила растительность, располагалась ферма.

    В зданиях, построенных из дерева и камня и образующих букву «П», по сей день угадывались черты их предшественника – оборонительного сооружения, способного выстоять при набегах индейцев. Но строгий облик форта не произвел на Робина отталкивающего впечатления, скорее наоборот. Здесь он чувствовал себя лучше, чем в шумной и разнородной пестроте городского пейзажа. Дверь в одном из помещений, где находился сарай, была открыта, там на решетчатых лотках стояли сотни пустых банок.

    В воздухе носилось невообразимое количество мух и ос, несомненно, привлеченных горячим сахаром. Робин не знал, что запах варенья пропитал даже доски деревянного пола в комнатах, и это при том, что еще не работала плита! Но сладостная атмосфера изнеженности, разлитый в воздухе аромат тонкого наслаждения слишком резко контрастировали с суровым обликом фермы.

    «Совсем как в той сказке, – подумал он, – где колдунья заманивает детей в котел с помощью пряничных домиков».

    Джудит выключила зажигание. Она нервничала, предвидя неприятный момент встречи Робина со стариком, но Джедеди нигде не было видно. Очевидно, он решил проигнорировать церемонию возвращения «блудного сына» под отчий кров. Каждый раз, когда его посещали мистические откровения, он уходил из дому и уединялся в своем «скиту» – будке стрелочника на давно заброшенной железнодорожной станции, тихо превращавшейся в руины неподалеку от фермы.

    Джудит пришлось собрать все свое мужество, чтобы повернуться к Робину. Она с трудом выдерживала его взгляд.

    – Беги познакомься с братишками и сестренкой, – осмелилась она наконец произнести несколько слов. – Вы, дети, легче найдете общий язык… Они где-то здесь, в ежевичнике, рвут ягоды. Пойди вот по той аллейке. Если не найдешь, сразу поворачивай назад: в этом лабиринте можно заблудиться.

    Джудит осознавала, как фальшиво прозвучали ее слова, она напоминала себе актрису, исполняющую роль, к которой у нее не лежит душа. Джудит себя ненавидела. После смерти Брукса она перестала задавать себе вопросы, ею овладело внутреннее оцепенение, отупение, к которому она очень быстро привыкла. Джудит вспомнила, что во времена ее учебы в колледже преподаватель рассказывал им о законе препятствия, в соответствии с которым у некоторых животных, например черепах, сознание пробуждается только в момент встречи с материальной преградой, возникшей на пути. Сразу же после ее преодоления животное вновь погружается в бессознательное состояние, напоминающее лунатизм. Джудит тогда испытала настоящее потрясение, узрев в этом законе символ ее собственного существования. В деревне женщинам не оставалось ничего другого, кроме превращения в сомнамбул, – то был единственный способ сделать жизнь переносимой. Сейчас таким препятствием стал Робин, он вынуждал ее выйти из летаргического сна. Правда, она пока не знала, сумеет ли с этим справиться.

    Джудит проводила взглядом удалявшегося ребенка. Трудно было определить, что она в тот момент испытывала. Словно на обед ей предложили изысканное блюдо, включавшее множество разнородных компонентов, но она заранее знала, что завтра ее ждут головная боль и изжога, и оттого аппетит был безнадежно испорчен.


    Робин мужественно вошел в лабиринт ощетинившегося кустарника. Жужжащие полчища насекомых лезли прямо в лицо. Стояла страшная жара, высохшая каменистая земля казалась безжизненной, бесплодной. Со всех сторон мальчика окружали непроходимые первобытные заросли ежевики, в воздухе стоял дурманящий запах прелых ягод. Никогда его настоящие родители не довели бы посадки до такой запущенности. Там, у него дома, парк всегда поддерживался в образцовом состоянии, живая изгородь была заботливо подстрижена и выровнена на французский манер. Здесь же царил настоящий хаос. Повсюду Робин видел ветки, сгибающиеся под тяжестью почти черных плодов. Ему захотелось сорвать их и попробовать, но он тут же почувствовал укол шипов по меньшей мере в десяти местах. Это оказалось не так просто, как он думал. Искусно сплетенная сеть крохотных колючек преграждала доступ к ежевике, и нужно было обладать невероятной ловкостью рук, чтобы избежать этой ловушки… или же защитить себя перчатками. Посасывая уже покрывающиеся волдырями пальцы, Робин продолжил путь. Он твердо решил включиться в игру и изучить как следует вражескую территорию, чтобы подготовиться к побегу. Тоскуя по Антонии, Робин в то же время осознавал всю важность испытания, которому его подвергали. Общество, в котором он очутился, было отвратительно, и приспособиться к нему значило проявить незаурядные способности. Робина поражало, что столь неразвитые человеческие особи могли пользоваться такой властью. Да, миром правили безумцы и дураки – Шекспир не ошибался.

    Как ни храбрился Робин, но лабиринт приводил его в угнетенное состояние. Неотступно преследовали насекомые – слепни, осы, пчелы, никак не желавшие оставить мальчика в покое. Эти крохотные слабые создания мешали ему двигаться вперед, и он стал бояться, что кто-то из них его укусит. Зуд в руках, израненных колючками, становился нестерпимым. Аллеи лабиринта извивались, то раздваиваясь, то неожиданно смыкаясь; теперь ветки уже возвышались над его головой. «Я, наверное, заблудился», – подумал Робин. Судя по тому, что он видел, кустарник занимал площадь в несколько гектаров. Может быть, он совершал ошибку, стараясь двигаться все время прямо?

    Неожиданно Робин услышал приглушенный смешок. Очевидно, дети Джудит Пакхей наблюдали за ним, потешаясь над его беспомощностью. Задетый за живое, Робин весь напрягся. Дети неожиданно появились прямо перед его носом на повороте в новый колючий коридор, преградив ему дорогу. Два мальчика и девочка стояли, выстроившись по росту: перепачканные с ног до головы, одетые в лохмотья, с заскорузлыми исцарапанными руками. Одинаково белокурые, все они были очень похожи на Робина. Это странное обстоятельство сначала его озадачило. Тот что постарше, кажется Бонни, представлял грубый и очень грязный слепок с самого Робина двухлетней давности. Те же нос, рот, светло-голубые глаза ездовой собаки хаски, как любила шутить Антония.

    «Подставные лица, фигуранты, – мелькнула у Робина мысль, – отобранные по внешним признакам. Не стоит доверяться ложному впечатлению».

    Такая практика была широко распространена в древности. Фараоны, императоры часто использовали двойников, чтобы уберечься от нападения врагов. Робин об этом знал.

    – Так ты и есть Робин? – грубо спросил старший. – Мать предупредила о твоем приезде. Давай сразу кое-что уясним, а то нам не поладить. Ты пропал, а значит, утратил все права. Ты больше не главный, хотя тебе и десять лет. Это не считается . Старший – я, и ты должен мне подчиняться. Потерял свое место – значит, теперь ты полный ноль, уяснил?

    У него был дерзкий взгляд, губы кривились в недоброй ухмылке. Руки, покрытые шрамами, вполне могли принадлежать взрослому мужчине.

    – Ты совсем маленький, – подхватил его братец Понзо или Бонзо, – меньше Дораны, хуже девчонки, вбей себе это в голову! Ты будешь ее слушаться: если она что прикажет, обязан выполнить. И твои игрушки тебе никто не вернет – не жди, хотя они почти все сломаны.

    – Ты еще должен показать себя с хорошей стороны, – уточнил старший. – Руки у тебя девчоночьи, сразу видно, что неженка. И манеры задаваки. Но ничего, мы тебя выдрессируем. А не мы, так этим займется Джедеди. В любом случае тебе лучше покориться.

    Беседа продолжалась в подобном тоне еще минуты три, было видно по всему, что ей предшествовала не одна репетиция. Робин за все время не раскрыл рта. Удивление постепенно сменилось чувством беспокойства. От этих дурно воспитанных детей исходили мощные волны злой энергии, а к этому он не привык. Казалось, что Бонни был гораздо старше восьми лет, у него уже имелся жизненный опыт.

    – Это он умер еще до нашего рождения? – вдруг спросила девочка.

    – Он не умер, – возразил сестре Понзо, – а был похищен, но в семье не оказалось денег, чтобы уплатить выкуп, и его нам не вернули.

    – Тогда он все-таки мертвый, – не унималась малышка. – Когда выкуп не платят, детей всегда убивают. Здесь вовсе не он, а привидение.

    Она насупилась, отошла от брата и, приблизившись к Робину, ткнула указательным пальцем в его руку. У девочки было хорошенькое измазанное личико под копной грязных нечесаных волос.

    – У мертвых всегда холодная кожа, – затараторила Дорана, – они портят еду, к которой прикасаются: сливки прокисают, а картошка чернеет, если мертвые садятся за один стол с живыми, это же все знают!

    – Заткнись, – приказал Бонни, – он не мертвый. Не трогай его – он нечистый, так сказал дед. – И, стараясь поймать взгляд Робина, добавил: – Знай свое место – ты здесь никто. Будешь нашей собакой, щенком, слугой, ясно? Если я прикажу: «Стань на четвереньки!», ты ответишь: «Гав! Гав!» – и вильнешь хвостом.

    Последнее заявление вызвало дружный хохот. Не сговариваясь, дети взялись за руки и, обступив Робина, закружились в хороводе, словно торжествуя победу над непрошеным гостем. Жестикулируя на все лады, маленькие зверьки вздымали облака сухой пыли.

    – Собака! – задыхалась от восторга Дорана. – Гав! Гав! И он будет писать, как пес, задирая кверху лапу!

    – Ему наденут ошейник, а в зубы дадут палку, – вторил ей Понзо.

    Наконец Бонни поднял руку, заставив всех замолчать.

    – Тебе уже не десять лет, – произнес он, наморщив лоб от чрезмерного умственного усилия. – Теперь ты растешь… наоборот. Ты теперь совсем маленький, младенец.

    – Младенец! – обрадовалась Дорана. – Захочу – дам ему соску, могу я дать ему соску?

    – Конечно, – одобрил Понзо, – и если ему велят сесть на горшок, он должен подчиниться.

    – Слышал? – прорычал Бонни. – Так и договоримся. Взрослые ничего не должны знать, их дело – сторона. Ты станешь пупсом Дораны. Со временем мы разрешим тебе чуть-чуть подрасти, но запомни, ты никогда не будешь больше меня!

    И чтобы достойно завершить возведение Робина в этот сан, дети принялись осыпать его ударами, явно стараясь причинить ему боль, после чего мальчику было приказано поднести поближе ведра с ежевикой, оставленные в кустах. Тяжесть металлических сосудов его поразила, тонкие ручки сразу же врезались в пальцы.

    Тем временем дети снова принялись собирать ягоды, продолжая насмешничать. То они жестами подзывали его, как собаку, то дразнили «ниггером». Дорана несколько раз пнула мальчика ногой, получая очевидное наслаждение от этих упражнений.

    Робин старался держаться спокойно. Он обязан был претерпеть все унижения и сохранить хладнокровие. Антония и Андрейс испытывали своего сына, чтобы привить ему умение вовремя пойти на хитрость, выждать нужный момент.

    Бонни, Понзо и Дорана работали как звери, в этом им нельзя было отказать. Детские руки обчищали кусты с неподражаемой ловкостью, но, несмотря на все мастерство, ветки оставляли на их коже кровавый след, на что они вовсе не обращали внимания. Как только ведра были доверху наполнены, Бонни объявил, что пора возвращаться на ферму.

    – В твоих же интересах не пытаться ловчить, – наставлял он Робина, когда их маленькая процессия выходила из лабиринта. – Со стариком Джедом шутки плохи. Если выкинешь какой-нибудь фортель, он тебя заставит самого себя наказать – высечь букетиком из колючих веток. Мы-то все через это прошли, но тебе вряд ли придется по вкусу. И не жди особых милостей, по-моему, Джед имеет на тебя зуб из-за дерьма, в которое ты влип…

    Намеки Бонни были непонятны Робину, он едва удержался, чтобы не поправить мальчишку. Тот коверкал грамматику так, что у Робина волосы вставали дыбом на голове. Только когда ягоды были перенесены в сарай и тщательно укрыты от мух, дети переступили порог центрального здания. В ветхой гостиной, обставленной с удручающей безвкусицей, пол издавал отвратительный скрип. Желая заполнить наступившую паузу, Робин стал рассказывать, что у сегунов феодальной Японии существовал обычай настилать в замках особые «поющие» полы, чтобы ночью можно было легко обнаружить подкрадывающегося убийцу. Робин считал эту историю занимательной, однако никто не слушал, и его голос растворился в глухом шипении Понзо и Дораны, затеявших ссору.

    – Заткни глотку, – прошептал Бонни, толкая его локтем. – Здесь всем наплевать на твои басни. Да и говоришь ты мерзко, вставляешь словечки, которых никто не понимает. Запомни: истории про косоглазых или, скажем, про ниггеров никому не интересны.

    Но тут вмешалась Джудит.

    – Робин, – тихо произнесла она, – я не знаю, как тебя воспитывали раньше, но у нас в семье не принято, чтобы дети учили уму-разуму взрослых. Сегодня это не так уж важно, потому что с нами нет дедушки, но я уверена, ему не понравилось бы, что ты стараешься показать свою ученость. Тебе придется расстаться с привычкой употреблять иностранные слова и говорить о вещах, которые происходят в других странах, потому что дедушка этого не выносит. Он и так недоволен, что я научила твоих братьев читать.

    – Вот тут он прав, – прозвучал голос Бонни, – без книг можно отлично обходиться. У меннонитов, например, вообще нет школ, и никто не заставляет детей читать. Это даже считается грехом, особенно для девчонок.

    Собрав всю свою выдержку, Робин кивком показал, что готов покориться. Он ощутил в груди знакомый холодок: им вновь овладевала паника. Джудит Пакхей опустила на плечо сына большую шершавую ладонь.

    – Не огорчайся, – со вздохом промолвила она. – Постепенно приспособишься, усвоишь наши правила. Главное, чтобы ты поскорее выбросил из головы мусор, который в ней накопился. Работа тебе поможет. А когда у тебя будет больше мускулов, чем мозгов, ты сразу почувствуешь себя лучше.

    До конца ужина больше общие разговоры не велись. Джудит и Робин ели без аппетита. Дети продолжали тихонько переругиваться на своем уродливом языке, тонкостей которого Робин не понимал. Пища не отличалась изысканностью, но была обильной. Бонни и Понзо попросили добавки. На другом конце стола был поставлен прибор, но место оставалось незанятым. Робин предположил, что оно предназначалось для Джедеди. После того как все насытились, Джудит велела детям немедленно подниматься наверх, в спальни. За время ужина ей так и не удалось справиться с тревогой. Робин заметил, что женщина вздрагивала при малейшем шорохе, бросая беспокойные взгляды на дверь.

    Бонни подал пример остальным, быстро поднявшись по ступенькам лестницы, ведущей на второй этаж. Каждому предназначалась отдельная спальня, а вот ванной комнаты не оказалось. Возле кроватей стояли эмалированные ведра, которые нужно было выносить по утрам. Вид комнат вызвал у Робина брезгливость: обшарпанные, неухоженные, с потрескавшимися потолками и облупившимися стенами. Дети спали не в пижамах, а в ночных рубахах из грубого полотна на твердых как камень матрасах. Для освещения помещений использовались висевшие над дверью слабенькие 25-ваттные лампочки.

    – Никаких замков и задвижек, – прокомментировал Бонни. – Дед не разрешает. Считает, что дети не должны закрывать двери. По ночам он делает обход – прокрадывается на цыпочках и проверяет, чтобы мы себя не трогали. В твоих интересах, парень, всегда держать руки поверх одеяла, понимаешь, о чем я говорю?

    Комната Робина находилась в дальнем конце коридора, суровая келья, которую самый строгий монах не упрекнул бы в излишествах.

    – А теперь в постель, – распорядился Бонни. – Завтра на заре опять примемся за ягоды. По утрам работается лучше – меньше мух. Если ночью увидишь деда, не смотри ему в глаза и держи язык за зубами. Вообще старайся быть на задворках, будто ты самый распоследний слуга-ниггер. Членом семьи станешь, когда дед этого захочет, а пока ты что-то вроде привидения. И если он вздумает на тебя помочиться, ты должен не возмущаться, а стоять как столб и ждать, пока он не стряхнет последнюю каплю!

    – Он может такое сделать? – поразился Робин.

    – Да он и не на то способен, – прошептал Бонни, в голосе которого уже не было прежней уверенности. – Джедеди здесь всем заправляет, он и отца нашего убил, потому что тот ему перечил. Не забывай об этом.

    Робин весь напрягся.

    – Ты думаешь, он убил вашего отца? – спросил он изумленно. – Да ты шутишь!

    – Он и твой отец, дурачок! – присвистнул мальчишка. – Нечего болтать лишнее, но это чистая правда. Все знают. В своих владениях Джедеди распоряжается жизнью и смертью всего, что движется. Так что не задирай перед ним нос – раскаешься!

    На этом мрачном предостережении диалог закончился, и Бонни вышел из спальни, оставив Робина в сильном волнении.

    8

    Когда на лестнице смолкли детские шаги, Джудит принялась за мытье посуды. У нее так дрожали руки, что она едва не выронила тарелку, чего ни разу не случалось после того дня, когда Джудит узнала о смерти Брукса. Ее не оставляло ощущение, что Джедеди затеял нехорошую игру. Джудит все время казалось, что он бродит где-то рядом, словно койот, подстерегающий домашнюю кошку, чтобы расправиться с ней. Наверняка во время ужина отец наблюдал за ними через щели ставен; весь вечер она затылком ощущала его взгляд, а это всегда было для Джудит худшим испытанием. Дорого бы она сейчас дала, чтобы затянуться сигаретой, как часто делала, пока жила с Бруксом.

    «Ты и замуж-то вышла, чтобы иметь возможность курить», – раздался в ее голове тоненький злорадствующий голосок.

    Джудит сварила кофе и села за стол, хотя просто валилась с ног от усталости. Ей давно не приходилось уезжать на дальние расстояния, и это путешествие показалось ей бесконечно долгим, особенно последний час, когда в машине воцарилась мертвая тишина. Сегодня, когда Джудит увидела детей, возвращавшихся после сбора ягод, на мгновение ей стало легче. Робин нес ведра – это уже хорошо, значит, старался подладиться к ребятам. Но позже он все испортил своей невообразимой тирадой о японских королях или ком-то еще… Откуда мальчишка его лет мог знать о существовании подобных вещей и иметь наглость сообщать взрослым эти бесполезные сведения с явной целью оскорбить, унизить… Джедеди такого не потерпит, это очевидно.

    Больше всего на свете Джудит сейчас хотелось вернуться к прежнему, привычному существованию и думать только о варенье, о завтрашней поездке, о продовольственных магазинах, которые ей предстоит посетить. Джудит любила вылазки в город, служившие безупречным предлогом хоть ненадолго ускользнуть из дома. В дороге, за рулем пикапа, заполненного аккуратно упакованными коробками с ежевичным желе, она испытывала настоящее блаженство и могла ехать и ехать так хоть на край земли.


    Дверь веранды скрипнула, и на пороге гостиной появилась фигура Джедеди. Высокий, худой – о таких говорят «кожа да кости», – он, если бы его нарядить во все черное, вполне мог сойти за проповедника времен первоначального христианства, какими их обычно показывают в фильмах. Однако старик ни в коей мере не стремился следовать этому фольклору и круглый год не снимал спецовки механика, которую в Военно-морских силах США называют рабочим комбинезоном . В любой сезон шоферское облачение Джедеди поражало безукоризненной чистотой и было так туго накрахмалено, что делалось ломким, как картонная упаковка. В болтавшейся на нем как на вешалке жесткой обертке старик казался страстотерпцем, доведшим себя до крайней стадии истощения; его прозрачные светло-голубые глаза по цвету сравнялись с вылинявшей от беспрестанной стирки тканью комбинезона, фуражка с длинным козырьком скрывала голый как бильярдный шар череп. Джедеди было всего шестьдесят пять лет, но долгие годы старательного умерщвления плоти, бесконечных воздержаний и постов произвели в его теле такое чудовищное опустошение, что он казался восьмидесятилетним. Когда его уволили с железной дороги, он начал с угрожающей скоростью терять в весе, и в деревне все решили, что его точит неизлечимая болезнь. Однако ничего подобного не происходило, просто Джедеди перестал нормально питаться, ограничив каждый прием пищи ломтем хлеба и кружкой молока. Он так исхудал, что сельские мальчишки наградили его прозвищем Джек-Фонарь из-за сходства со знаменитым скелетом, который в канун Дня всех святых разгуливает с фонариком из тыквы со свечой внутри.

    При появлении отца Джудит вскочила с места. Продолжай она сидеть, Джедеди дал бы ей пощечину. Его не смущало, что это была уже тридцатитрехлетняя женщина: до конца дней Джудит для него останется девчонкой. Сколько раз отец, не стесняясь Бонни и Понзо, давал ей взбучку за подгоревшее варенье, и Джудит никогда не пыталась протестовать. Со смертью Брукса старик стал в доме полновластным хозяином. По правде говоря, Джудит никогда не верила в равенство мужчины и женщины. Раз уж природа не удосужилась сделать самок способными противостоять самцам физически и побеждать их голыми руками, то и голову ломать над этим не стоило. Пресловутое равенство придумали горожанки, дамочки, которые и настоящих-то мужиков никогда не видели. В деревне другое дело – тут каждый играл ту роль, которую назначил ему Господь. Однажды Джедеди ей сказал: «Только представь, как это было бы дико и мерзко, если бы мужчина вздумал рожать детей вместо женщины. Ведь так? Заруби себе на носу: когда девица начинает корчить из себя мужика – это столь же дико и мерзко».

    Старик сел за стол, и Джудит поспешила налить ему молока. Обычно в таких случаях молоко оставалось нетронутым, но отец требовал, чтобы перед ним всегда была полная кружка. Если бы Джудит нарушила ритуал, то подверглась бы наказанию. В гневе Джедеди и сегодня мог разложить дочь на столе, задрав ей юбку, чтобы было удобнее, и отхлестать ремнем по ляжкам. Ниже он никогда не бил – синяки на икрах заметили бы соседи. Джудит знала, что порку следовало переносить стоически: отец не выносил хныканья. Однако себя старик тоже не щадил. Нередко можно было видеть, как во дворе он, обнаженный до пояса, наносит себе удары веником из колючих веток.

    – Он здесь? – сухо поинтересовался Джедеди. – Ты привезла его, несмотря на то что я тебе сказал?

    – Отец, – вздохнула женщина, – у меня не было выбора. Робин не собачонка, которую можно выкинуть на дороге.

    – Что ты говоришь? А ведь дорога была неблизкой! Ты могла потерять его в магазине, в торговом центре: послать за конфетами и побыстрее уехать. Я бы так и поступил.

    – Но кругом полиция. Разве можно так поступать?

    – Значит, все-таки взяла мальчишку! Решила положить гнилое яблоко в одну корзину со здоровыми? Он чужой, не тобой воспитан. Ты отлично знаешь, откуда он явился. Я наблюдал за ним весь вечер – у него плохая аура. Если позволить ему общаться с детьми, он их развратит. Ночью будет залезать к ним в кровати со своими ласками. Его на это натаскали, и теперь он не успокоится. Ты этого добиваешься?

    Джудит отвернулась, ее щеки пылали. Она терпеть не могла, когда отец затрагивал подобные темы.

    – И потом, – не унимался Джедеди, – он уже не ребенок. Посмотри на его глаза. Бывалый субъект. Пойми, его осквернили, и здесь ничего не исправить. Мальчишку нужно изолировать, отделить от здоровых членов семьи.

    – Как изолировать? – пролепетала Джудит.

    – Очень просто. Нельзя допустить, чтобы он продолжал общаться с братьями и тем более с сестрой. Он их всех испортит, как больное животное, если его пустить в загон к здоровым. Я запрещаю ему собирать ягоды вместе с детьми. Мне самому придется им заняться, понаблюдать. Посмотрю, можно ли его очистить. Построю для него загон – там он и будет жить. И никаких контактов. Ни с ребятишками, ни с тобой – ты слишком слаба. Женщинам не дано устоять перед происками дьявола. Посажу-ка я его на карантин! Неплохая мысль. Через сорок дней приму окончательное решение.

    «Совсем как с Бруксом…» – пронеслось в голове у Джудит, но она постаралась заглушить внутренний голос. Джедеди просто обожал карантины и цифру сорок[6]. Столько дней он отвел на карантин Робина, трижды по сорок месяцев отсчитал для Брукса, а ей сколько? Может быть, сорок лет?

    Она вздрогнула. Грех, нельзя отдаваться во власть кощунственных мыслей. Заметив, что ее трясет, Джудит скрестила руки на животе, чтобы скрыть от взгляда отца дрожащие пальцы. Когда Джедеди еще работал на железной дороге, ему часто приходилось отгонять на запасный путь вагоны с зараженными животными. У нее до сих пор стоит в ушах жалобное блеяние несчастных баранов, брошенных прямо под лучами палящего солнца, она помнит ужасающую вонь, исходившую от отцепленных вагонов, к которым не должна была приближаться ни одна живая душа.

    – Построю-ка я ему хижину в загоне, – снова раздался отцовский голос, в котором слышалось удовлетворение, – а днем буду брать его с собой на станцию, чтобы приучался к труду. Я быстро пойму, чего он стоит. Джедеди ему не провести – телячьими нежностями его не проймешь.

    Огромные костлявые руки старика беспокойно заерзали по поверхности стола, будто пытались размять затвердевшую на морозе глину. Раздалось короткое покашливание, с некоторых пор заменявшее ему смех.

    – Говорил я тебе – твои дети слишком смазливы. Вот и этого выкрали потому, что он возбуждал похоть у тех, кто на него смотрел. Из него сделали шлюху, гнусную игрушку. Содомиты пользовались им как женщиной, разве сотрешь с души такое пятно? Он безнадежен. Но то же грозит и другим… Бонни, Понзо и Доране. Красота – сущее проклятие, бич Божий. Я тебе сказал об этом в первый же день, как ты привела в дом Брукса. Стоило бы воспользоваться каленым железом, чтобы избавить детей от тяжкого груза. И если бы у нас с тобой хватило духу, мы поставили бы им клеймо на лбу и щеках для их же блага. Истинно верующие так бы и поступили… Красота – это дьявол, отправляющий тебе телефонограмму, а ты имеешь глупость каждый раз отвечать «да» на вопрос телефонистки, согласна ли ты получить его послание.

    Джудит хотелось, чтобы отец замолчал и ушел прочь. Ей никогда не удавалось определить, собирается он просто ее напугать или рассчитывает когда-нибудь перейти от слов к делу. Она представила, как раскаленное клеймо, которым они прежде метили баранов, касается нежной кожи детей, и подавила тяжелый вздох, готовый вырваться из ее груди.


    Ночью Робину приснился странный сон. Он лежал в закрытом ящике, может быть, в саркофаге, а кто-то, наклонившись над крышкой, пропищал игриво: «У серебряных рыбок глазки еще не смотрят! Что-то вы сегодня раненько…»

    Полная бессмыслица, но Робин мгновенно проснулся. Ему показалось, что в дверь быстро прошмыгнула какая-то длинная фигура. А раньше фигура стояла у изголовья кровати и наблюдала, как Робин спит.

    9

    С первыми лучами солнца Джудит пробудилась от тяжелого забытья: всю ночь ее преследовали кошмары. Она сразу же подумала о том, лежат ли ее руки поверх одеяла. С раннего детства Джудит, едва проснувшись, с замирающим сердцем приступала к этой проверке, дрожа при мысли, что ее могли застать на месте преступления, она прекрасно понимала: отец во время ночных обходов не делает для нее исключения. Совсем молодая вдовушка… Не искушал ли дочь нечистый, распаляя ее плоть? И правда, ей очень не хватало Брукса, не только общения с ним, но и его близости. Кто бы мог подумать, когда муж был еще жив, Джудит почти не получала удовольствия от его объятий.

    «Ты не можешь расслабиться, – ухмылялся Брукс. – Тебе все время мерещится, что Джедеди стоит за дверью и подслушивает, разве я не прав?»

    Да, он был прав во всем, кроме одного… Ей не мерещилось – она точно знала. Джудит не сомневалась, что Джед затаился где-то поблизости и, приложив ухо к створке двери или перекладине, ловит каждый звук, доносящийся из их спальни. Страх перед отцом свел на нет все ночи ее недолгой супружеской жизни. Джудит лишь дважды или трижды удалось испытать наслаждение, когда они, благодаря стараниям Брукса, затерялись в лабиринте и там любили друг друга под надежной защитой ежевичных кустов. В мыслях она часто возвращалась к этим мгновениям счастья, которое в ее глазах было греховным. Джедеди часто повторял: «Честные женщины всегда холодны в постели».

    Поднявшись, Джудит налила воду в фарфоровую миску и приступила к утреннему туалету. Она мылась не снимая ночной рубашки, как моются монахини, – этого требовал отец. Старик был уже на ногах. Он утверждал, что спит не более трех часов, и любил рассказывать, как талант бодрствовать почти круглые сутки помог ему обойти сотню претендентов на место служащего в железнодорожной компании. «Я всю ночь напролет не смыкал глаз в будке стрелочника, – посмеивался он, – немногие могли этим похвастаться».

    Джудит прислонилась к стене и сбоку посмотрела в окно. Во дворе старик, раздевшись до пояса, орудовал топором. Обнаженный, с выпирающими ребрами, он еще больше походил на скелет. «Тешет колья для загона, – догадалась она. – До полудня все будет готово».

    Теперь Джудит готова была сама умолять Робина бежать, попытать счастья в бродяжничестве и, главное, никогда сюда не возвращаться. Она снова вспомнила о Бруксе… об унесшей его жизнь трагической случайности. По официальной версии ее муж неудачно остановил трактор неподалеку от ямы, в которую спустился, чтобы выкорчевать пень. Он не поставил машину на ручной тормоз, и старенький «Джон Дир», купленный уже подержанным, стал медленно сползать к краю, а потом и вовсе перевернулся, обрушив на своего хозяина тонну ржавого железа.

    Такое описание происшествия было представлено в отчете шерифа… однако существовала и другая версия, согласно которой Джедеди снял машину с ручника и задал нужное направление движению трактора, который в конце концов и свалился на голову зятя. Домыслы? Злые языки? Доказать невозможно. Все знали, что в течение десяти лет Брукс и Джедеди люто ненавидели друг друга. Чем не пища для сплетен? Хуже всего приходилось Джудит. Изо дня в день она страдала от противостояния домашних как от прогрессирующей болезни. По мнению Джеда, Брукс был наглецом, не уважал стариков и ни во что не верил. Сплошное скопище пороков: обжора, пьяница и потаскун, – Брукс хотел разбогатеть, вырубить ежевичник, заняться разведением свиней, использовать новейшие химические удобрения и электрические машины. Кроме того, Брукс имел неосторожность приобрести телевизор, что сразу превратило его в непримиримого врага Джедеди. Телевизор, кстати, старик разбил вдребезги на следующий же день после похорон…

    Джудит по-прежнему стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла унять дрожи во всем теле. Теперь события прошлого были бесконечно далеки, даже лицо Брукса она представляла с трудом. Вдобавок ко всему Джудит не удавалось воскресить в памяти его голос. Это было странно и огорчало ее. За несколько лет неизгладимые, как ей казалось, воспоминания стерлись, обратились в прах. Джудит постоянно преследовал один образ. Будто она берет в руки старую пластинку на 78 оборотов, где в центре на этикетке написано «Брукс». Она хочет ее послушать, но когда ставит на диск иглу звукоснимателя, то никакой музыки не раздается, ни единого звука, только шипение и скрип.

    Любила ли она Брукса? Теперь Джудит трудно дать утвердительный ответ. Возможно, она вышла замуж, чтобы просто иметь поддержку, отгородиться стеной от Джедеди. Так поступало большинство деревенских девушек. Разве не на этом держался весь род человеческий? «Ты нашла себе отличного производителя! – посмеивалась Люси Галефсон, когда Джудит объявила о помолвке. – Настоящий племенной бык. Привяжи его покрепче… или сразу поставь на колени, чтобы не бегал за каждой телкой».

    За шутками Люси угадывалась зависть, сквозь насмешку проглядывала досада девицы, оставленной с носом. Да, прибрав к рукам красавца Брукса Делано, Джудит приобрела немало завистниц. После случая с трактором та же Люси Галефсон «утешала» ее ядовитыми речами: «Он был далеко не ангел, твой Брукс. Его соблазняли земли, вот почему он на тебе женился. Надеялся, что папаша сразу передаст ему бразды правления и он все устроит по собственному разумению. Брукс всех посвящал в свои далеко идущие планы, когда по вечерам в салуне накачивался пивом „Миллер“. Только, как говорится, плохо рассчитал удар».


    Взяв расческу, Джудит кое-как пригладила волосы. Обманывалась ли она насчет истинных намерений Брукса? Конечно, нет. Хорошенькая? Пожалуй, но не настолько, чтобы завоевать такого парня. В деревне были две-три настоящие красавицы – не чета ей. Взять хотя бы Люси Галефсон. Вряд ли Джудит настолько привлекла Брукса в период смотрин – еще робких ухаживаний, что он, первый парень на деревне, не раздумывая дал себя захомутать. Ну и что? Стоило ли делать из этого трагедию? Ценность невесты определялась не только внешностью, но и тем, что она могла принести жениху: землей, скотом… Нужно быть дурочкой-горожанкой, чтобы отрицать очевидное. В городе никогда не водилось настоящих мужчин, только щеголи, благоухающие туалетной водой и подстриженные в парикмахерской за двести долларов, – хлыщи, как о них говорили в деревне. Приторно-вежливые, с ухоженными ногтями, чересчур белыми зубами – да они не продержались бы и пары дней, попади им в руки топор лесоруба.

    Джудит быстро оделась в надежде, что работа поможет ей избавиться от глупых мыслей. Страшно даже подумать, что мысли продолжат жить в голове собственной жизнью, не зависящей от ее воли. Иногда Джудит казалась себе слишком умной, а для женщины это огромный недостаток: всем известно, что избыток серого вещества приводит к неврастении.


    После странного сна Робину больше не удалось сомкнуть глаз. Наступило утро, и, поскольку никто не собирался им заниматься, мальчик встал и надел свою вчерашнюю одежду. В комнате не было ни ванны, ни горячей воды, только миска и фарфоровый кувшин на шатком столике с мраморной облицовкой. Бонни, Понзо и Дорана уже вышли в коридор. Робину показалось, что они собирались на цыпочках спуститься по лестнице, чтобы он не услышал шагов и проспал больше положенного. «Хотят, чтобы меня застали в кровати и наказали», – подумал он и поспешил к ним присоединиться.

    – Пойдешь последним, – грубо сказал Бонни, – ты не старший, ты – пупс Дораны. Старший – я!

    Робин не протестовал, не желая затевать ссору из-за таких пустяков. В гостиной Джудит заканчивала приготовления к завтраку. После короткой молитвы она поставила перед каждым тарелку с щедрой порцией какой-то густой пищи. Ели молча. Робину пришло на ум, что простонародью не о чем разговаривать друг с другом, общение ограничивалось приказаниями либо упреками. Никто не делился своими мыслями и чувствами. Он сделал вывод, что детям не позволялось говорить со взрослыми: их словно разделяла невидимая стена, исключавшая любые контакты. Робину показалось это странным, и он с еще большей грустью вспоминал о нескончаемых утренних беседах во дворце, которые обычно заводила Антония.

    После завтрака дети побежали к сараю за ведрами для ягод. На долю Робина пришлось целых два, в то время как Бонни, Понзо и Дорана взяли по одному. Было свежо, прохладный туман заполнил своды лабиринта белым, пахнущим грибами дымком.

    – Придется тебя кое-чему научить, – сказал Бонни. – Главное, остерегайся ос. В кустах можно наткнуться на гнезда. Если их потревожишь, они набросятся на тебя и закусают до смерти. Мексиканские осы – просто звери. Попадаются и змеи. Когда идешь, притопывай ногами: змеи глухие, но чувствуют, когда земля трясется, и уползают. Теперь ты все знаешь. С этого момента ты замолкаешь, и упаси тебя Бог открыть рот.

    – Пусть молчит, – поддакнула Дорана, – ведь он еще маленький и не умеет говорить.

    – Вот уж точно! – одобрил Понзо. – Такие младенцы могут только проситься на горшок: пи-пи, ка-ка…

    Все дружно расхохотались, придя в восторг от дополнительных правил игры, предложенных Дораной, и решили, что ежедневно Робин будет узнавать какое-нибудь новое слово. Если ему захочется поболтать, то он обязан использовать лишь свой небольшой словарный запас, который будет пополняться по крупицам.

    – Почему вы не разрешаете мне разговаривать? – не выдержал мальчик. – Слова вызывают у вас страх?

    – Это в твоих же интересах, безмозглый кретин! – зарычал Бонни. – А уж тебе-то следовало бы знать, что у нас в голове есть определенное количество экземпляров каждого слова. Представь прилавки в магазине, чтобы тебе было яснее. Например, в одном уголке свалены десять тысяч экземпляров слова дом, в другом – пять тысяч слова очаг, и так далее… Каждый раз, когда ты произносишь какое-нибудь слово, безвозвратно исчезает один экземпляр, понимаешь? Использовав весь запас, ты уже не можешь больше употреблять это слово. Даже если приложишь все усилия, язык не повернется. Вот почему старики так плохо говорят – они израсходовали весь свой запас. Поэтому нужно экономить, а не тратить слова попусту, иначе станешь немым. Особенно если учесть, что слова на складе хранятся не в равных количествах. Есть редкие, с ними следует быть осторожным, может, их всего-то десяток на полке.

    – Конечно, – мечтательно заметила Дорана. – Любовные словечки, например.

    – Или что-нибудь насчет секса, – с видом знатока добавил Понзо.

    Робин сдержался, чтобы не улыбнуться. Наивная поэзия этой теории невольно его растрогала. Он спросил себя, неужели дети действительно верят в подобную чепуху? Или дед выдумал такой способ заставить их поменьше разговаривать?

    – Про смех можно сказать то же самое, – продолжал Понзо. – Если человек потратит весь запас смеха, он останется грустным до конца дней.

    – Вот почему нельзя все время хохотать, – подтвердила Дорана.

    – Правильно, – подвел итог Бонни. – Нужно оставить на потом. Если все разбазаришь в детстве, то проживешь немым и печальным остаток жизни.


    Все дружно взялись за работу и целый час не разговаривали – только мурлыкали себе под нос песенки собственного сочинения. Псалмы, смысла которых они, разумеется, не понимали, детская фантазия превратила в забавные считалочки. Ладони Робина горели огнем, он постоянно натыкался на колючки. Было от чего прийти в бешенство: он демонстрировал редкую неловкость в деле, с которым трое недоумков, претендующих на родство с ним, справлялись просто блестяще. В лабиринте они были отрезаны от остального мира, лишь небо виднелось над головой. Фермы как будто не существовало. Нужно было взобраться на лестницу, чтобы разглядеть ее из-за кустарника. Робин старался не отставать от ребят, чувствуя, что в одиночку ему отсюда не выбраться. Прихотливые изгибы живого коридора вывели их к яме, напоминающей воронку естественного происхождения, загроможденную стволами деревьев. В этом кратере, расположенном в самом центре поместья, доживали свой век останки трактора, постепенно превращающиеся в груду ржавого хлама. Очевидно, трактор скатился по склону и, перевернувшись, упал на дно ямы.

    – Здесь Джедеди убил нашего отца, – задумчиво произнес Бонни. – Старик обрушил трактор прямо ему на макушку. С тех времен ничего не изменилось. Дед не захотел вытаскивать машину, сказав, что для сбора ягод она бесполезна.

    Дети подошли к краю воронки. Можно было без труда различить следы обвала, сопровождавшего падение трактора. Конечно, если человек находился в яме, то смерть его была неминуемой.

    – Это наше кладбище, – прибавил Бонни. – Если проходишь мимо, нужно прочесть молитву. Когда выучишь побольше слов, ты, младенец, будешь поступать так же.

    Дети наклонили головки и сложили ладони на уровне живота.

    – И вы не осуждаете деда за содеянное? – не выдержал Робин. – На вашем месте я бы его возненавидел.

    Бонни пожал плечами.

    – Что ты понимаешь, хлыщ ! – взорвался он. – Отец должен был перехитрить Джеда, а он ввязался в игру, да проиграл. Старика не возьмешь голыми руками. Дед боролся за свою территорию и правильно делал. Когда вырасту, я буду таким же, и если Понзо или ты вздумаете рыть мне яму, я вам тут же сверну шеи. На ферме несчастный случай – обычное дело.

    – А может, я тебя угроблю, – хихикнул Понзо. – Может, я разделаюсь с тобой раньше, парень!

    – А я? – возмутилась Дорана. – А почему я не могу убить вас обоих?

    – Да потому, что ты девчонка! – загоготал Бонни. – К этому времени тебя уже сто раз успеют продать соседскому оболтусу. Обменяют твою задницу на дюжину поросят!

    – Не хочу! – затопала ногами девочка. – Только не на поросят! Не на поросят!

    Мальчишки продолжали смеяться, а обиженная Дорана заплакала.

    – А ну-ка прекратите это свинство! – приказал Бонни. – Вы на кладбище! Здесь могила нашего бедного папочки. Давайте помолимся.

    Робину показалось, что он присутствует на спектакле. Ему никак не удавалось понять, разыгрывают его дети или они на самом деле такие безмозглые? Не зная, как ему следует себя вести, Робин принялся «молиться» вместе с остальными.


    Джудит стояла у плиты и, полузакрыв глаза, прислушивалась к тихому бульканью варенья. Время от времени она снимала пену и, погрузив в черную жижу деревянную ложку с длинной ручкой, осторожно помешивала ежевичную массу, наблюдая, как она густеет. Горячие испарения жгли ей лицо, щеки раскраснелись. Часто днем, когда кухня накалялась до того, что атмосфера в ней становилась невыносимой, Джудит расстегивала блузку, чтобы немного остыть, и проводила по груди влажной губкой. Плита была очень старой, и ветхие трубы часто приходилось чинить, чтобы не допустить утечки газа. В незапамятные времена Джедеди сам привез эту огромную промышленную установку, приобретенную им в одном из ресторанов Нового Орлеана. Двенадцать конфорок, три духовки и специальное приспособление для разогрева блюд – шутка ли сказать! Понадобилось шестеро мужчин, чтобы выгрузить это сверкающее металлическое чудо из грузовика и перенести на кухню. И не каких-нибудь мужчин, а привыкших ворочать рельсы железнодорожных рабочих, которых Джед нанял для такого случая. Эта громадина, занявшая целую стену, с блестящими ручками для регулировки подачи газа больше напоминала котел пассажирского судна, чем обычную кухонную принадлежность. Джудит по-своему гордилась тем, что умела управляться с плитой, ибо к ней еще нужно было подладиться, знать недостатки, капризы, чтобы зажигать ее без риска взорвать дом.

    «Если твоя мать умерла, – в тот же день заявил Джедеди, – то ты обязана научиться ею пользоваться. А будешь делать глупости, я посажу тебя в большую духовку, ту, что посередине, и зажарю. Для истинного ценителя нет ничего вкуснее кусочка жареной девчонки!»

    Угроза была произнесена таким тоном, что никто из рабочих не рискнул засмеяться. Джудит до сих пор помнит испуганные взгляды, которыми молча обменивались мужчины. Джед – это Джед, никогда не знаешь, чего от него ждать!

    Она закрыла глаза и прислонилась спиной к кухонной двери. Старик никогда не заглядывал сюда, кухня была женским царством, и мужчина не должен был в него вторгаться. Точно так же и женщинам не следовало переступать порога домашней мастерской и касаться разложенных на верстаке инструментов.

    Джудит подошла к окну. Дети в этот час занимались сбором ягод где-то на территории фермы. Она невольно спросила себя, избегают ли они того места, где произошел несчастный случай с мужем, – ямы с искореженными обломками трактора, или, толкаемые нездоровым любопытством, часто свойственным мальчишкам, специально делают крюк, чтобы лишний раз на него посмотреть.

    «Они были совсем маленькими, когда погиб Брукс, – подумала Джудит. – Бонни едва исполнилось три года, Понзо – два, а Дорану я только отняла от груди. Если у Бонни и могли сохраниться смутные воспоминания об отце, то для остальных это просто имя, мифический персонаж; они не представляют даже его лица, потому что на следующий день после похорон Джедеди сжег все фотографии, включая свадебные, и заставил меня снова взять девичью фамилию».

    Однако не следует видеть в его действиях стремление оскорбить память зятя. Джедеди сделал то же самое, когда от лихорадки, которую тщетно пытались побороть микстурой, скончалась его жена. Сразу после того, как тело матери Джудит было предано земле, старик свалил во дворе большую кучу из ее вещей и развел огонь. Никто никогда не осмелился спросить, почему он так поступил.

    Действительно ли Джед убил Брукса? Ей никогда не узнать правды. Разве что он исповедуется на смертном ложе, но честно говоря, Джудит в это не верила. Отец не из тех, кто умирает в своей постели. Нет, удар настигнет и испепелит старика где-нибудь в лесу, в полном одиночестве. Теперь Джудит уже не понимала, упрекала она отца или втайне была ему благодарна.

    «С Бруксом дела шли все хуже и хуже, – вспоминала она. – Еще немного, и он перешел бы к рукоприкладству. Я приводила его в бешенство: он считал меня вялой, бесхарактерной, лишенной честолюбия, безынициативной и говорил, что привычка к покорности отбила у меня все желания».

    При Бруксе ферма превратилась в проходной двор. В любое время суток можно было встретить свободно разгуливающих незнакомцев, нисколько не стесненных присутствием хозяев, – друзей, приведенных после очередной попойки. Сколько раз Джудит заставала их ночью в гостиной, где наглецы преспокойно потягивали пиво и ковырялись в тарелках, глядя на женщину так, будто видели ее всю сквозь ночную рубашку. По их поведению нетрудно было догадаться, что им было кое-что известно о жене приятеля, по-видимому, из его же рассказов. Бесстыдство дружков мужа приводило Джудит в отчаяние, и вскоре она перестала чувствовать себя как дома. Вот и Робина похитили, потому что ферма стала открытой для всех. Постоянно выставляя Джедеди в смешном виде, Брукс добился того, что у проходимцев исчез страх, который раньше держал их на почтительном расстоянии. Для деревенских старик превратился в жалкого помешанного, продолжавшего царствовать на руинах заброшенной железнодорожной станции. И вот однажды кто-то явился к ним в дом украсть Робина… Может быть, даже один из собутыльников Брукса?

    Несчастный случай сразу перевел стрелки часов назад. В мгновение ока ферма снова превратилась в таящие угрозу для непрошеных гостей владения, на которые распространялась власть Джедеди – карающей десницы Господа. И это было прекрасно. Джудит опять обрела спокойствие: больше никто не осмеливался нарушать их уединение, а значит, Бонни, Понзо и Дорана были в безопасности.

    «Все благодаря Джедеди, – подумала она, вытирая шею влажной салфеткой. – Такова цена, которую мне пришлось заплатить. Отец восстановил порядок после того хаоса, в который дом был ввергнут по моей вине. Не следовало приводить сюда Брукса. Меня толкнули в его объятия природа, инстинкты, вожделение. Я и вправду слаба».

    ДЖЕДЕДИ

    ЧЕРНЫЙ ЭКСПРЕСС ДЬЯВОЛА

    10

    Во дворе Робин с любопытством наблюдал за работой старого, невероятно худого человека, который, натесав множество кольев и даже не передохнув, принялся за изготовление изгороди. На эти мощи было больно смотреть, однако столь слабое тело, видимо, обладало неиссякаемым запасом энергии. Старик трудился не покладая рук, лишь изредка отрываясь, чтобы глотнуть холодной воды из ведра, поставленного на край колодца.

    – Нечего на него глазеть, – посоветовал Бонни, ткнув мальчика в бок. – Он ненавидит, когда на него смотрят. Пойдем-ка лучше, поможешь грузить банки. Не забывай, что ты наш слуга.

    Часть забора была уже готова и позволяла судить о конечном замысле архитектора. Высокий, составленный из плотно пригнанных кольев, он походил на крепостную стену форта в уменьшенном виде, напомнив Робину миниатюрный замок, построенный Андрейсом в парке. Как только кольцо частокола замкнется, невозможно будет увидеть, что происходит внутри.

    – Для тебя клетка, – прошептал Бонни, ущипнув Робина. – Карантинный пункт – вот как это называется.

    – Для меня?

    – Конечно, черт побери! Старикан отделяет паршивую овцу от стада. Будешь сидеть взаперти, пока он не примет решение. Хочет попробовать очистить тебя от всей этой мерзости.

    – Какой еще мерзости?

    – Послушай, ты все отлично понимаешь, от сексуальных штучек, которые проделывали с твоим ртом или задницей… Я слышал разговор Джедеди с матерью, перед тем как она за тобой отправилась.

    Робин нахмурился, он не понимал этих намеков. Уже второй раз против него выдвигалось обвинение, которое в устах Бонни принимало образ ничем не смываемого проклятия.

    – Старик Джед посмотрит, одержим ли ты бесами, – продолжил Бонни. – Если ему не удастся изгнать из тебя нечисть, он тебя укокошит, и поминай как звали! Это уж точно, так же он поступил и с нашим отцом.

    – Неужели отец… ваш отец был бешеным?

    – Нет, просто такое выражение. Он был наглецом, развратником. Пил и всякое такое. Слишком много о себе воображал.

    – Джед меня убьет?

    – Не сам. Но с тобой произойдет несчастье. Ты упадешь в пропасть, или тебя искусают до смерти осы. В овраге за домом полно осиных гнезд.

    Робин попытался осмыслить сказанное и пришел к выводу, что Бонни просто-напросто его запугивал.

    – А что еще есть в овраге, кроме ос? – спросил он, чтобы переменить тему разговора.

    – Старая будка стрелочника, где когда-то Джедеди нес вахту. Раньше на этом участке проходили поезда: выныривали из туннеля, проезжали две мили под открытым небом, а затем вновь углублялись в один из трех туннелей, в зависимости от направления. Обязанности старика заключались в том, чтобы вовремя перевести стрелки туда-сюда. Теперь там все заброшено, поезда изменили маршрут.

    – Почему?

    – Из-за сухих гроз. Молнии часто ударяли в составы. Наверное, в земле есть что-то, притягивающее электрические разряды. Тогда решили закрыть опасный участок пути, и наш Джед остался без работы. В деревне болтают, что после этого он и помешался. Не вздумай туда наведываться – там его территория. Поездов нет, а дед все равно не оставляет свой пост, на случай если… Он же немного сдвинутый, я тебе говорил.

    Все послеобеденное время прошло в работе. Робин, руководимый братьями, должен был перевезти на тележке бесчисленное количество пыльных банок, ополоснуть их под струей воды, затем высушить на солнце и наконец, уложив чистую посуду в ящики, переправить в сарай. К вечеру Робин совсем обессилел, и, когда Бонни, Понзо и Дорана вышли поиграть на свежем воздухе, он остался и присел отдохнуть на перевернутый ящик, находившийся в дальнем конце сарая. Разглядывая свои покрасневшие от волдырей ладони, Робин не сразу заметил картины, прикрытые старым брезентом. Кто-то старательно убрал полотна в темный угол, подальше от любопытных глаз, однако солнечный луч, пробившийся через щель между досками, с таким знанием дела подчеркнул их достоинства, что позавидовал бы любой искушенный в технике освещения владелец картинной галереи. Робин подошел поближе. Перед ним были три прекрасно исполненные картины на религиозные темы. Сюжет большой роли не играл, поражало другое: великолепная техника передачи светотени, тщательно воспроизведенная игра бликов на поверхности и глубочайшее проникновение в образ, которое словно растворяет изображаемый предмет, доводя его до грани полной дематериализации. Робин часто беседовал с Антонией о живописи и был способен распознать кисть настоящего, большого мастера. Заинтригованный, он отодвинул брезент и попытался узнать имя живописца. Кто-то процарапал его ножом с такой силой, что чуть не повредил полотно. Ему пришлось исследовать все три картины одну за другой, чтобы прочесть подпись: Джудит Пакхей

    Сделанное открытие ошеломило Робина. Значит, эта матрона, претендующая на звание его матери, эта всегда испуганная неряха, неспособная посмотреть прямо в глаза, была художницей? Чего ради тогда она весь Божий день возилась с вареньем или угождала старому тирану, более невежественному и суеверному, чем последний феллах[7] с Верхнего Нила?

    – Не трогай! – вдруг раздался у него за спиной голос Джудит. – Давно нужно было их сжечь.

    Сжечь? Робин стал с воодушевлением убеждать ее в несомненной художественной ценности полотен, валявшихся в пыли среди банок и мешков с зерном. Чем горячее он протестовал, тем большее смущение отражалось на лице Джудит.

    – Так, ерунда, – задыхаясь, выговорила она. – Я занималась этим в молодости, чтобы немного заработать, продавала в рестораны или лавки для туристов. Получала несколько долларов, но твой дед решил, что подобное занятие льстит самолюбию, а значит, питает гордыню. Пожалуй, так оно и есть. Невольно начинаешь считать себя выше других только потому, что умеешь водить кисточкой по холсту… Глупости. Я уже давно бросила.

    Поскольку Робин не унимался, Джудит сделала ему знак молчать и выбежала из сарая. Она пересекла двор, потрясенная и даже напуганная сценой, которая произошла. Десятилетний ребенок оценивал ее картины с уверенностью знатока, употребляя выражения искусствоведов, рассуждающих о живописи во время выставок или на страницах городских газет. В этом было что-то ненормальное. Никто никогда с ней так не говорил, даже ее муж Брукс. Одной минуты хватило, чтобы там, в глубине сарая, между ней и другим человеком образовалась тайная связь, нечто вроде сообщничества, чего прежде с ней никогда не случалось. Джудит охватил ужас перед этой неожиданно возникшей интимностью, которая ей казалось противоестественной, чуть ли не кровосмесительной. Несколько мгновений она чувствовала, что Робин близок ей, как никто другой. Такого не должно быть. Только не это.

    Джудит вбежала на кухню и, набрав полные пригоршни воды, охладила лицо. Ее щеки пылали, к глазам подступили слезы. Она дала себе клятву, что при первой же возможности сожжет картины и впредь будет держаться подальше от странного мальчугана, едва не поймавшего ее в свои сети. Иначе он полностью завладеет материнской любовью, не оставив ничего остальным.


    Еще две ночи Робин провел в доме и дважды видел один и тот же сон, если не считать некоторых деталей. То он был закрыт в гробу, то в банке с вареньем, и до него доносился чей-то радостный голосок: «В озере полным-полно серебра, стоит только забросить удочку». Или еще: «Рыбки не заглотнут серебряный крючок, слишком рано…» Полная бессмыслица, но при пробуждении у мальчика сердце готово было выскочить из груди, по лицу струился пот, а главное, его не покидала уверенность, что он упустил что-то чрезвычайно важное.

    На рассвете третьего дня загон был готов.


    Джудит осторожно поставила крынку молока точно на середину блюда – Джедеди требовал соблюдения самой строгой симметрии. Он приходил в неистовство, если тарелка оказывалась сдвинутой хотя бы на толщину пальца по сравнению с ее обычным местом. Джудит приходилось на глазок отмерять нужное расстояние между тарелкой, ножом и вилкой, чтобы убедиться в безупречности сервировки.

    Старик вошел в гостиную. Изнурительный труд последних дней никак не сказался на его внешности. Усевшись за стол, он молча принялся за еду. Джудит, как всегда, стояла у него за спиной, чтобы иметь возможность предупредить малейшее желание отца. Джедеди привык питаться только продуктами белого цвета: молоком, салом, овсяной кашей, булками, вареным картофелем, фасолью – все, что было темнее, вызывало у него ужас. Брукс посмеивался над стариковской манией и с особым удовольствием поглощал кровяную колбасу, черный кофе, шоколадный десерт. «Зря ты раздражаешь папу, – говорила тогда Джудит. – Вот посмотришь, это плохо кончится».

    «Что-что? – упрямился Брукс. – Полагаешь, я превращусь в ниггера, если выпью шоколада? Ты ведь не хуже меня знаешь, где собака зарыта. Твой чокнутый папаша ест такую пищу, чтобы остаться белым. Я в эти игры играть не собираюсь».

    Она вздрогнула. Джедеди уже давно стучал по стакану лезвием ножа, призывая ее к порядку. Джудит поспешила налить ему молока. И, прекрасно зная, что отец не выносил, когда его беспокоили во время еды, все-таки набралась смелости спросить:

    – Ты ведь не сделаешь ему ничего плохого, правда?

    Произнеся эти слова, Джудит закусила губы. Сейчас отец повернется и даст ей пощечину. Джудит вся напряглась в ожидании боли, однако старик не шевельнулся.

    – Все-таки он славный мальчуган, – немного осмелев, проговорила она.

    – Его осквернили, – спокойно сказал отец. – Я знаю, что делаю, не вмешивайся – ты ничего не смыслишь в мужчинах. Однажды ты настояла на своем, притащив в дом ни на что не годного, опозорившего нас бездельника. Именно по его вине похитили Робина, тебе это отлично известно. Помнишь, сколько темных личностей сновало туда-сюда по дому? К нам на ферму ходили, как на мельницу… Ты уверена, что не он обстряпал это дельце? Аппетиты все росли: разные проекты, машины, трактора… Можешь поручиться, что он не продал мальчишку каким-нибудь жуликам с севера? Я бы лично этому не удивился. Вот откуда взялись деньги на покупку трактора! Но ты, разумеется, ни о чем не догадалась. Ты глупа, дочь, и тебя вряд ли что изменит.

    Джудит сжала челюсти так, что стало больно зубам, лицо побагровело. Перед ней возникло жуткое видение: она поднимает крынку с молоком и вдребезги разбивает ее о лысый череп отца. Кожа лопается, и кровь смешивается с белой жидкостью. Сколько краски! Несколько ведер превосходной краски! Джудит зажмурилась, чтобы прогнать кошмар.

    – Робин всего лишь ребенок, – задыхаясь, пробормотала она. – Не причиняй ему зла.

    – Зло не во мне, – сквозь зубы процедил старик, – а в нем. Ты за меня должна бояться, за меня молиться! При изгнании бесов кто подвергается самой большой опасности? Священник! Я лишний раз убеждаюсь, что ты меня нисколько не уважаешь.

    Плечи Джудит опустились, мысли стали путаться в голове. Может быть, следовало во всем довериться отцу? Когда-то она сделала неверный шаг, приведя Брукса. А надо было положиться на Джедеди, пусть бы сам выбрал ей мужа. И нечего удивляться, что обыкновенный несчастный случай со временем превратился в убийство: во всем виноваты деревенские сплетницы.

    «Знаешь что, милочка, – успокаивала себя Джудит, – ты любишь пофантазировать… В тот вечер Брукс был пьян, вот и полез в яму, не удосужившись поставить трактор на ручник. Покатый склон довершил остальное. И нечего беспокоиться за Робина: Джед его слегка встряхнет, приучит к дисциплине, вот и все. Мальчишка явно нуждается в твердой руке. Он научится уважать старших и прекратит изображать всезнайку. Уж кто-кто, а отец этого добьется».

    11

    На третий день Джедеди явился за Робином, чтобы препроводить его в загон. Когда ребенок проходил мимо, Джудит отвернулась. Побледнев, она нервно теребила край застиранного, со следами варенья, передника, повязанного вокруг талии. Мальчик безропотно дал себя подвести к «карантинному пункту», который вблизи выглядел более внушительно. Старик открыл калитку, и Робин неприятно удивился, заметив, что она запиралась лишь снаружи. Трехметровая изгородь не оставляла шансов на побег. Оказавшись внутри, Робин больше не увидел фермы, над его головой синел круг ясного безоблачного неба. В центре огороженной территории стояла старая палатка, приобретенная когда-то в магазине американских военных излишков, так называемая канадка – примитивная, чиненная-перечиненная, полностью утратившая цвет от солнца и дождей.

    – Сними с себя все, – приказал старик, – и отдай мне одежду. Потом пойдешь в палатку и останешься там до моего прихода.

    Робин подчинился. Взгляд Джедеди вызывал у него страх. Быстрые и резкие движения головы – возможное последствие прогрессирующего нервного заболевания – придавали деду сходство с ощипанной птицей, гигантским цыпленком с дряблой шеей, разевающим клюв в поисках корма. Когда Робин разделся догола, старик велел ему сделать поворот. Вид мальчика вызывал у него отвращение.

    – Какой ты жирный, парень, – сипло прокудахтал дед, – мяконький – ни нервов, ни мускулов. Судя по всему, привык жить в свое удовольствие. В тебе есть что-то от девчонки. Нужно избавиться от этого, если хочешь остаться с нами. Я дам тебе шанс стать мужчиной, не упусти его, иначе мы будем вынуждены с тобой распрощаться. А теперь лезь в палатку и сиди там тихо.

    Старик взял одежду Робина, повернулся к нему спиной и вышел из загона, не забыв запереть за собой дверь. Несколько мгновений Робин размышлял о том, как ему следует себя вести. Покориться или протестовать? Пинать ногами ненавистную загородку и требовать, чтобы ему вернули одежду, или забиться в палатку, как приказали? Он выбрал второе. Интуиция подсказывала, что с Джедеди не надо сражаться открыто.

    Проникнув внутрь канадки, Робин сразу же начал задыхаться от жара, накопившегося там с восхода солнца. Палатка была совершенно пуста, если не считать валявшейся на полу потрепанной Библии. Робин сел. Он весь взмок, по лицу струился пот. Он подумал о наглухо закрытых хижинах, в которых индейцы освобождались от яда или злых духов. Не пытался ли Джедеди очистить его этим допотопным способом?

    Но от чего очистить?

    Скоро от невыносимой духоты Робин впал в состояние полузабытья. Пот, стекающий с ресниц, слепил ему глаза, на губах появился солоноватый привкус. Наконец не выдержав, он выполз наружу, но солнце припекало с такой силой, что Робин не почувствовал облегчения. Кроме того, он стыдился своей наготы, предполагая, что за ним могли подсматривать. Ему показалось, что он слышит чей-то тоненький смешок, будто Бонни, Понзо и Дорана шпионили за ним, прислонившись к невидимым щелям изгороди, но скорее всего это был просто плод его воображения.

    Робин страдал от нестерпимой жажды. Антония говорила, что детский организм быстро обезвоживается и важно иметь что-нибудь под рукой, чтобы вовремя напиться. Джедеди, вероятно, не знал об этой рекомендации или… не придавал ей значения.

    День перевалил за вторую половину, а к Робину так никто и не пришел. Ему по-прежнему хотелось пить, и он буквально умирал от голода. Робин ждал вечера, сидя в палатке и не спуская глаз с калитки, в надежде увидеть Джедеди с бутылочкой лимонада в руке, но напрасно. Его унижение достигло предела, когда он понял, что тут же, в загоне, ему придется отправлять и естественные надобности, выставляя себя в самом неприглядном виде на обозрение тех, кто, возможно, за ним наблюдает. Он решил продержаться до темноты, но, увы, не смог, и вынужден был облегчиться прямо при солнечном свете, не имея к тому же туалетной бумаги, чтобы привести себя в порядок. Его едва не соблазнила мысль вырвать несколько страниц из Библии, но он вовремя одумался. «Ни в коем случае! – подсказал ему голос разума. – Ясно, что это ловушка Джедеди. Он ждет, что ты поступишь именно так. Не попади в расставленный силок».

    К ночи Робин едва держался на ногах. Он вернулся в палатку и лег. После захода солнца жар, накопившийся в ней за день, быстро улетучился, и на короткое время Робин испытал облегчение. Но вскоре его затрясло от холода: с наступлением сумерек температура воздуха упала градусов на двадцать. Не имея даже одеяла, чтобы прикрыть наготу, Робин свернулся калачиком, пытаясь хоть как-то сохранить тепло своего тела. Ночью он постоянно просыпался от боли в бедрах и пояснице: ему так и не удалось принять сколько-нибудь удобной позы на жестком полу канадки.

    На следующее утро Робин обнаружил на земле возле калитки небольшой кувшин с водой и маленький хлебец. Он догадался, что это его суточный рацион, и постарался так распределить пищу и питье, чтобы их хватило до вечера.

    Прошел день, ничем не отличавшийся от вчерашнего. Робин все так же мучился от жары, и ему стоило неимоверных усилий, чтобы не выпить залпом все содержимое кувшинчика. Он настолько ослабел, что уже не помышлял о побеге: для этого у него не осталось ни энергии, ни воли. Никто и никогда раньше так с ним не обращался. Недоверие и раздражение, которые Робин испытывал по отношению к своим новым сожителям, сменились страхом. От голода мысли не могли обрести ясность – он думал только о еде. Роскошные полдники Антонии возникали у него перед глазами. Робин припомнил блюда: черничный пирог, печенье с цукатами, пирожные с шоколадным кремом, клубника со сливками, доверху наполненные графины лимонада с тонко позвякивающими льдинками…

    Почувствовав, что его клонит в сон, Робин взял в руки Библию. Но прочитанное, не принося облегчения, лишь усугубляло его страдания: несколько раз он с трудом подавлял рыдания. Хорошо бы заняться гимнастикой, но стояла такая немилосердная жара, а Робин был совсем слаб, к тому же движения усиливали жажду. От физических упражнений пришлось отказаться…

    На третьи сутки Робин погрузился в тяжелое забытье, все чувства притупились, а голод, жажда и тоска достигли высшего предела. Ему показалось, что он начинает сходить с ума. Тогда Робин стал вспоминать рассказы о воспитании подростков-спартанцев, которые он раньше читал, сидя с Антонией в уютной библиотеке, где у них всегда под рукой были стаканчик оранжада и тарелка с бисквитами. В какой восторг приводило Робина мужество юных героев, особенно мальчика, который не издал ни единого крика, пока спрятанный под его туникой лисенок выгрызал ему внутренности…

    «Пришло время последовать их примеру, сейчас или никогда», – повторял он, и строчки Библии прыгали перед его глазами.

    На четвертый день Робин так обессилел, что не смог выползти из палатки за едой, оставленной возле ограды. Он окончательно утратил присутствие духа. Свернувшись калачиком в углу и обхватив голову руками, Робин плакал. У него было впечатление, что он провел в тюрьме не меньше трех недель.

    Скрип калитки вывел Робина из оцепенения. Он сел, его лицо было мокрым от слез. Не спуская с него глаз, Джедеди подошел поближе. В руках он держал ветхую, выцветшую от частой стирки детскую одежду: брюки, курточку и фуражку. Робин подумал, что, наверное, это была часть старого гардероба Бонни.

    – Оденься, – грубо сказал старик. – Хватит бить баклуши. Придется потрудиться, чтобы заработать свой хлеб. В деревнях лодырей не кормят.

    Робин подчинился. Как он и предполагал, костюм оказался ему маловат, а обуви вообще не было.

    «Боится, что убегу, – решил он. – Понимает, что босиком мне далеко не уйти».

    Пока Робин одевался, Джедеди взял Библию и быстро перелистал, дабы убедиться, что ни одна страница не вырвана. Робин мысленно похвалил себя за то, что разгадал замысел своего мучителя.

    – Сейчас мы спустимся к станции, – сурово стал объяснять старик, – где тебе предстоит кое-чему научиться. Мне нужен помощник, который смог бы меня подменить. Я стал слишком стар, чтобы в одиночку поддерживать все в исправном состоянии. Не задавай вопросов, я терпеть их не могу. Все, что тебе необходимо, я сообщу. Остальное узнаешь, когда наберешься опыта.

    Джедеди быстро вышел из загона, и Робин последовал за ним. Ноги мальчика подкашивались, голова кружилась. Старик обогнул ферму и углубился в лес. Оттуда дорога круто пошла вниз, словно они спускались в каньон. Из земли торчали размытые водой корни деревьев, в воздухе в поисках добычи носились несметные полчища ос. Робин подумал, что Бонни не солгал: он разглядел на ветках множество больших гнезд, откуда доносилось грозное жужжание. Двигаться по каменистой тропе было трудно, сбитые в кровь ноги болели, но Джедеди не останавливаясь шел вперед.

    Наконец они вышли к долине – гигантской промоине, образовавшейся в почве. Оба конца каньона в виде широкой, прорытой в горах траншеи уходили в мрачные жерла туннелей. Две мили, говорил Бонни, на участке в две мили рельсы шли под открытым небом, чтобы вновь исчезнуть в толще горы. Станция была давно заброшена, но в каньоне до сих пор ощущался запах угля и железа.

    – Я слежу за путями: выкашиваю траву, очищаю рельсы от ржавчины, которая появляется после ливней, но поддерживать перегон в исправном состоянии мне с каждым годом становится все труднее, – говорил старик. – Спина не гнется, вот я и хочу, чтобы ты меня заменил. В твоем возрасте сил хоть отбавляй, никогда не устаешь. Англичане знали, что делали, заставляя шестилетних мальцов работать в шахтах и на прядильных фабриках. В молодости достаточно выспаться хорошенько, и ты снова как огурчик.

    Они спустились вниз, и Робин огляделся вокруг. Семафор и сигнальные мостики вздымали ввысь свои черные силуэты, словно гигантские деревья. Они напомнили Робину скелеты динозавров. Поодаль стояла водонапорная башня, и повсюду были рельсы, рельсы… Змеи из проржавевшего железа ползли по земле параллельно друг другу или перекрещиваясь, чтобы на горизонте нырнуть прямо в разверстые пасти трех пробуравленных в толще горы туннелей. Робин на мгновение представил, сколько пришлось поработать Джедеди Пакхею косой или серпом, чтобы защитить железные грядки от зарастания. Как давно он вступил в эту неравную борьбу с деревьями, кустами и сорняками?

    У склона каньона примостилось небольшое строение, будка стрелочника, в которую можно было забраться по шаткой деревянной лестнице.

    – Участок заброшен, – проговорил старик. – Все из-за сухих гроз. Сказали, что слишком велик риск…

    Он сделал паузу, ожидая, что Робин станет расспрашивать его о сухих грозах, но, поскольку тот молчал, решил продолжить:

    – В здешнем грунте много железной руды. Летом, в сезон гроз, она притягивает электричество, как магнит. Молнии ударяют только сюда, в каньон, и никогда в другое место. Обрушиваются вниз и бьют в рельсы, расплавляя их. Мне не раз приходилось видеть такую картину. Нельзя носить на теле ничего металлического, если не хочешь изжариться заживо. Небесный огонь попадает прямехонько в каньон, вот сюда, и видно, как он, словно жидкость, течет по рельсам, отчего железо раскаляется и становится как расплавленное золото. Огонь бежит все дальше и дальше и, дойдя до развилок, приваривает рельсы друг к другу так, что больше их не сдвинешь. Тогда прибывающие поезда идут не в том направлении, что неминуемо приводит к аварии где-нибудь там, на другом конце туннеля. Впрочем…

    Старик не договорил, ему не хватало дыхания. Становилось душно, недоступное для ветров пространство каньона заполнилось горячим влажным воздухом. Робин не решался ступить босыми ногами на острые камешки балласта, которые могли еще больше изранить его ступни. Но несмотря на зловещий вид заброшенной станции, ему совсем не было страшно. Как ни удивительно, пустынный пейзаж действовал на Робина умиротворяюще.

    – Пойдем, – скомандовал Джедеди, – я покажу тебе свой контрольный пост. Оттуда я буду за тобой наблюдать. У меня хороший бинокль – если станешь валять дурака, я сразу увижу.

    Старик направился к застекленной будке.

    – Для начала, – сообщил он Робину, – снимешь ржавчину, а потом надраишь рельсы так, чтобы они заблестели. Засверкали, как лезвие сабли во время парада. Речь идет о моей репутации, и, если что, я тебе спуску не дам. Все должно быть в полном порядке к тому времени, когда они решат снова открыть станцию. Мне ее доверили в отличном состоянии, такой она и останется. Я обеспечу тебя необходимым инструментом: скребками и щетками. Твой труд получит ежедневную оценку, а результаты будут занесены вот в этот блокнот. Возьми за правило в моем присутствии произносить не больше десяти слов в сутки, а значит, тебе придется тщательно их подбирать. Если ошибешься в счете, я тебя выпорю. За каждое лишнее слово – один удар. Это научит тебя держать язык за зубами.

    Они поднялись на контрольный пост. Дверь открылась, и в нос им ударил запах пыли и нестиранного белья. Один из углов комнатки занимала старая походная кровать. Под безжизненным приборным щитком выстроились в ряд свечи и переносная лампа.

    «Похоже на алтарь», – подумал Робин. В полумраке начищенные до блеска рубильники напоминали старинное столовое серебро, даже самый маленький сиял, как ювелирное изделие.

    – Когда-то здесь решалось все, – тихо произнес Джедеди. – Дистанционное управление вышло из строя, и теперь стрелку можно перевести только вручную, непосредственно на месте. А для этого нужно пройти по путям около мили, не очень-то удобно. Но главное, чтобы все было в рабочем состоянии.

    Как только старик переходил на профессиональный жаргон, его голос смягчался, в нем появлялось что-то человеческое. Робин окинул взглядом промежутки стены между окнами, и его внимание привлекла цветная иллюстрация, репродукция с картины, вероятно, вырезанная из какого-нибудь журнала для железнодорожников. На ней были изображены рабочие с керосиновыми лампами, стоящие перед отверстием туннеля. По их озабоченным лицам можно было предположить, что где-то внутри погруженного во мрак коридора только что произошло крушение поезда. Мужчины медлили, словно не решаясь войти в горизонтальный черный колодец. Драматическая цветовая гамма, пляшущие кроваво-красные отблески картины вызывали у зрителя внутреннее напряжение, ощущение тревожной опасности. Там, в глубине бездны, людей ждала еще невидимая беда, груды искореженного металла вперемешку с изуродованной человеческой плотью. Робин сразу представил исходящий паром поврежденный корпус огромного локомотива, котел, готовый взлететь на воздух и превратить в кипящее облако все – живых и мертвых, потерпевших и спасателей. Рабочие с лампами в руках испытывали страх, будто им предстояло погрузиться в пекло. Один, изображенный со спины, должно быть, мастер, повелительным жестом руки приказывал им двигаться вперед.

    Под рисунком было написано:

    Последние лучи света перед наступлением ночи (фрагмент).


    У Робина хватило художественного вкуса, чтобы убедиться в посредственности картины, не имеющей ничего общего с живописью Джудит, но сюжет завораживал, оказывая почти магическое действие. Что ожидало рабочих в туннеле? В рисунке не содержалось никакого прямого намека, но художнику удалось мастерски передать испуг и беспокойство людей перед неизвестностью. Мальчик поежился, его внезапно охватило негодование при мысли, что на него произвел впечатление столь откровенный мелодраматизм. Впрочем, не шла ли речь о каком-нибудь реально произошедшем эпизоде? Невольно взгляд Робина упал на вход в туннель, который можно было рассмотреть из окна противоположной стены контрольного поста. При виде мрачной, зловеще раскрытой пасти Робину стало не по себе.

    – Да, дел еще немало, – проворчал Джедеди. – Иди, покажу тебе инструмент. Мы будем приходить на станцию с восходом солнца и возвращаться поздно вечером. Ты спустишься на путь, а я отсюда стану наблюдать за твоей работой. Хорошо потрудишься, хорошо и поешь: количество пищи будет зависеть от того, какую часть рельсов тебе удастся отчистить. Чтобы рассчитать точно, я составил специальную таблицу. Например, в среднем за один ярд надраенных рельсов тебе полагается пятьдесят граммов хлеба… Можешь организовать работу по своему усмотрению – ума тебе не занимать. В полдень у нас будет небольшой перерыв для чтения псалмов. Сначала все просто: на протяжении мили путь одноколейный, дальше он разветвляется на три колеи, что в целом составит восемь миль рельсов, которые тебе предстоит отчистить. Когда ты дойдешь до конца, либо станешь другим человеком, либо умрешь.

    12

    Вечером, когда они возвращались на ферму, Робин подумал, что теперь будет ужинать за общим столом, но ничего подобного не произошло. Джедеди, не произнеся ни слова, втолкнул его в загон и запер калитку. Свернувшись клубком в палатке, Робин думал о том, что, как ни странно, он скучал по Бонни, Понзо и Доране… Это открытие испугало его сильнее, чем полная неизвестность своей дальнейшей судьбы. Ему показалось, что он в чем-то предал Антонию и Андрейса. Неужели так сильно воздействие жалкого обывательского существования людей, которые его окружали? И он действительно попал в их сети? Так быстро?

    Вероятность, что между ним и этими крестьянами могла образоваться какая-то связь, выбивала Робина из колеи. Конечно, во всем виновато одиночество, другого объяснения нет. Он дал себе обещание, что в дальнейшем проявит большую осторожность и будет за собой следить. Нельзя привыкать к чужакам, которые к тому же еще и его тюремщики.

    Поздним вечером, когда уже было совсем темно, Робин услышал шорох. Несколько камешков угодили в крышу палатки, и он понял, что кто-то пытается привлечь его внимание. Он вышел. Ночь была безлунной, и Робин ничего не мог разглядеть.

    – Сюда! – услышал он шепот Бонни из-за забора. – Пошевеливайся. Старик меня сейчас застукает.

    Робин с опаской приблизился к тому месту, откуда звучал голос, ожидая какого-нибудь подвоха.

    – Ну как, – поинтересовался Бонни, – он водил тебя на станцию?

    – Водил, – ответил Робин. – Он хочет, чтобы я чистил рельсы.

    – Раньше он сам этим занимался, когда у него еще гнулась спина. Ведрами покупал в магазине жидкость для полировки, чтобы натирать проклятые рельсы. От них просто шли искры, даже при лунном свете.

    – Титанический труд.

    – Лучше скажи – идиотский! Не доверяй ему, парень, он готовит тебе ловушку. Скоро наступит сезон сухих гроз, и если в каньон ударит молния, пока ты будешь работать, – изжаришься на месте. Из-за этого и станцию закрыли: молния всегда попадает в рельсы и уже сгорело несколько поездов вместе с машинистами и со всем грузом. Однажды она угодила в вагон с баранами, шерсть запылала, и животные бегали по путям, как факелы на четырех лапах. Будь начеку, старик Джед собирается испытать тебя небесным огнем – вот какие у него планы. Нетрудно догадаться! Если молния тебя не убьет, значит, так рассудил Бог, и ты вернешься в семью. Только не надейся: живым оттуда не уйти. Представь: груда железа, притягивающая молнии, и ты посередине.

    Бонни замолчал, встревоженный стуком чьих-то шагов

    – Мне пора, – прошептал он. – Держи, я принес тебе пожевать.

    Через изгородь перелетел сверток, упав возле ног Робина. От свертка исходил запах ветчины, и у мальчика потекли слюнки. Ему захотелось подойти поближе и поблагодарить Бонни, но того уже и след простыл. Робин вернулся в палатку и с наслаждением съел бутерброд с салом, удивляясь, что человеку может доставить огромное удовольствие столь плебейская пища.

    Насытившись, он тотчас же провалился в сон. И на этот раз его ночное видение не изменилось. Он лежал в закрытой коробке, а кто-то, наклонившись над крышкой, бодрым голосом произносил загадочные слова: «Серебряные рыбки еще не проснулись, вы сегодня слишком рано…»

    В полузабытьи Робин подумал, что, окажись он в Египте, ему следовало бы пойти и посоветоваться с жрецом, умеющим разгадывать сны, потому что во всем этом, без сомнения, был заключен какой-то тайный смысл. Возможно, боги древности пытались предупредить его о грядущей опасности.


    Джедеди разбудил его с первыми лучами солнца. Не обменявшись ни единым словом, старик и ребенок пошли к заброшенной станции. Придя туда, Джед больше часа потратил на то, чтобы объяснить мальчику все тонкости предстоящей работы. Робин должен очень стараться, ничего не упустить из виду – ни железных скребков, ни щеток. Сначала нужно снять слой ржавчины, чтобы рельсы обрели обычный вид, будто их ежедневно полируют тяжелые колеса вагонов. Затем, когда нужная кондиция будет достигнута, предстоит очень важный этап – как следует их смазать, чтобы защитить от вредного воздействия дождей. Старик повторил свою инструкцию. Иногда он словно терял нить разговора и застывал на две-три минуты с бессмысленным взглядом. В эти мгновения он еще больше напоминал ощипанного цыпленка с дряблой шеей, казался особенно уязвимым, вызывая у Робина чувство, похожее на жалость.

    Закончив курс обучения, Джедеди устроился в будке стрелочника, грея ладони о миску с супом, а Робин взялся за дело.

    Ему никогда не приходилось работать руками, и вскоре он убедился, что это на первый взгляд забавное занятие не так уж и приятно. Через четверть часа у Робина стало сводить пальцы, заныла спина. Чистка оказалась непростым трудом, и каким же крохотным он себя ощущал, стоя на коленях посреди пути! За спиной – черная дыра туннеля, а впереди… впереди ветвились целые восемь миль проржавевших рельсов. Но, как ни удивительно, несмотря на огромный фронт работ, а может быть, именно по этой причине, Робин испытывал странный подъем. Он вспомнил о подвигах Геракла, об авгиевых конюшнях и поклялся, что покажет презиравшему его сумасшедшему старику, угнездившемуся в своей будке, на что способен. «Не такой уж я слабак, каким он меня считает, – подумал он. – Мы еще посмотрим!»

    И, оседлав рельсы, Робин стал трудиться с еще большим рвением. Его опьяняло сознание того, что рано или поздно он одержит победу над ржавчиной, обращающейся в красноватую пыль на его руках. Робин тер рельсы с неистовством, подстерегая момент, когда сталь наконец соизволит заблестеть и из ржавых недр выйдет драгоценный серебряный самородок, сверкающая булавочная головка в морс окисленного металла. Рельсы стали врагом, превратились в свирепого хищника, и Робином овладела ярость: зверя нужно одолеть, укротить, сделать шелковым, гладким, дюйм за дюймом… Работа была абсурдной, но не лишенной некоего величия.

    Время от времени Робин поднимал голову, чтобы оценить брошенный ему вызов, стараясь объять взглядом стелющиеся по земле то перевитые, то разбегающиеся в стороны красные полоски серпантина. Одурманенный жарой, он видел, как они шевелятся, подрагивают и переползают с места на место, подобные змеям, привыкшим передвигаться в тот момент, когда на них перестают смотреть.

    К полудню Робин совсем выбился из сил: шею, плечи и руки сводили судороги. К тому же в ладони, покрасневшие от ржавчины, впилось множество мельчайших кусочков металла из щеток, и Робину пришлось вынимать их по одному, словно колючки железного кактуса.

    На пороге будки стрелочника показалась фигура Джедеди. Достав блестящий свисток, он просигналил, что пришло время перерыва. Когда Робин подошел, старик объявил:

    – Сейчас я вычислю, что ты заработал на завтрак. А пока иди умойся под краном.

    Робин так и сделал. Джед достал блокнот и принялся за таинственные подсчеты, а закончив, вынул из запертого на ключ шкафа буханку хлеба и старинные весы с медными чашками. Отрезав небольшой кусок, он протянул его ребенку.

    – Два ярда отчищенных рельсов составляют сто граммов хлеба. Воды пей сколько влезет, мне не жалко.

    Робин, усевшись на ступеньку крыльца, стал жевать хлеб, стараясь делать это как можно медленнее. Джедеди тем временем вынес из будки кресло и поставил на пороге. Устроившись поудобнее в тени, он достал из кармана перочинный ножик и начал что-то вырезать из деревянного бруска. Руки старика слушались плохо, и Робин понял, что ничего интересного он не увидит.

    – Я, к примеру, – начал Джед, – стал помогать отцу в шахте, когда мне едва исполнилось восемь лет. Нас было десять таких молокососов. Вместе со старшими мы толкали груженые вагонетки, и взрослые нас лупили по задницам, если им казалось, что мы ловчим и не работаем в полную силу. И все-таки славное было время! Сегодня детей воспитывают в тепличных условиях, у них больше прав, чем у взрослых; скоро, пожалуй, они сами начнут издавать законы. Родители, видите ли, должны на них ишачить! Какая нелепость! А что в результате? Наркомания, преступность. Меня, десятилетнего, после полного рабочего дня в шахте совсем не тянуло нюхать клей, напялив себе мешок на голову. Нет, тогда существовали истинные ценности, маленькие радости, которые дарила жизнь: солнце, свет, свежий воздух, удовольствие смыть с себя грязь куском обыкновенного мыла. Ничего другого не требовалось. И я отлично понимал, что только труд придает таким мгновениям настоящую значимость. Если бы я все время бил баклуши, то меня, наверное, тоже заела скука. Я тебе верно говорю, малыш, зря отменили детский труд. Вот почему мир скоро полетит в тартарары. Чтобы общество было здоровым, необходимо посылать ребят на рудники, фабрики, хлопковые плантации.

    Джедеди немного помолчал, а затем, сглотнув слюну, продолжил, ничуть не смущаясь тем, что повторяется. Робин давно управился с завтраком, а он все продолжал разглагольствовать.

    – Нынешние дети, – старик ухмыльнулся, – настоящие диктаторы, что-то вроде теневого кабинета. В их руках все нити. Для кого работает промышленность, производятся новые товары? Кого хотят привлечь рекламой? Скоро мир превратится в ясли! К тому же эти лоботрясы не желают взрослеть – в двадцать пять лет они ведут себя как двенадцатилетние! Тошно смотреть, когда они, развалясь в своих машинах, в Пука-Лузе в кинотеатрах под открытым небом, упиваются фильмами про марсиан и роботов! В их возрасте я был уже отцом семейства и вкалывал, здоровый ли, больной – не важно. Эти же не узнали ничего, что могло бы сделать из них мужчин: ни войны, ни тяжелой работы. А ведь скоро они будут нами управлять! У меня просто кровь стынет в жилах. Не дай мне Бог до этого дожить.

    Джед замолчал. Деревянный брусок постепенно приобретал форму распятия. Руки старика замерли, подбородок упал на грудь. Робин догадался, что он спит. Шевельнулась мысль, что неплохо было бы воспользоваться неожиданной слабостью тюремщика, однако что-то упорно побуждало его возобновить прерванное занятие. Возможно, тщеславное желание одержать верх над тираном с закосневшими мозгами. Робин тихонько спустился на железнодорожное полотно, стараясь ступать на шпалы, чтобы не пораниться о щебенку. Интуиция подсказывала, что если он победит, то суровое испытание принесет ему огромную пользу. Робин снова окинул взглядом ржавые пути, бегущие по траншее каньона. Вот бы отчистить их до конца, тогда его уже ничто и никогда больше не испугает. Тогда он будет способен совершить невозможное, выполнить любое задание. Как знать, не этого ли добивались Антония и Андрейс?

    И Робин опять сел на рельсы, точно оседлал непокорную лошадь, и принялся тереть их изо всех сил. Когда солнце уж слишком припекало, он брал тряпку, мочил под краном и повязывал голову на манер бедуина. Джедеди давно вышел из оцепенения и теперь не спускал с мальчика глаз, в мрачной глубине которых загорались искорки зависти.

    Вечером Джедеди аккуратно сложил незавершенную «скульптуру» и перочинный нож в ящик шкафа. Сам старик носил на шее кожаный шнурок с деревянным крестиком, что сразу заставило мальчика вспомнить о предостережении Бонни: «Нельзя надевать на себя ничего металлического, если не хочешь изжариться заживо».

    По пути на ферму Робин повнимательнее присмотрелся к одежде Джеда. Действительно, никакого металла: ни железной пряжки на ремне, ни часов. Костяные пуговицы, фиксаторы подтяжек – все из пластмассы. А босиком он ходит, вероятно, потому, что боится носить подбитые гвоздями башмаки.

    13

    Джудит не могла найти себе места от беспокойства. Днем она оторвалась-таки от варенья и отправилась в лес. Притаившись за деревьями у края оврага, Джудит наблюдала за действиями отца. У нее сердце сжалось, когда на путях она увидела Робина. Стоя на коленях, мальчик драил ржавые рельсы, точно прилежная хозяйка, натирающая паркет. Джудит прекрасно понимала: ребенку нужна узда и только трудовое воспитание вышибет дурь у него из головы, но ей совсем не нравилось, что работать ему пришлось на заброшенной станции. Кто из местных не знал, что частые в их краях сухие грозы представляли реальную опасность? И если за землю, принадлежавшую семейству Пакхей, никто не дал бы и ломаного гроша, то отчасти и из-за этой периодически повторяющейся напасти. Нигде в другом месте не сверкало летом столько молний, раскалывающих надвое стволы деревьев ударом электрического тока и поджигающих кроны, как обычные пучки пакли… По той же причине компанией железных дорог был закрыт перегон, проходящий по каньону, и построен обходной путь, в существование которого Джедеди наотрез отказывался верить. Было очевидно, что здесь больше не пройдет ни один состав. Уж слишком много аварий произошло из-за гроз, слишком много было случаев попадания молнии в поезда и слишком много заживо сгоревших машинистов. Именно поэтому в свое время индейцы отчаянно сражались за каньон с бледнолицыми. Они считали его обителью Великого Духа, раной земли, куда устремляется небесный огонь. Компания направила в каньон геологов для изучения подпочвенного слоя. Вывод специалистов был краток: «Избыток железной руды».

    Вернувшись на ферму, Джудит посмотрела на календарь. Сухие грозы всегда приходили после сильной жары, а значит, первый раскат грома должен прогреметь через одну-две недели. Если Робин не перестанет работать на путях, он рискует жизнью. Джудит дала себе слово, что обязательно поговорит с отцом. Куда больше пользы от мальчишки на ферме – пусть собирает ягоды вместе с другими детьми, от этого занятия есть хоть какой-то толк. Чистить рельсы! Боже праведный! Как старику такое могло прийти в голову? Неужели он и правда тронулся умом?

    Джудит никак не могла сосредоточить внимание на варенье. Несмотря на распахнутое окно, огромная газовая плита полностью сжирала кислород, на кухне всегда стоял тяжелый воздух, и Джудит быстро уставала. Она села, уставившись на голубоватое пламя горелок и вслушиваясь в их тоненькое шипение, словно состоящее из тысячи различных шепотков. Когда одолевала усталость, Джудит казалось, что из огня доносятся еле различимые вкрадчивые голоса, порой высказывающие столь дерзкие суждения, что их следовало бы оставлять без внимания. Сейчас она как никогда ясно слышала бормотание: «Устрой Робину побег… Ведь знаешь, что ему грозит. Джедеди заставит ребенка скоблить рельсы до тех пор, пока молния не превратит его в кучку пепла. А потом он будет утверждать, что произошел несчастный случай, обыкновенный несчастный случай. Таков его метод . Единственный способ спасти мальчику жизнь – это сделать все возможное, чтобы он поскорее отсюда ушел. Дай ему велосипед, деньги, карту местности».

    «Глупости, – мысленно возразила Джудит. – Куда ему идти?»

    «Недалеко, например, в лес, – ответили голоса. – Пусть где-нибудь отсидится. Найдет лесорубов и устроится поваренком на лесопилке. Главное, выиграть время. Дождаться».

    «Дождаться чего?»

    «Смерти Джедеди, черт побери! Сама знаешь – в последние годы отец сильно сдал. Он впадает в прострацию, засыпает во время разговора. Ты не замечаешь, как у него дрожат руки? Это дурной знак – в нем угнездилась болезнь. Он не находит слов, не помнит, куда кладет свои вещи. Вопрос трех-четырех месяцев, не больше. Потом либо кровоизлияние в мозг… либо он окончательно свихнется и не сможет диктовать свои правила. Тогда командовать на ферме будешь ты и сделаешь все, что сочтешь нужным».

    «Замолчите, я не хочу об этом думать».

    «Лгунья, о его смерти ты размышляешь постоянно! Надеешься вот уже сколько лет, обсасываешь свою мечту, как конфетку. Только посмей утверждать обратное!»

    Джудит закрыла глаза, по ее лицу стекал пот. Разве можно слушать проклятое нашептывание? Голоса, доносившиеся из-под дна котлов, всегда советовали ей что-то ужасное, по-видимому, находя в этом особое удовольствие.

    «Всего-то полгода, – продолжало настаивать пламя, – не такой уж большой срок. Джедеди станет немощным, безобидным, и тогда ты вернешь Робина домой. Приложи немного усилий, и все получится. Ты могла бы написать записку Билли Матьюсену, который ухаживал за тобой в юности. Он управляет лесопилкой в Хад-Вэлли и тебе не откажет. Мальчишка будет мыть посуду в столовой, или работать на сборе стружки, или подметать опилки. Пока не придет твой час… Не теряй времени, ты и сама чувствуешь, что нельзя его упускать. Не дай отцу совершить новое преступление. Ты еще можешь ему помешать, если захочешь. В сарае валяется велосипед, который легко починить. Достаточно спуститься на станцию и припрятать его в туннеле. Джедеди никогда не сует туда носа… Мальчишка возьмет велосипед и просто поедет вдоль старого полотна, так он, во-первых, не потеряется, а во-вторых, его не подберет патрульная машина шерифа. Джедеди и не подумает искать его на выходе из туннеля. Он сядет в пикап и прочешет все окрестные дороги, но у него и мысли не появится пройти по заброшенным путям. И ты прекрасно знаешь почему ».

    Джудит резко выпрямилась и заткнула пальцами уши. Она не могла больше этого слышать. Чтобы окончательно не испортить варенье, женщина повернула ручку переключателя, и синий огонек сразу погас.

    Надо признать, голоса говорили не только глупости, в их рассуждениях содержался здравый смысл. Разве нельзя организовать побег Робина? Конечно, можно… но увещевания ее таинственных советчиков не учитывали очень важной вещи: пойдя у них на поводу, Джудит предаст Джедеди, а это невозможно. Дочь не должна участвовать в заговоре против отца, во всяком случае, не у них, не в семье Пакхей.

    Джудит взяла тряпку и обтерла лицо. В зеркале, висевшем над раковиной, она увидела свое отражение. Побагровевшее лицо, будто ее вот-вот хватит удар, в вырезе блузки – налившиеся кровью шея и грудь. Джудит стало не по себе. «У меня вид убийцы», – подумала она с содроганием.

    Нет, она не станет заговорщицей. Она будет молиться за Робина, вот правильное решение. Молиться со всей страстью, просить милости у Господа, и, может быть, ей стоит надеть власяницу[8]? Когда Джудит была совсем маленькой, отец подарил ей несколько поясов из конского волоса, утыканных шипами, которые впивались в кожу при малейшем движении, и девочка мужественно носила их весь период отрочества. Конец упражнениям положил Брукс, назвав такую практику мракобесием. Не пришло ли время вновь обратится к спасительному средству? Для Робина она наденет две волосяные подвязки, сделав так, чтобы шипы упирались во внутреннюю сторону бедер, где кожа особенно нежная. Этого будет вполне достаточно. Она должна взять себя в руки и перестать приписывать Джедеди преступные намерения. Да и рассчитывать на смерть отца не имеет смысла. Голоса заблуждались насчет того, что у отставного стрелочника наблюдались все более заметные симптомы старческой немощи. Только горожане придают этому значение. Слово «доктор» не сходит у них с языка, и во врачебных кабинетах они проводят половину жизни. В деревнях же люди привыкли противостоять недугу на ногах, отказываясь от постели и отрицая болезнь до самого конца. Джедеди не из тех, кто легко даст взять себя за горло.

    И еще Джудит раздражало, что она так сильно обеспокоена судьбой Робина. Почему? Неужели она предпочитает его другим детям? Только потому, что с ним произошло несчастье? Нет, такого она не допустит. Ни Бонни, ни Понзо, ни даже Дорана не окажутся на втором плане, этого не будет!

    «Все новое кажется привлекательным, – рассуждала Джудит, отхлебывая воду из чашки, – я просто стала жертвой соблазна, заключенного в новизне. Это пройдет».

    Через несколько месяцев она не увидит разницы между Робином и остальными детьми – привычка все расставит на свои места. А пока нужно стараться поменьше обращать на него внимание, не болтать с ним, не встречаться взглядом. От мальчишки исходит необъяснимое очарование, которое почему-то страшно ее стесняет.

    Там, в сарае… как он говорил о ее картинах! Несколько мгновений Джудит испытывала к Робину чувство огромной и совсем неуместной в ее положении благодарности. Она подошла к краю пропасти, теперь ей ясно. Еще чуть-чуть, и между ними могла возникнуть тайная связь, некое противоестественное сообщничество.

    Нашел же он слова, которые сумели разбудить в ней демонов гордости и тщеславия! Она почувствовала, что где-то на периферии ее сознания возникают из небытия тысячи смутных ощущений: желание отомстить, мания величия, жажда призвания, – побуждения, в чем она нисколько не сомневалась, отмеченные печатью греха. Робину нельзя доверять, лучше держаться подальше, по крайней мере до тех пор, пока Джедеди не выведет его на правильный путь. И тоненькие голоски газового пламени, пытавшиеся сбить ее с толку, ничего не изменят.

    Она будет ждать и молиться за Робина.

    Да, молиться… Правильно. И не забыть про власяницу.

    14

    Прошло несколько дней. Ярд за ярдом отвоевывал Робин железнодорожные пути у ржавчины, трудясь в поте лица. Он давно не обращал внимания на Джедеди, затаившегося в своей будке и наблюдавшего за ним через бинокль. Часто, когда Робин поднимал голову, он видел такую картину: сморенный солнцем старик дремал, опустив подбородок на грудь. Его руки, как плети, свисали по обе стороны кресла. Робин никогда не пользовался сном своего тюремщика, чтобы передохнуть. Во-первых, потому, что тот мог притворяться, а во-вторых, просто этого не хотел. При виде привинченных к шпалам длинных металлических лент, постепенно приобретающих живой блеск, Робин испытывал гордость. В своем старании он дошел до того, что стал полировать уже очищенную поверхность куском сухой ткани, чтобы она засияла как зеркало, и лишь тогда считал работу выполненной.

    Через неделю после их первого появления на заброшенной станции поведение Джедеди резко изменилось. Теперь он часто оставлял пост стрелочника и бродил вдоль железнодорожного полотна. Нет, в намерения старика не входило держать под жестким контролем своего помощника. Казалось, что, находясь во власти таинственных предчувствий, он все время чего-то ждет. Робин часто заставал Джедеди у входа в туннель, когда тот с тревогой вглядывался в черное отверстие. Было заметно, что старик одержим непонятным страхом.

    «Часовой, – мысленно говорил себе Робин, – напуганный ночным мраком».

    Когда Джедеди отправлялся на очередную встречу с темнотой, то всегда останавливался на определенном расстоянии от входа в туннель, будто, переступив невидимую границу, мог подвергнуть себя серьезной опасности. Обычно старик оставался в таком положении четверть часа, прищурившись, покачивая головой и шумно втягивая носом воздух. Однажды он повернулся к Робину и, словно призывая его в свидетели, пробормотал:

    – Он все еще внутри… Затаился. Ждет подходящего момента, чтобы выйти наружу.

    В другой раз Джедеди попросил Робина помочь ему встать на колени между рельсами. Для разбитого ревматизмом старика задача была не из легких. Приложив ухо к металлу, он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, а поднявшись, многозначительно прошептал:

    – Вышел… Скоро он будет здесь. Нужно стоять возле стрелки и готовиться к маневру.

    Робин решил, что речь идет о прибывающем составе, и бросил тревожный взгляд на туннель. Не лучше ли поскорее убраться с путей?

    – Не смотри туда, – проворчал старик. – Ничего не разглядишь – ты еще слишком мал. Впрочем, никто, кроме меня, не сможет его различить. Он невидим. Это как флюиды, энергетические потоки, пробегающие в рельсах. Он выходит из туннеля, и цель его – творить зло. Если дать ему волю, он вызовет катастрофы, эпидемии. Главное – быть начеку, когда это происходит: я, например, в состоянии перевести стрелку вручную и направить его на запасный путь, туда, где он никому не навредит.

    Робин молча кивнул, не собираясь вступать в спор. И правильно сделал. В последующие дни Джедеди, по-видимому, проникшийся доверием к своему немому воспитаннику, был более красноречив в описании опасности, которая их подстерегала.

    Нет, он не высказал Робину сразу все соображения, а представил их в виде головоломки, которую тот должен был решать постепенно, соединяя разрозненные кусочки.

    – Заброшенный туннель – его берлога, – сообщил однажды Джедеди, убедившись, что никто их не слышит. – Так чаще всего и бывает. Он сидит там, как медведь, нагуливающий жир зимой, потому что ему необходимо восстановить силы. Подготовившись, он не может сдержать потока зла, его переполняющего, и изливает этот поток в рельсы, намагничивает их собой, заставляет вибрировать. Я ревматик и могу вовремя обнаружить, мои кости отзываются на его движение, действуя как камертон. Я слышу, как первая нота раздается внизу моего живота, поднимаясь вверх, – значит, скелет вошел с ним в резонанс. Затем что-то замыкается у меня в голове, и я уже знаю, что это вот-вот произойдет.

    Старик приходил в необычайное возбуждение, его била мелкая дрожь. Птичья головка дергалась, словно он клевал пустоту. В такие моменты Джедеди доставал из кармана носовой платок и судорожными движениями вытирал губы.

    Робин понял, что его безумный наставник панически боится туннелей. Царство Джедеди ограничивалось отрезком путей, заключенным между двумя лишенными света горизонтальными провалами. Власть старика заканчивалась там, где начинались владения ночи.

    «Если углубиться в туннель, – подумал Робин, – старик не станет меня преследовать… Прекрасная возможность удрать. Никогда он не осмелится туда войти».

    Как ни хороша была эта мысль, однако Робин почему-то так и не воплотил ее в жизнь. Что же помешало ему убежать от немощного старика и устремиться навстречу мраку?

    Сам мрак.

    А может, и жалость, которая охватывала его все больше и больше. Нелепое чувство сострадания и даже нежности к помешанному ревматику, устроившему себе наблюдательный пост на краю бездны, этому пугалу гороховому, уже не осмеливающемуся переступить границу тьмы.

    – Из туннеля высвобождается отрицательная энергия, изливаются вредоносные потоки, – объяснял Джедеди. – Я чувствую их приближение, и если мне не удастся преградить им путь, то достаточно завтра раскрыть газету, чтобы убедиться в последствиях: землетрясения, мятежи, стачки, эпидемии – на любой вкус! А все по моей вине. Я должен был поставить заслон у выхода. Ведь требовалось только добросовестно выполнить свою работу: опередить губительные флюиды, взяться за рычаги и направить зло на запасный путь. Иначе случается ужасное. Потеря бдительности, поверь, обходится дорого. Разрушительная энергия устремляется по рельсам от станции к станции, распространяясь дальше и дальше. Она путешествует инкогнито, как электричество – никто его не видит, а оно рядом, и если кого убьет, попробуй накажи его за содеянное! Если бы человечество до сих пор пользовалось добрым старым огнем костра, разве пришло бы оно к такой жизни?

    Устремляется по рельсам … Джедеди частенько повторял эту фразу.

    – Ответственность лежит на компании железных дорог. Продолжай поезда следовать по перегону, как раньше, ничего бы не случилось. Станцию закрыли, и немудрено, что участком сразу же завладели темные силы, в открытую творящие зло, которые, однако, не так-то легко прищучить.

    Стараясь получше растолковать мальчику свою методику, Джедеди однажды повел его на запасный путь, куда отводились не нашедшие себе применения вредные энергетические потоки. Их встретил дружный лай оголодавших собак, посаженных на привязь. Собаки, по утверждению старика, были бешеными, так что Робину было строго-настрого запрещено к ним приближаться.

    – Вредоносной энергии необходима плоть, в которую можно войти, иначе она отправляется на охоту и не успокаивается до тех пор, пока не найдет подходящего объекта. На дорогах я отлавливаю бродячих псов, служащих для нее приманкой. Магнитные флюиды проникают в собачьи тела, разрушая их изнутри. Когда животные становятся слишком свирепыми, я даю им отраву, и считай, что дело сделано.

    Робин не произнес ни слова. Место, где совершалась спасительная операция, выглядело довольно уныло, на всем лежала печать запустения. Мирно догнивал старый, весь залепленный птичьим пометом деревянный вагон, облюбованный вороньем. К буферному устройству в тупике были привязаны обитатели таинственной лаборатории – тощие, с выпирающими ребрами и слезящимися глазами, они отнюдь не производили впечатления демонических церберов, которых видел в них Джедеди.

    – Главное – не пропустить момент, – не успокаивался старик, – добежать до рычагов, как только отрицательная энергия начнет выплескиваться из туннеля. Каждый вечер я читаю газеты, чтобы ничего не пропустить и знать о том, что затевается в темноте. Смолоду меня хватало на то, чтобы восстанавливать порядок во всем мире. Теперь для такой работы у меня недостаточно сил, и я наблюдаю лишь за Соединенными Штатами. Остальные пусть разбираются сами. И у нас-то все идет наперекосяк, сколько всего делается неправильно! Недалек тот день, когда я не смогу следить за страной и ограничусь сначала штатом, а потом округом. Старость – не радость! А ведь раньше я отвечал за весь земной шар! Я избавлял его от различных катаклизмов: кораблекрушений, голода, войн, революций. Все, все – на запасные пути! Я не сходил с капитанского мостика, вечный часовой, стойкий оловянный солдатик, никогда не оставляющий свой пост. Оттого и одряхлел до срока – не щадил себя! Ты и представить не можешь, сколько катастроф я предотвратил… У тебя никогда не возникало впечатления, что в мире не все устроено как надо? Заруби себе на носу: без моего вмешательства дела обстояли бы куда хуже. Например, история с кубинскими ракетами. Нет, не Кеннеди тогда уладил конфликт, а я перевел стрелку. Иначе началась бы ядерная война. А Вьетнам? Чтобы остановить кровопролитие, я направил на запасные пути волны отрицательной энергии, исходящие от торговцев оружием. – Он прервался и сокрушенно покачал головой. – Однако я мог сделать и больше. Просто мне не хватало собак, а их доставать не так-то легко. В шестидесятые годы у меня было тридцать таких тварей, одна свирепее другой. Вообрази: пасти в пене, глаза горят… Конечно, несчастные животные приходили в бешенство от проклятой злой силы, изливающейся на них по моей воле. Они ничего не понимали, не ведали, что предназначены на роль разрядника, что их хозяин громоотвод, а они – молниеприемники.

    Джедеди обратил взор к небу, словно оно могло подтвердить его правоту. Чувствовалось, что он обрадован тем, что хоть с кем-то может поговорить. Внимательно посмотрев на Робина, он неожиданно произнес:

    – Ты славный парнишка. Думаю, что мы поладим.

    Старик достал из кармана цепочку, на которой болталось миниатюрное распятие, и повесил мальчику на шею. Робин кончиками пальцев дотронулся до крестика – он был холодным… металлическим.

    15

    С этого дня каждый раз, когда Джедеди отправлялся прочесывать окрестности в поисках бродячих псов, он непременно брал с собой Робина. В таких случаях он не пользовался пикапом, а садился за руль старенького проржавевшего фургона. Изнутри в стенку кузова были впаяны кольца, а к ним прикреплены длинные кожаные поводки с ошейниками на концах.

    – Мы не совершаем ничего дурного, – убеждал Джед ребенка. – Во-первых, потому что у собак нет души, а во-вторых, если их не подобрать, какие-нибудь лиса, барсук или сурок заразят их бешенством, и тогда их придется умертвить, чтобы не заразили людей. В итоге получается, что я даю им возможность умереть праведниками, и к тому же с огромной пользой для других.

    За рулем фургончика красноречие Джедеди удесятерялось. Он любил порассуждать о необходимости отлова «жертвенных животных», ибо не существовало другого способа обмануть прожорливость бегущей по рельсам «магнитной силы».

    – Ей нужна живая цель, – бормотал старик, – тут как раз все ясно. В конце пути силе должно встретиться что-то живое, иначе она станет искать в другом месте. Еще лучше, если бы в ее распоряжении оказались человеческие существа, к примеру, убийцы, насильники, торговцы наркотиками. Их следовало бы привязать к буферам, как диких зверей. Они стали бы самой надежной приманкой. Но разве мыслимо такое в стране, где преступникам жить намного вольготнее, чем честным гражданам? Боюсь, еще долго придется довольствоваться шавками.

    Во время таких путешествий по окрестностям, где под ветром волновались хлеба, по дорогам, на которых им ни разу не встретилась ни одна машина, у Робина всегда начиналось головокружение. Сельский пейзаж пугал его, не привыкшего к безбрежному простору, уходящему за горизонт. Робин чувствовал себя беспомощным, словно его уносила невидимая река. Сидя в кабине фургона, он часто замирал от страха при мысли, что ему когда-нибудь придется одному оказаться в чистом поле. У него возникало желание поскорее вернуться в каньон, который со всех сторон обступали горы. «Мне не убежать, пока я не справлюсь с боязнью открытого пространства», – печально думал он, стараясь не отводить взгляда от окна, чтобы поскорее победить эту напасть.

    Охота редко заканчивалась безрезультатно, в бродячих псах пока недостатка не было. Отощавшие, похожие на четвероногие скелеты, животные отзывались на первый же зов и подбегали к машине. Джедеди, открыв дверцу фургона, ставил туда миску с едой, а когда собака оказывалась в кузове, можно было считать, что дело сделано. Остальное занимало пару минут: кожаный поводок, ошейник, кольцо… Большая часть животных сдавалась без боя – они были слишком обессилены и обрадованы тем, что кто-то взялся устроить их судьбу.

    – Не жалей собак, – говорил старик, – жертва не бессмысленна, сколько человеческих жизней они спасут, приняв на себя удар злой силы.

    Робин никогда не перечил. Закончив рейд, они привозили животных на станцию и сажали на цепь. Как только приманка была подготовлена, Джедеди Пакхей отправлялся вместе с Робином бродить по лабиринту путей, посвящая его в тонкости своего ремесла.

    – Прежде, – рассказывал старик, – когда я был помоложе, каждая пара рычагов стрелки отвечала за отдельную страну. Эти – за Соединенные Штаты, те – за СССР, а вот там – за другие, менее значительные: Германию, Китай, Японию – государства, по чьей вине чаше всего возникают конфликты. Отводя на запасный путь отрицательную энергию, я добивался паритета держав на мировой арене. Видел бы ты, как мне приходилось скакать туда-сюда, орудуя рычагами. Одни Иваны сколько крови попортили! Но дьявольские флюиды вовремя оказывались в тупике. С каким скрежетом и визгом переводились тогда рельсы, однако зло не получало дальнейшего распространения и устремлялось прямо к буферам, обрушиваясь всей своей мощью на собак и вызывая у них разрыв сердца. Мне только и оставалось, что зарыть их в землю возле сарая. Так я предотвратил не один мировой кризис и международный конфликт. Теперь сил у меня недостаточно, и я сконцентрировал их исключительно на Соединенных Штатах. Обрати внимание на этот путь – здесь-то все и происходит, вот почему необходимо, чтобы рычаги были всегда отлично смазаны: они должны срабатывать сразу, как только за них возьмешься. Твоя задача – научиться ими управлять.

    Робин попробовал, но рукоять верхнего рычага, расположенного под углом к путям, находилась слишком высоко, и, даже навалившись всем своим весом, он не смог сдвинуть рычаг с места. У Джедеди это вызвало страшное возмущение, и он ударил ребенка по спине палкой, вырезанной из орешника.

    – Негодник! – завопил старик. – Отдаешь ли ты себе отчет, что здесь решается судьба нашей страны? Мы на передовой линии фронта. Никто об этом не догадывается, но именно мы стоим на страже Родины, мы – созидатели будущего! Мы ставим заслон, отводим вредную энергию, и все определяется здесь, в каньоне. Политики ничего не могут – они марионетки. Настоящая партия разыгрывается отнюдь не в Белом доме, не в Овальном кабинете, а на станции. Если мы не способны справиться со злом, то страна погрязнет в хаосе.

    После очередного приступа гнева старик терял столько энергии, что потом становился бессильным. И на этот раз, когда на него накатила слабость, он прекратил жестикулировать и, добравшись до будки, рухнул в кресло. Через пару минут он уже спал. Робин уселся на последней ступеньке лестницы и задумался, глядя на рельсы. Он был страстным поклонником античности, прочел немало греческих источников, и его не удивляли бредовые теории Джедеди. Богам Олимпа люди всегда представлялись пешками, земля – шахматной доской, игрой, благодаря которой они избавлялись от скуки, разрабатывая мудреные комбинации. Если сравнивать с ними, Джедеди Пакхей напоминал нелепую пародию на Зевса, который вместо того, чтобы управлять молниями, двигал ржавыми рычагами, «испепеляя» собак. Возможно ли было таким образом спасать мир? Робин сильно сомневался. Он мало знал о повадках людей, с которыми его свела жизнь после того, как Антония решила устроить ему боевое крещение, но уже неоднократно убеждался, что действуют они чаще всего под влиянием глупых предрассудков. Вся их жизнь состояла из ритуалов, за рамки которых они не осмеливались выйти и которые, несомненно, избавляли их от чувства покинутости Богом, от безумия. Религия, политика… Так же поступали и политики, функция которых не имела ничего общего с реальным положением вещей, однако вместо того, чтобы чувствовать себя жертвами, они питали иллюзии, что им дано контролировать события. Нет, неразумно было вступать в спор с Джедеди. Неразумно и неосторожно.

    Проснувшись, старик посмотрел на Робина отсутствующим взглядом, даже со страхом, словно его не узнавал. В последнее время такое происходило с ним все чаще. Очевидно, он не помнил и о недавнем гневе на своего помощника. Осторожно достав из шкафа старую электроплитку, Джедеди поставил кипятить воду, а когда настойка из трав была готова, стал пить ее, осторожно прихлебывая из помятой жестяной кружки. При каждом пробуждении старик делался очень похожим на ощипанного цыпленка, движения становились судорожными, он часто путался в словах, ошибался в местоимениях и именах. Робина, например, он нередко называл Бруксом. Через некоторое время, правда, все вставало на свои места, но в такие периоды ухода от действительности он казался настолько жалким и беззащитным, что все обиды мальчика улетучивались.

    Когда с настойкой было покончено, старик вновь уселся в свое обтянутое полотном легкое кресло на платформе.

    – Что говорить, неблагодарная работа, – забормотал он. – Тайная миссия, которую нужно старательно исполнять, не имея возможности удовлетворить тщеславие. Никто не принимает тебя всерьез! Ты – герой, а люди никогда об этом не узнают. Каждый день спасаешь жизни, но тебя и не думают благодарить. Ничего не поделаешь, выполнять свою работу нужно, хотя и не дождешься справедливости. – Он горько усмехнулся. – И ведь я остаюсь для всех врагом! Каждое утро я на своем посту пытаюсь внести порядок в хаос политиканов, разрушить их гнусные планы, ликвидировать просчеты. Просто спускаюсь на пути и меняю направление удара, но кому есть до этого дело? Все принимают меня за сумасшедшего, даже собственная дочь… даже внуки. А для кого я стараюсь? Для них! Мои дни сочтены, будущее меня не интересует.

    Джедеди закончил свою речь и несколько минут молча разглядывал Робина.

    – Может быть, я тебе передам эстафету? – неожиданно произнес он. – Попробую научить тебя ремеслу, посмотрю, каков будет результат. Во всяком случае, Джудит не станет меня упрекать, что я не дал тебе шанс.

    Отныне Робин должен был совмещать работу по чистке рельсов и управление стрелкой. Чтобы развить хилую мускулатуру внука, Джедеди заставлял его носить мешки, наполненные камешками, до тех пор, пока у того не подгибались колени от непомерного груза. С наступлением ночи у Робина едва хватало сил дотащиться до загона и улечься в палатке. Он страшно исхудал, его руки огрубели и потемнели, как у чернорабочего или угольщика. От усталости Робин не мог ни обдумать, ни составить плана побега. Но он не чувствовал достаточно мужества, чтобы отправиться бродяжничать по стране, которую совсем не знал. На станции были географические карты – он обнаружил их в глубине сарая, где хранились инструменты. Робин понимал, что ему необходимо их запомнить, но в течение дня у него не было ни минуты свободного времени. Он попал в ловушку изнурительной работы, которую навалил на него Джедеди, и бессилие держало его на привязи столь же надежно, как цепь.

    Вначале Робин еще размышлял над своей судьбой, вспоминал об Антонии, мысленно вел с ней беседы, теперь в его голове зияла пустота, постоянно гудело нечто бессмысленное, причудливый коктейль из разглагольствований Джедеди и тявканья собак, обреченных на жертвенную смерть. Робин хотел только одного – спать, мечтал лишь о том, чтобы забыться: поскорее проскользнуть в палатку и провалиться в ночь, как обломок скалы, сорвавшийся с крутизны, свинцом падает на черное дно озера.

    В обязанности Робина входило кормить животных, он без отвращения готовил собачью еду и, пока они насыщались, почесывал им морды.

    – Не трогай их! – ругался Джедеди. – Видишь, они облезают!

    – У них чесотка?

    – Нет, в собак проникает магнитная сила, сжигая их изнутри. Если будешь щупать псов – заразишься. Пусть подыхают, для того они здесь и находятся.

    Время от времени Джедеди отправлялся на запасный путь и обследовал своих подопечных. Если, по его мнению, они становились «слишком свирепыми», он добавлял им в пищу добрую чашку пестицидов, и собаки умирали в страшных мучениях. Тогда Робин брал на себя роль гробовщика и хоронил их за сараем. Порой лопата натыкалась на пожелтевшие кости тех, кто был принесен в жертву человечеству раньше, но Робин не обращал на это внимания. У него была одна забота – выполнить работу как можно лучше, чтобы избежать побоев. Старик на редкость ловко обращался с палкой из орешника и уже дважды, раздраженный какой-то оплошностью внука, заставлял его обнажаться прямо на платформе и наносил ему удары по всему телу, не исключая и самых нежных членов.

    – Маленький мерзавец! – бранился Джсд. – Ты меня загонишь в гроб. Как будто у меня много сил, чтобы тебя лупить! Посмотрим, что ты скажешь, когда меня не станет и некому будет отсрочить конец света!


    В тот день грянула гроза, одна из тех знаменитых сухих гроз, о которых Робин слышал с первого дня своего появления на ферме. После полудня жара перешла в непереносимую духоту, воздух, вязкий и густой, застревал в горле, не проникая в легкие. «Дышать так же тяжело, как рыбкам плавать в ежевичном варенье», – с тоской подумал Робин. Вконец обезумевшие осы беспорядочно носились от дерева к дереву, ударяясь обо все, что попадалось им на пути. Когда они гулко, как градины, принялись биться о стекло будки стрелочника, Джедеди Пакхей вышел из своего ставшего для него привычным состояния апатии. На его лице появилось загадочное выражение, будто он замышлял что-то необычное, и притворно ласковым голосом старик приказал Робину отправляться на стрелку к шестому рычагу и готовиться к маневру.

    Мальчик не мог двинуться с места, тревожно прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Наэлектризованный воздух дрожал, волоски на руках и макушке Робина стали дыбом. Когда он дотрагивался до рельсов, в кончиках пальцев ощущалось покалывание. «Начинается! – раздался в нем предостерегающий голос. – Уходи, найди себе какое-нибудь убежище, только не оставайся на путях». В ушах звенело, что-то невидимое с силой сжимало виски. Медленно, словно во сне, Робин положил на ступеньку металлическую щетку и пошел вдоль откоса. Машинально он сорвал с шеи крестик и отбросил подальше. В это время Джедеди, стоя на платформе, размахивал руками и кричал что-то невразумительное. Внезапно мощный удар грома потряс каньон, по небу разлилось пламя, точно вспыхнули тысячи прожекторов, зарево прорезала мощная электрическая дуга и с силой обрушилась на рельсы, как раз там, где только что работал Робин. Все затрещало, будто в этом месте производилась гигантская сварка, и электричество вошло в металл, заставив его мгновенно изменить свой цвет. Рельсы в тот же миг приобрели вид двух текущих ручьев золотистого ликера, они струились между шпал, разворачивая дорожки из жидкого золота, бегущие в направлении стрелочного перевода. Видение длилось не более двух секунд, но Робин наблюдал его как при замедленной киносъемке, к горлу подкатил ком, пальцы судорожно вцепились в грунт откоса. Затем все исчезло так же стремительно, как и появилось, лишь в воздухе остался запах озона, будто, опрокинутая ветром, рухнула опора высоковольтной линии, из-под спутанных проводов которой вырвался сноп искр. Робин долго не осмеливался подняться с земли. Джедеди схватил его за шкирку и резко поставил на ноги.

    – Негодник! – проревел он ему прямо в ухо. – Убийца! По твоей милости сейчас на территории Соединенных Штатов погибли тысячи человек. Нужно было во что бы то ни стало перевести стрелку и направить злую силу на собак. Для чего я их держу?

    Робин высвободился из рук старика и помчался в сторону леса. Добежав до фермы, он столкнулся нос к носу с Бон-ни и Понзо.

    – Черт побери! – заорал Понзо. – Увидев молнию, мы решили, что тебе крышка – ты получил свою дозу!

    Робин оттолкнул его и, скрывшись за изгородью загона, притаился в палатке. Прежде чем захлопнулась калитка, он успел увидеть стоящую на пороге Джудит, бледную, со стиснутыми на животе руками. Он приготовился к тому, что Джедеди сейчас начнет его избивать, но до темноты старик не появился. Робин решил лечь спать голодным. В полузабытьи он слышал громкие голоса, доносившиеся со стороны фермы.

    Ночью к нему вернулся прежний сон, но на этот раз на удивление ясный и логичный. Он лежал не в саркофаге, не в гробу, а внутри выпотрошенного сиденья в задней части автомобиля. Снотворное, которое его заставил выпить Андрейс, уже начинало действовать, но Робину удалось полностью сохранить способность воспринимать происходящее. Снаружи раздался какой-то шум, машина остановилась, и прозвучал бодрый голосок, слегка приглушенный подушками, которыми было закрыто сверху его тайное убежище. «Здравствуйте! – радостно произнес незнакомец. – Что-то вы сегодня рано, господин Биллингзли! Рыбки серебряного озера не успели проснуться. Если хотите, чтобы они соблазнились вашей наживкой, вымочите ее в черном кофе, никак не иначе!» Андрейс что-то отвечал, но Робин уже полностью погрузился в забытье.

    Робин проснулся. Сердце бешено колотилось в груди. На сей раз ключ к разгадке таинственного сновидения был в его руках. Теперь несложно восстановить весь ход событий. Покинув свои владения, Андрейс по пути заехал на заправочную станцию запастись горючим для длительного путешествия. Служащий узнал принца-консорта. Заметив удочки, которые Андрейс в целях конспирации разместил поверх заднего сиденья, заправщик отпустил шуточку, содержавшую, как теперь оказалось, сверхценную информацию для успешного возвращения Робина. Вероятно, замок был приобретен или снят на имя господина Биллингзли и находился неподалеку от известного местечка для рыбной ловли под названием Серебряное озеро. Имея такие четкие ориентиры, найти обратную дорогу не составит труда.

    Возбуждение, охватившее Робина, было столь велико, что он не сомкнул глаз до рассвета. Утром он все-таки забылся и проспал около двух часов, когда Джедеди поднял его, ткнув под нос газету.

    – Читай! – приказал старик. – Убедись в результатах своей вчерашней трусости!

    Схватив ее, Робин прочел заметку, в которой рассказывалось, что на гидроэлектростанции произошла авария: прорвалась плотина, затопив небольшой городок, и более тысячи человек погибли.

    – Вот что наделала молния! – кричал Джедеди. – Несчастье можно было предотвратить. Для этого хватило бы чуть-чуть смелости, которой у тебя не оказалось. А я-то рассчитывал, что из тебя выйдет толк! Нет, ты безнадежен, совершенно безнадежен! – И, взмахнув палкой, он принялся изо всей силы охаживать ею Робина. – Убийца! – неистовствовал он. – Ты во всем виноват! В следующий раз я цепью прикую тебя к рычагам, так что ты не сможешь уклониться от исполнения своего долга!

    16

    На краткое мгновение в голове у Робина мелькнула мысль, что Джудит, привлеченная воплями старика, бросится ему на выручку, однако этого не произошло. Он представил, как она, опустив глаза, убирает со стола в гостиной и бормочет молитвы. Бонни, Понзо и Дорана скорее всего как раз заканчивали завтрак, уткнув носы в тарелки; они были глухи ко всему, кроме хруста кукурузных хлопьев.

    Вдруг старик схватил мальчика за плечо и вытолкал его за изгородь загона. Несмотря на кажущуюся хрупкость, Джедеди в периоды нервной встряски демонстрировал необычайную физическую силу, с которой Робин ничего не мог поделать. Пока они шли к заброшенной станции, Джедеди не переставал бурчать себе под нос угрозы, перемежающиеся с молитвами и выдержками из Библии. Руки старика дрожали от гнева, и он распространял вокруг себя резкий запах пота. Робин впервые видел его в таком состоянии. Ему стало страшно, и он начал вырываться, пытаясь освободиться, но безумный наставник все-таки доволок его до шестого рычага стрелочного перевода, до которого вчера ему не суждено было добраться. Достав из нагрудного кармана своего комбинезона цепь, Джедеди обернул один ее конец вокруг талии ребенка и закрыл этот «пояс» на висячий замок, а вторым концом обмотал большой черный рычаг, повесив на него второй замок.

    – Дело сделано! – победно возвестил старик, пряча в карман ключи от двух замков. – Теперь ты не сможешь удрать в самый ответственный момент. Когда небесный огонь разольется по рельсам, направь его на собак и выполни свой долг.

    Продолжая что-то приговаривать, Джедеди оставил Робина на путях и поспешил на стрелочный пост. Там, стоя на платформе с Библией в руке, он принялся читать вслух Священное писание громким, срывающимся на визг, голосом.

    Мальчик стал тянуть цепь изо всех сил, но она не поддавалась, не было никакой надежды на освобождение. Для этого ему потребовались бы пила по металлу или болторезный станок – инструменты, как раз находившиеся совсем недалеко отсюда, в сарае. Робин был близок к тому, чтобы вновь оказаться во власти паники, понимая, что гроза вот-вот снова обрушится на каньон, придет после полудня, когда жара достигнет своего апогея, а осы, как и накануне, начнут сходить с ума, и воздух наполнится их жужжаньем. Внезапно небо с грохотом расколется пополам, рельсы станут полупрозрачными, превратятся в два стеклянных стержня, подсвеченных изнутри, и будут приближаться к нему со стремительной скоростью, а когда жидкий пламень коснется его ступней, он умрет. «Вот почему Джедеди не давал мне обуви: не хотел, чтобы между моими ногами и наэлектризованными рельсами был хоть какой-то изолирующий материал», – с тоской подумал Робин.

    Последний аргумент окончательно вывел его из равновесия, он принялся рваться с цепи, пока не ободрал всю кожу на животе. Старик тем временем, сидя на своем насесте, продолжал осыпать Робина бранью, призывая сохранять достоинство. Он бурно жестикулировал, исходя потом и вздымая тощие руки над головой, и цитировал то Евангелие от Марка, то Апокалипсис…

    Дважды в это утро воздух принимался дрожать, насыщаясь электричеством, легкий пушок на коже Робина вставал дыбом, а осы издавали угрожающее жужжание. Робин поверил, что смерть его близка, как никогда, и, не сумев сдержаться, обмочился. Он плакал все утро, с самого рассвета по лицу его текли слезы, которых он не замечал. В изнеможении Робин опустился на шпалу и обратил взгляд к небу. Возле лица вились осы, задевая за мочки ушей, словно насекомые потеряли ориентацию и летели не ведая пути, натыкаясь на окружающие предметы и ударяясь о них.

    Вдруг внимание Робина привлек металлический звон, заставивший его вскочить. Повернув голову, он увидел, что по ступенькам платформы катится жестяная кружка, из которой Джедеди Пакхей обычно пил травяную настойку. Старик лежал вытянувшись на пороге будки, вероятно, настигнутый внезапной болезнью. Не издавая ни звука, он открывал и закрывал рот, его обломанные ногти царапались о цементный пол. В мертвой тишине каньона этот скрежет раздавался с необычайной громкостью.

    «Сердечный приступ, – подумал Робин, – последнее время старик был слишком взвинчен».

    Прошла четверть часа, а Джедеди и не думал подниматься, он перестал двигаться и казался мертвым. Из лесу вышли Бонни, Понзо и Дорана, которые, вероятно, прятались там с самого утра. Дети спорили, не зная, как им поступить. Они не решались подойти ни к деду, ни к Робину, который громко крикнул:

    – Ключи! В кармане Джеда! Скорее возьмите их!

    Дети не двинулись с места. Дорана сделала движение, словно собиралась перебраться через рельсы и направиться к пленнику, но Бонни схватил ее за плечо, не пуская.

    – Не ходи! – услышал Робин. – Молния ударит с минуты на минуту. Ему уже не поможешь.

    – Позовем маму, – протестовала девочка, – мама знает, что нужно делать.

    – Вот еще! – грубо оборвал ее Бонни. – Мама будет недовольна, что мы к ней пристаем.

    Понзо явно колебался, чувствовалось, что ему не по себе.

    – Дорана права, – пробормотал он. – Предупредим маму. Не из-за него, конечно, – Понзо кивнул в сторону стрелки, – а из-за дедушки. Ему совсем плохо.

    Не дожидаясь одобрения, Понзо повернулся и помчался на ферму, а его брат и сестра остались на насыпи, поглядывая то на небо, то на Робина.

    Наконец показалась Джудит. Она бежала задыхаясь, неловко, как обычно бегают девчонки-подростки. Достигнув края платформы, она тоже на мгновение замерла, будто собираясь с мужеством, затем поднялась по ступенькам на пост стрелочника, пока дети оставались внизу. Не задержавшись возле отца, Джудит быстро спустилась, в ее руке поблескивали ключи. Робина захлестнуло чувство благодарности, вновь вернулась надежда. Правда, Джудит немного помедлила на последней ступеньке лестницы, а когда вышла на колею, несколько раз оглянулась, словно убеждаясь, что Джедеди до сих пор не пришел в себя.

    «Он не умер, – подумал Робин, – просто потерял сознание».

    Глядя на приближавшуюся Джудит, он не мог избавиться от мысли, что она, не раздумывая, могла повернуть обратно, если бы отец вдруг встал и призвал ее к порядку. Все в поведении женщины выдавало чувство вины: скованные движения, голова, втянутая в плечи, блуждающий взгляд. И боялась она, вне всякого сомнения, не небесного огня, а того, что Джедеди застанет ее на месте преступления.

    «Она уверена, что поступает плохо, выручая меня из беды», – с грустью подумал Робин.

    Джудит опустилась на шпалы, чтобы быть на одном уровне с поясом Робина, и принялась сражаться с его оковами. Ее руки так сильно тряслись, что ей удалось вставить ключ в отверстие замка только со второй попытки.

    – Дедушке совсем худо, – дрожащим голосом проговорила Джудит. – У него удар. Нужно перенести его на ферму, и я поставлю ему пиявки – это уменьшит приток крови к голове.

    Наконец замки открылись, и Робин освободился от своих цепей. Джудит взяла сына за руку и побежала к платформе тяжело, неумело, как женщина, не привыкшая к физическим упражнениям.

    – Вы должны мне помочь, дети, – распорядилась она. – Я возьму дедушку под руки, а вы – за ноги, понятно?

    Робин с любопытством разглядывал старика, не понимая, какие чувства он к нему испытывает. Багрово-красный, с закатившимися белками и приоткрытым ртом, Джедеди время от времени бормотал одни и те же слова: «Кака гуся, кака гуся», точно заезженная пластинка. Ноги больного судорожно дергались. Когда его приподняли, он громко икнул и еще раз произнес: «Кака гуся». Бонни и Понзо захохотали. Джудит одернула детей, но это не возымело действия, и всю дорогу, пока они добирались до дому, мальчишки буквально корчились от смеха, вскоре и Робина захватило их дикое веселье. «Vae victis» [9], – подумал он, бросая неприязненный взгляд на своего мучителя.

    Придя на ферму, Джудит с помощью детей уложила отца в его спальне. Поставив на пол таз, женщина вскрыла ему вену на руке, чтобы пустить кровь, а затем достала из банки отвратительных черных пиявок и поставила их на виски больного.

    – Все, – с облегчением сказала она. – Теперь остается только ждать и молить Бога.

    Джудит велела детям стать на колени в гостиной и молиться вместе с ней о выздоровлении их дедушки. Однако Робин, повторяя жесты остальных, все-таки воздержался от такого пожелания, поскольку твердо решил убежать той же ночью. Прежде всего он постарается раздобыть еду, какую-нибудь сумку и обувь, затем спустится к станции, чтобы как следует ознакомиться с картами, сложенными в сарае для инструментов. Выбора не было, он обязательно должен покинуть ферму до того, как старик придет в себя, – от этого зависела теперь его жизнь.

    После молитвы Бонни ехидно заметил, обращаясь к Робину:

    – Тебе не хватило совсем чуть-чуть, старина! Еще немного, и ты превратился бы в славный черный уголек. Если бы старик не грохнулся, у нас было бы отличное жаркое!

    Робин ничего не ответил. Во дворе Дорана скакала на одной ножке и твердила:

    – Кака гуся, кака гуся…

    К полудню состояние Джедеди все еще оставалось без изменений. Джудит на скорую руку приготовила обед из готовых продуктов, которые держала в кладовой. Робин постарался съесть как можно больше – он знал, что очень обессилел, а путь ему предстоял нелегкий. Убрав со стола, Джудит отвела его в уголок.

    – Я тебя не гоню, – прошептала она, – но тебе лучше уйти. Да ты и сам все понимаешь. Ты нервируешь дедушку, а это вредно для его здоровья. Тебе лучше пока пожить в другом месте. Я напишу письмо одному знакомому – он лесоруб, работает на лесопилке в горах. Билли Матьюсен – мой хороший друг, я попрошу его на некоторое время тебя приютить, пока… все не устроится.

    – Вы хотите сказать, пока не умрет Джедеди? – уточнил Робин.

    Джудит перекрестилась и взволнованно произнесла:

    – Никогда так не говори! Это большой грех. Ты отправишься в горы, научишься работать с древесиной, приобретешь специальность, разве плохо? Главное, вырвать тебя из рук Джедеди, ты ведь знаешь… Ты так его раздражаешь, что в конце концов он может причинить тебе зло, сам того не желая. Ну, хватит разговоров, нужно все приготовить, иди пока.

    Следующие несколько часов пролетели в поспешных сборах. Джудит нашла рюкзак и старый велосипед. Дав сыну карту, она отметила на ней путь, который приведет его на лесопилку. Робин улыбнулся, убедившись, что у них возникла одна и та же мысль: идти не по проселочной дороге, вдоль туннеля. Он сделал вид, что полностью принимает план, хотя не имел ни малейшего намерения отправиться в гости к дровосекам. Когда Робин попросил Джудит дать ему все карты, какие были в доме, она расценила это как обычный мальчишеский каприз и не решилась отказать. Так Робин установил местоположение Серебряного озера, которое находилось примерно в восьмистах милях от фермы. Расстояние показалось ему огромным. Интересно, сколько он мог проехать за день на велосипеде? В любом случае судьба не предоставила ему другого шанса. Напоследок Джудит вручила сыну несколько десятидолларовых купюр на личные расходы.

    – Не возвращайся сюда, пока я за тобой не приеду, – сказала она, взяв мальчика за плечи, что для нее было высшим проявлением нежности, едва ли не объятием. – Пройдет какое-то время… придется немного подождать, слышишь? Я о тебе не забуду. Скоро все уладится. Может, это займет полгода или год. Я буду узнавать о тебе новости через Матьюсена, твоего хозяина. А уж когда повезу варенье на продажу, всегда сделаю крюк, чтобы навестить тебя на лесопилке, посмотреть, как ты там устроился, и отвезти чистое белье. Чтобы не чувствовать себя одиноким, считай, что ты юнга, устроившийся на корабль, или новобранец, проходящий армейскую службу.

    «Не трать понапрасну усилий, – хотелось закричать Робину, – я не вернусь, потому что надеюсь отыскать свой настоящий дом и встретиться с родной матерью!» Однако он дал себе слово, что, как только окажется в замке, сразу же напишет письмо, в котором поблагодарит Джудит за все, что она для него сделала, несмотря на строжайший запрет старика.

    Когда все было готово к отъезду, Джудит передала сыну велосипед и проводила его до опушки леса. Робин думал, что, расставаясь, Джудит осмелится его поцеловать, но та сдержалась и, махнув рукой, отвернулась.

    Толкая впереди себя велосипед, оказавшийся чересчур большим для него, Робин направился к заброшенной станции. Последнее, что он услышал, был голосок Дораны, которая все еще громко выкрикивала:

    – Кака гуся, кака гуся!

    Спустившись в каньон, Робин прежде всего решил освободить собак. Однако те, вместо того чтобы немедленно разбежаться, принялись вертеться волчком и уселись вокруг него. Надеясь все-таки разогнать псов, Робин стал швырять в них камни, но животные лишь смотрели на него затравленно и тихонько скулили. Ему ничего не оставалось, как продолжить путь.


    Джудит Пакхей сидела у изголовья кровати, на которой лежало беспомощное тело отца. Когда налившиеся кровью пиявки отвалились, она тут же заменила их другими. В промежутке между двумя циклами этой медицинской процедуры Джудит молилась. Нет, она не хотела, чтобы Джедеди умер, конечно, нет, она никогда не дошла бы до подобного кощунства. Однако Джудит слышала от людей, что после удара больные часто теряли память, и невольно думала о том, как было бы хорошо, если бы отец навсегда забыл о существовании Робина. Ей не приходило в голову, что, возможно, в этот момент Джедеди расстается с жизнью и, вызови она вовремя врача, отца еще удалось бы спасти. Впрочем, сам он верил только в благотворное действие травяных настоек и молитв. Если бы Джудит пригласила доктора, старик никогда бы ей этого не простил, а она всегда была послушной дочерью. «И потом, – подсказывал ей внутренний голос, – представь, что он выкарабкался: никогда Робин не сможет вернуться домой. Сама знаешь, наилучший выход для всех – это чтобы старик уже не поднялся…»

    Джудит встряхнула головой, пытаясь отогнать докучливое нашептывание. Неправда, она не желает смерти отцу, это просто невозможно…

    САНДИ

    СЛАДКИЙ ЯД ЗМЕИ

    17

    Несмотря на жгучее желание поскорее покинуть пределы своей тюрьмы, Робин остановился в нерешительности у подножия горы, пробуравленной тремя подземными коридорами. Другим концом туннели выходили в совсем иной мир, где для него могла начаться новая жизнь, полная неожиданностей. На память ему внезапно пришли нелепые россказни Джедеди Пакхея, которыми тот щедро угощал его последние недели. Если верить картам, каждая из галерей в длину насчитывала около трехсот ярдов. Преодолеть такое расстояние на открытом воздухе при свете дня – сущие пустяки, но совсем другое дело, если ты двигаешься в полной или почти полной темноте. Джудит сказала, что нужно ехать по среднему туннелю, который ближе всего подходил к лесопилке, но Робину не было никакого дела до дровосеков, и он решил углубиться в тот, что находился слева и должен был вывести его на север. Мальчик предположил, что где-то заброшенный перегон непременно соединится с по-прежнему действующей железной дорогой и он проберется в какой-нибудь поезд северного направления.

    Крепче вцепившись в руль велосипеда, Робин отважно въехал в туннель. Преодолевая еще освещенный участок, он не испытывал тревоги, но вскоре его поглотил мрак, и дальше пришлось пробираться на ощупь. Фара велосипеда не работала, и Робин с него слез – крутить педали в темноте было неосмотрительно, ведь он не знал, что могло попасться на пути. Кроме того, он боялся наткнуться на какого-нибудь зверя – барсука или койота, который мог расценить появление Робина как вторжение на его территорию. Каждый шорох и звук дробился в туннеле на тысячи отголосков, и Робину все время казалось, что он не один и что за ним неотступно идет невидимый преследователь, приноравливаясь к его шагам. Сопротивляясь искушению обернуться, мальчик старательно припоминал истории о воспитании юных спартанцев, которых приучали совершать ночные переходы без факелов, чтобы у них выработался мужественный характер. Робин не сводил глаз с маячившего впереди кружка света, обозначавшего выход из подземного коридора.

    «Если я не поддамся панике, Антония будет мной гордиться», – подбадривал он себя, стискивая велосипедный руль. К несчастью, когда позади остались две трети пути, к его ноге прикоснулось что-то мягкое, живое – крыса или каменная куница… Робина охватил страх, вскочив на велосипед, он изо всех сил стал жать на педали и помчался, не видя, что находится впереди, и думая только о зверьке. Но тут переднее колесо вдруг запнулось о выдернутую из земли шпалу, и Робин, взлетев над седлом, грохнулся вверх тормашками прямо на балласт. Чистая случайность, что он не ударился о рельсы и не раскроил череп. Поднявшись на ноги, Робин почувствовал, что из раны на коленке идет кровь. Пошарив руками в темноте и найдя велосипед, он снова стал толкать его впереди себя в направлении выхода. Нога болела, разорванные брюки пропитались кровью и стали липкими. Оказавшись на свету, Робин посмеялся над своими страхами – что это вдруг на него нашло? А ведь несколько мгновений назад он готов был поверить, что Джедеди Пакхей поднялся со смертного одра и прямо в ночной рубахе явился, чтобы настигнуть его в самом сердце подземной галереи!

    – Эй, малыш! – раздался справа от него голос. – Похоже, ты влип в скверную историю?

    Робин вздрогнул. На откосе сидел какой-то тип и смотрел на него, широко улыбаясь. Бородатый молодой человек, весь обросший, со спутанной шевелюрой, одетый в выцветшую военную форму. Рядом валялся потрепанный рюкзак, на котором можно было разобрать надпись: «1-й парашютно-десантный полк». У парня было энергичное лицо Христа, вполне оправившегося после распятия, который мог бросить небрежно, выставляя на всеобщее обозрение продырявленные руки: «Смотри, приятель, все заросло, и я снова могу играть в бильярд!» Из-под засученных штанин выглядывали голые ноги, невероятно грязные и сплошь покрытые мозолями.

    – Приветствую тебя, дитя туннелей, ангел, извергнутый недрами железнодорожной компании! – шутливо произнес незнакомец, делая церемонный поклон. – Ты одна из аватар Будды? Амида-буцу[10]? Как видишь, я всячески демонстрирую тебе свои верноподданнические чувства, а если соизволишь, могу поцеловать тебе ляжку, как это практиковалось у средневековых баронов во время вассальной клятвы.

    Робин замер, сбитый с толку, но уже покоренный. Внезапно его осенило. «Да это же он! – подумал мальчик с огромным облегчением. – Таинственный посланец Антонии и Андрейса, телохранитель, которого я тщетно пытался обнаружить. Он с трудом отыскал мой след в этой забытой Богом дыре и едва не опоздал. Но наконец он здесь. Скорее всего он решил мне показаться, чтобы помочь преодолеть те восемьсот миль, которые отделяют меня от дома».

    Испытав настоящий восторг, Робин едва не сказал молодому человеку, что нисколько не обманывается этим маскарадом, однако в последний момент передумал. Вряд ли спасителю могло понравиться, что его так быстро разоблачили.

    – Меня зовут Хилтон Крапшоу, – представился парень. – В прошлом году я дезертировал из армии во время тренировочных полетов. Подвесил парашют к дереву прямо над быстриной, чтобы все решили, будто я утонул. С тех пор я стал железнодорожным духом огня : сажусь в поезда-призраки и путешествую в параллельном мире.

    Он открыл рюкзак и жестом велел Робину приблизиться.

    – Иди сюда, – сказал Хилтон. – Нужно заняться раной. В старых туннелях полно всякой дряни. Иначе твоя нога до вечера успеет сгнить, а у меня нет никакого желания делать тебе ампутацию перочинным ножом.

    К огромной радости Робина, велосипед совсем не пострадал от столкновения. Мальчик послушно оставил его внизу откоса. Хилтон станет ему поддержкой, для того он и послан Антонией. Шутка насчет средневекового обычая – своего рода пароль, намек. Он, видимо, хотел сказать: «Мы с тобой – команда одного корабля, только молчок, говорить об этом не нужно!»

    Робин опустился на траву рядом с Хилтоном, и тот, высвободив его ногу из разорванной штанины, открыл походную аптечку.

    – Неудачно ты ободрался, – проворчал он. – Лучше бы рану зашить, но попробую стянуть ее пластырем, посмотрим, будет ли держаться.

    Он действовал ловко, как сестра милосердия, и Робин даже не успел почувствовать боли. Когда повязка была наложена, Хилтон ножом обрезал Робину обе штанины брюк, превратив их в шорты.

    – Так намного лучше, – объяснил он. – Теперь ты совсем не похож на беспризорника. Запомни: в твоем возрасте, если собираешься стать бродягой, нужно стараться за собой следить, иначе тебя подберет патруль и загонит в приемник-распределитель.

    Хилтон побросал вещи в рюкзак и выпрямился во весь рост.

    – А теперь вперед! – скомандовал он. – Нечего здесь околачиваться. Родители уже наверняка подняли на ноги полицию. Ты пойдешь со мной, я знаю все железные дороги как свои пять пальцев. Есть местечки, куда лучше не показывать носа – банды рокеров часто устраивают себе логово в заброшенных вагонах.

    Спустившись к насыпи, Хилтон внимательно осмотрел велосипед.

    – Хорошая машина, – оценил он. – Поедем на ней, когда окажемся на ровной местности. Ты сядешь на раму, а я буду крутить педали, так дело пойдет быстрее.

    Они побрели вдоль насыпи.

    – А ты куда держишь путь? – спросил Хилтон.

    – На Серебряное озеро, – ответил Робин, испытывая гордость от того, что найденный им ориентир мог свидетельствовать об успешно пройденном испытании, которое устроили ему родители. – Это на севере.

    – Знаю, знаю, – не моргнув глазом подхватил молодой человек, – мы как раз идем в ту сторону.

    Судя по всему, он твердо решил держаться до последнего и не выдавать себя. Должно быть, Хилтон собирался вывести Робина на нужную дорогу, а потом скрыться под каким-нибудь благовидным предлогом.

    «Он потому вмешался, что я прямым ходом направлялся к логову рокеров, – сообразил Робин. – Как только мы обогнем препятствие, он снова уйдет в тень и будет наблюдать за мной издали».

    Неожиданно Хилтон пустился в пространные рассуждения об армейской жизни. Догадываясь, что тот ломает комедию, Робин слушал его невнимательно. Он предпочел бы играть в открытую, выложив карты на стол, а эти «прятки» ему порядком надоели. Робин умирал от желания прервать монолог своего спутника словами: «Послушай, мне удалось вырваться из когтей семьи Пакхей, установить местоположение замка, может, хватит? Зачем продолжать вести себя так, будто нам ничего не известно друг о друге? Что происходит?»

    В голосе Хилтона стали звучать резкие, пронзительные нотки, он все больше и больше распалялся.

    – Я совсем не хотел воевать, – ораторствовал он в сильнейшем возбуждении, – не хотел участвовать в тайной войне, которую не показывают по телевидению. Я страдаю клаустрофобией, ты знаешь, что это такое?

    – Нет, – признался Робин.

    – Ты слышал о великой американской войне? О войне Севера и Юга?

    – Кое-что…

    – Да ты просто дикарь! Такой же невежда, как все мальчишки твоего поколения. Видеоигры – это все, что вас интересует!

    Робин бросил на своего сопровождающего презрительный взгляд. Стоило ли, в самом деле, прибегать к такой сложной интриге? «Прекрати, – чуть не сорвалось у него с языка, – мне отлично известно, кто ты. Избавь меня, ради Бога, от пустой болтовни. Ведь ты никакой не бродяга, а офицер, прикомандированный ко мне Антонией и Андрейсом. Я благодарен тебе за участие, но не надо принимать меня за болвана. И к чему эта фамильярность? Тебе все-таки следовало бы относиться с большим уважением к моему рангу».

    Теперь Хилтон принялся размахивать руками, выражение его лица резко изменилось.

    – Война и не думала кончаться, – с негодованием произнес он. – Не верь тому, что написано в учебниках по истории. Она продолжается и по сей день – Север против Юга, только ведется тайно, скрывается от общества. Никто уже не сражается в открытую, как было раньше: бои идут в местах, куда никто не посмеет сунуть носа!

    – Интересно, где же? – спросил Робин, вопреки его желанию охваченный любопытством.

    – Под землей, – пробормотал Хилтон, – внизу. Есть две Америки: та, которую ты хорошо знаешь, и другая, находящаяся у нас под ногами, – параллельная Америка. Примерно на расстоянии десяти миль в глубину. Что-то вроде гигантского метро, охватывающего половину континента – всю территорию Соединенных Штатов с востока на запад и с севера на юг. Представь кротовую нору огромных размеров, подземные галереи, ведущие к залам величиной со средний город. Все это устроено людьми из Пентагона и ЦРУ. Громадная разветвленная сеть, государство под государством. Похоже на бутерброд – страна между двумя слоями земли или минная галерея невероятных масштабов, если тебе больше нравится такое сравнение, достаточно широкая для прохода конной армии, ибо войска перемещаются большей частью на лошадях.

    – Как на лошадях? – поразился Робин.

    – Именно, – подтвердил Хилтон. – Внизу не повоюешь современным оружием, используется лишь то, что было в эпоху, когда началась Гражданская война: лошади, сабли, однозарядные ружья. Кавалерия! Она, матушка! И никаких ракет или бомбардировщиков – все это строжайше запрещено. Рисковать нельзя: пилот может потерять управление, и самолет врежется прямо в потолок туннеля. Представляешь, какие рожи будут у прохожих, если они увидят, как F-16, прорвав асфальт, выныривает прямо из-под автомобилей посреди улицы, в самом центре Лос-Анджелеса? Властям потребуется давать объяснения, комментарии, а это нежелательно. Поэтому решили остановится на пушках старого образца, стреляющих ядрами, и атаках с саблями наголо… Но не стоит строить иллюзий – война до сих пор приносит страшные бедствия: убитые, всюду убитые. Я не хотел оказаться в их числе, об этом не могло быть и речи.

    Лицо Хилтона блестело, он весь покрылся потом. Его скороговорка становилась все более бессвязной, правая сторона рта подергивалась от нервного тика.

    – И никак нельзя отказаться от участия в войне? – спросил Робин.

    – Нет! – отрезал Хилтон. – Думаешь, их интересует мнение новобранцев? В один прекрасный день тебя попросту загружают в здоровенный лифт с двумя сотнями таких же, как ты, штатских, и ты попадаешь в подземные галереи. Потом подходит сержант и сообщает: «Это передовая линия фронта. Здесь ведется война, а не учения. Хочешь уцелеть – не валяй дурака». Затем ты отправляешься в расположение своей части, где получаешь обмундирование – шмотки девятнадцатого века. Просто живот надорвешь от смеха… Те, кто раньше работал на ранчо с лошадьми, сразу получают назначение в кавалерийские полки. Тебе выдают не современный шлем, а маленькую фуражку с жестким кожаным околышем и учат заряжать чертово однозарядное ружье и орудовать саблей.

    Наконец Хилтон замолчал. Его лицо, искаженное яростью, ежесекундно меняло выражение, чего, к счастью, не мог видеть Робин, поскольку молодой человек убыстрил шаг, оставив своего спутника позади.

    Робин перестал обращать внимание на странное поведение ангела-хранителя, решив, что тот фантазировал с целью скоротать время, впрочем, это было ничуть не хуже, чем горланить походные песни.

    – А потом раз-два – и ты уже сражаешься глубоко под землей, – с волнением продолжил Хилтон, – никогда не видя неба. Система вентиляции слабенькая, и так воняет навозом, что тебя буквально выворачивает наизнанку. Тебе приходится убивать других парней, твоих одногодков, отличающихся только цветом формы, попавших в ловушку так же, как и ты. Воюют только белые, Гражданская война – удел белых людей, это важно. Черных там нет. Пока белая молодежь истребляет себя под землей, черные плодятся на поверхности. Вот почему их становится все больше и больше. И не потому, что они воспроизводят себя быстрее, как утверждают расисты, просто белую молодежь загоняют в подземный ад, обрекая ее на гибель.

    – И кто побеждает? – спросил Робин.

    – Южане, – с сожалением проговорил Хилтон. – После первых побед Север быстро сдал позиции. Недаром на поверхности южные штаты загребают себе львиную долю. Существует специальная договоренность между политиками, где недвусмысленно заявляется, что они обязаны принимать во внимание результаты подземного конфликта. Конечно, никто не трубит об этом в открытую, но исход подземных боев определяет внутреннюю политику в стране. Выборы и все такое – одна видимость, на деле все решается в тайных сражениях, происходящих у нас под ногами. Существует официальная история, изложенная в учебниках, но есть и другая, которая разыгрывается в подземных галереях, где не смолкают пушечные удары и конский топот.

    – И ты не захотел участвовать в войне?

    – Нет, черт побери! – выругался дух огня . – Я же говорил тебе, что страдаю клаустрофобией, то есть не выношу замкнутого пространства. Если пробыть под землей долго, потом, как только выйдешь на свет, можно сразу ослепнуть.

    – Но ведь солдаты рано или поздно возвращаются, – пошутил Робин. – Скоро эта тайна станет всеобщим достоянием!

    – Да кто же в это поверит? – вздохнул Хилтон. – Парни, которым посчастливилось оттуда выбраться, не хвастаются своими воинскими подвигами. Кому хочется остаток дней провести в психушке?

    Робин покачал головой. Он никак не мог взять в толк, что было причиной ярости, которая вновь охватила его сопровождающего. Зачем ему рассказывали нелепую сказку? Быть может, притча бродяги на самом деле была шифрованным сообщением Антонии, смысл которого до него не доходил? Он знал о подземном царстве из греческой мифологии, ему были знакомы Тартар, Стикс, ад. «Параллельная Америка», как показалось Робину, вставала в один ряд с этими вымышленными понятиями. Вот только что он должен был узнать из таинственного послания? Хилтон говорил загадками не хуже Сфинкса.


    Стояла невыносимая жара. В дрожащем раскаленном воздухе, наводнившем долину, рельсы вздымались как волны. Почуяв приближение двух путников, кролики и грызуны разбегались во все стороны. Хилтон уже давно молчал. Увидев семафор, он подошел к нему, поднял руку и сказал:

    – Дальше продвигаться вдоль путей опасно – попадем прямо в лагерь рокеров. Войдем в лес, где мы будем под защитой деревьев. С этого момента старайся производить как можно меньше шума, понятно?

    Он помог Робину вскарабкаться по склону, а потом закатил велосипед, с трудом протискивая его сквозь густые заросли кустарника. Под деревьями они сразу увидели тропинку. Робин очень устал, но когда он попросил своего спутника сделать привал, тот сказал, что сейчас им никак нельзя задерживаться. Они углубились в лес, стараясь прятаться за высокими деревьями. Пихты все теснее смыкали ветви у них над головой, и свет казался голубоватым. Солнце уже садилось, и было ясно, что скоро им не удастся разглядеть дорожку.

    – На ночь придется остановиться, – сказал Хилтон. – Я знаю одну заброшенную хижину лесорубов, она совсем недалеко отсюда. Пошли!

    Робину казалось, что он не в силах сделать ни шага. Подошвы горели, ныла рана на коленке. Мальчику пришлось вцепиться в велосипед, чтобы не упасть. Наконец в полумраке вырисовались очертания избушки лесорубов. Убогое дощатое строение без окон, обложенное с двух сторон поленницами. Хилтон с большой осторожностью открыл дверь – ведь там мог затаиться какой-нибудь зверек. Барсуки, например, отличаются редкой агрессивностью и, если их потревожить, всегда нападают, даже когда противник десятикратно превосходит их по размерам.

    – Ну вот и отлично, – вздохнул Хилтон. – Входи, сейчас я сделаю тебе перевязку.

    Робин выпустил из рук велосипед и проник в хижину. К одной стене жилища примыкало некое подобие стойла для лошадей, вероятно, служившее спальней, где на деревянном настиле лежал ворох сена. Из щелей кое-как сколоченной из досок перегородки просачивался еле уловимый грибной запах. Комната с каждой минутой все больше погружалась в темноту. Мальчику захотелось, чтобы Хилтон развел костер, но разве страх перед рокерами не делал это желание неосуществимым?

    – Дай-ка я взгляну на твою рану, – произнес Хилтон, становясь на колени перед Робином. – Ложись!

    – Но ведь ничего не видно, – стал протестовать тот.

    – Не беспокойся, у меня есть опыт! – отрезал бродяга. В его голосе теперь слышались угрожающие нотки, отчего мальчику стало не по себе.

    Что-то не так … Инстинкт самосохранения подсказывал Робину, что он в опасности. Какая глупость, не правда ли? Этот человек был его телохранителем, посланцем Антонии. Руки Хилтона принялись шарить по бедрам мальчика, словно он совершенно забыл о ране на колене. Робин попытался вырваться, но бродяга его толкнул, опрокинув на сено лежака. Пальцы стиснули горло ребенка, будто Хилтон собирался его задушить.

    – Не вздумай брыкаться, – яростно зарычал он, – иначе я тебя придушу и отдам на съедением кротам, понял?

    Свободной рукой он стащил с Робина шорты и трусики, перевернул на живот, прижав его лицо к деревянному настилу.

    – Не прикидывайся недотрогой, – хрипел бродяга, – ты отлично знаешь, чего я хочу. Папаша наверняка это проделывал с тобой, все отцы так поступают, тут ничего не попишешь. А если не папаша, то кто-нибудь из твоих приятелей – в колледже, в душе, или сержант-инструктор в казарме новобранцев. В любом случае через это нужно пройти. Чем раньше, тем лучше: потом будет не так больно.

    Хилтон коленом раздвинул Робину ноги, его рука с такой силой давила на затылок ребенка, будто он намеревался размозжить ему череп о доски. В следующую секунду мальчику показалось, что его разрывают надвое, и он громко закричал. Бродяга навалился на него всем телом, так что он почти не мог дышать. При каждом новом движении его мучителя Робина захлестывала страшная боль, и, почувствовав, что вот-вот потеряет сознание, он не стал этому сопротивляться…


    Робин очнулся глубокой ночью, дрожа от холода и ощущая боль во всем теле. Сначала он подумал, что его обидчик до сих пор где-то рядом, и затаился, боясь пошевельнуться. Но вскоре догадался, что находится один: Хилтон бросил его посреди леса. Когда Робин встал на ноги, резкая боль пронзила его бедра. Он весь был в чем-то липком. Дрожащей рукой Робин ощупал себя. Кровь шла из того места, где гнездилась боль, – из заднего прохода. Он заплакал, но потом стал уговаривать себя, пытаясь вернуть мужество. Нет, он не должен вести себя как жертва, ведь от него ждали совсем не этого. Слово «содомия» завертелось у него в голове. Знакомый с античными текстами, Робин понимал смысл подобной практики, знал, что в Древней Греции взрослые мужчины нередко вступали в особые отношения с мальчиками. Такая телесная связь не считалась предосудительной до тех пор, пока подростки оставались безусыми. Свирепые воины, опустошившие Трою, даже они не пренебрегали такого рода близостью со своими соратниками по борьбе… А взять хотя бы «Двенадцать цезарей»: Светоний недвусмысленно высказывался по поводу любовных пристрастий некоторых из них. Похоже, это ничуть не мешало тем, кому уготована великая судьба.

    Робину было так холодно, что у него стучали зубы. Он не сразу понял, что был совершенно голым. Где его одежда? Неужели Хилтон изорвал ее в клочья? В кромешной тьме он принялся шарить руками, надеясь отыскать свои вещи. Рыдания по-прежнему перехватывали ему горло, но он не давал слезам пролиться. В конце концов, в его жилах течет королевская кровь, он не должен терять власть над собой. Обнаружив вещи, Робин взял их дрожащими руками и оделся. На ощупь он пробрался к порогу хижины. Перед ним сплошной черной стеной стоял лес. Луна не светила, и продолжать путь в темноте было невозможно. Робин вернулся в свое убежище и лег, соорудив из сухой травы что-то вроде одеяла.

    «Не важно, – убеждал он себя, – Ахилл, Патрокл… они этим занимались, нет никаких сомнений. Даже в замке, у меня дома, Пако так развлекался со своими дружками, я однажды застал его в парке. Уверен, оттого он меня и ненавидел – знал, что мне все известно. Все пройдет, и нечего об этом больше думать. Буду считать, что меня ранили на войне. Никто ни о чем не догадается…»

    Физический контакт, навязанный Робину, травмировал его меньше, чем сознание того, что он совершил ошибку, приняв Хилтона Крапшоу за ангела-хранителя, посланца Антонии. Боже, до чего же он был глуп! Такая наивность заслуживала сурового наказания, и несправедливо было жаловаться на судьбу или хныкать, если он сам полез к волку в пасть.

    «Ахилл, Патрокл… – повторял Робин. – А ведь они были великие воины…»

    18

    Психолог Санди Ди Каччо, состоящая на службе в местном отделении ФБР, поставила на стол чашку с кофе и задержала взгляд на досье, которое только что достала из портфеля. Санди, приближавшаяся к сорокалетнему рубежу, была красивой, элегантной женщиной со статной фигурой, безупречные линии которой поддерживались постоянной гимнастикой. Но в одном ее средиземноморское происхождение сыграло с ней злую шутку – она очень рано начала седеть. Если быть точнее, то с двадцати двух лет, когда она еще училась в университете. В том возрасте, когда подруги Санди превращались из блондинок в брюнеток и наоборот исключительно из соображений кокетства, несчастная девушка красила волосы, чтобы скрыть досадные признаки преждевременного старения. Втайне Санди до сих пор сетовала на судьбу, которая обошлась с ней несправедливо, и это чувство резко обострилось после того, как ей, двадцативосьмилетней, один не слишком деликатный любовник сказал, что у нее и в интимной части тела появились седые волоски. Когда Санди поделилась своими терзаниями с психоаналитиком, ее бывшим учителем, «контролером» на профессиональном жаргоне, тот, разумеется, предложил ей «над этим поработать». Тогда Санди чуть не дала ему пощечину. Воистину, для двух полов стрелки часов вращались с разной скоростью. «Для нас каждый год идет за два! – вспылила Санди. – Время мужчин и женщин нельзя черпать одной ложкой!»

    «Вот-вот, – подхватил аналитик, – вы только что сказали „ложкой“. А по Фрейду в сновидениях предметы столовой утвари являются сексуальными символами».

    Хотя Санди и сама прибегала к такому приему, возможно, даже чаще, чем следует, она в глубине души ненавидела эти уловки психиатров, повторяющих последние слова пациентов, чтобы направить беседу в нужное русло, избегая при этом прямых рекомендаций.

    Несмотря на чувственные губы и густые ресницы, Санди Ди Каччо воспринималась коллегами по работе как женщина холодная, едва ли не фригидная, что на самом деле было, конечно, не так. Но она давно с этим смирилась. Типичный случай, когда представительница так называемого слабого пола работает в почти исключительно мужском коллективе, упорно сопротивляясь ухаживаниям сослуживцев. Поскольку никому из коллег не удается добиться свидания, упрямица тут же зачисляется в разряд фригидных или даже лесбиянок. То же произошло и с Санди. Она не знала, какое из двух зол лучше. Быть лесбиянкой означало, что отныне весь женский персонал мог видеть в каждой ее улыбке призыв к установлению более тесных отношений, в то время как фригидность влекла за собой лишь жалостливые взгляды, которые адресуют обычно кому-то ущербному, однако последнее все-таки не обрекает на полное одиночество.

    Поймав себя на этих размышлениях, Санди попыталась встряхнуться и взяла в руки досье. Речь вновь шла о маленьком Робине, найденном неделю назад лесниками недалеко от Пука-Лузы, в конце заброшенного железнодорожного перегона. Когда ребенка, обессилевшего от голода и жажды, стали расспрашивать, он с маниакальной настойчивостью повторял, что у него украли велосипед и все его вещи. Робина поместили в больницу, чтобы провести полное медицинское обследование, чему он яростно сопротивлялся. Врачи сразу же обнаружили на теле мальчика гематомы и царапины, оставленные человеческими руками, и повреждения анального отверстия. Не было сомнений, что ребенка изнасиловали. Итак, через несколько недель после возвращения в свою семью Робин убежал и подвергся насилию со стороны агрессора, фоторобот которого толком не удалось составить.

    В дверь постучали, и в кабинет Санди вошел специальный агент Матайас Грегори Миковски. Красивый мужчина, каких обычно боготворят секретарши, и не только они. Высокие скулы, густые курчавые волосы, выдерживающие любые природные катаклизмы. «Каракуль, а не волосы», – подумала Санди. Он любил свои руки, сильные, ухоженные, с безупречно обработанными ногтями, и охотно жестикулировал, зная, что женщин от этого бросает в дрожь. За время работы в местном отделении Федеральной службы Миковски успел уложить на месте троих преступников (белых, только белых, ни одного черного – любил он подчеркнуть) и не делал из этого никакого секрета. Специальный агент до сих пор оставался холостяком, любил играть в гольф и питал неприязнь, граничащую с фобией, к любым проявлениям волосатости: бороде или усам. Секретарши судачили, стыдливо хихикая, что своих любовниц Миковски заставлял полностью избавляться от волосяного покрова на теле. Втайне убежденный в своем высоком предназначении, Матайас, вынужденный тянуть лямку в региональном отделении, страдал от уколов самолюбия, приписывая несправедливость такого назначения исключительно своему русскому происхождению, которое, по всей видимости, лишало его доверия шефов. «Коммунизм не передается генетическим путем», – любил он шутить. Когда случалось перебрать пива, он всегда пускался в откровения, садясь на своего любимого конька.

    Не дожидаясь приглашения, агент Миковски опустился в кресло. Но ведь он был здесь у себя, в отличие от Санди, исполнявшей роль консультанта.

    – Каково твое мнение? – поинтересовался он. – Что ты обо всем этом думаешь? Странно, не правда ли? Бозман считает, что Робина выследил похититель, чтобы в последний раз воспользоваться своей жертвой.

    – Идиотское предположение, – не замедлила с ответом Санди. – Зачем в таком случае нужно было его выставлять за дверь месяцем раньше? Что сообщила мать?

    – Ничего существенного, – сказал Миковски, и на его лице отразилось сомнение. – Избегает прямых ответов. Она-то думала, что мальчишка отправился к лесорубам куда-то в горы, что меня, мягко говоря, удивляет… Заполучив своего пропавшего ребенка, мать сразу посылает его на лесопилку в десяти милях от фермы. Однако Робин следовал совсем по другому маршруту, когда на него напали. Похоже на то, что он удрал из дома и пошел вдоль путей, чтобы тайком пробраться в какой-нибудь поезд. И второе темное место: внезапно заболевший дед – у него апоплексический удар. Такое ощущение, что между мальчишкой и старым безумцем произошла какая-то драма. Мать пытается уйти в сторону и по возможности старается сгладить их отношения.

    – А как быть с изнасилованием? – напомнила Санди. – Думаешь, старик приставал к Робину и поэтому тот решил уйти?

    – Наверняка, – ответил Миковски. – Бывает и не такое. Если бы ребенок заговорил, можно было бы прищучить этого Джедеди и засадить в тюрьму. Он пользуется в деревне дурной славой.

    – Робин ничего не скажет, – вздохнула Санди. – Он боится. К сожалению, на его теле не обнаружено следов спермы. Либо у насильника не было эякуляции, либо он захватил с собой презерватив. Как это ни абсурдно, но многие заключенные именно в тюрьме привыкают ими пользоваться из боязни заразиться СПИДом. К тому же немало тех, кто считает, будто презерватив «дематериализует» половое сношение. Исключая телесный контакт, резинка лишает половой акт подлинной значимости. Подобное мнение получает сейчас все большее распространение. Некоторые женщины думают, что обмануть мужа, используя во время близости с другим это средство защиты, не в счет, поскольку не происходит смешения гормонов. Они утверждают, что не испытывают после такой измены чувства вины. Одна моя пациентка во всеуслышание заявляет, что видит в таких взаимоотношениях что-то вроде гинекологического обследования…

    – Ты полагаешь, старик мог употребить кондом, чтобы половой акт не рассматривался как греховный?

    – Почему бы и нет?..

    Миковски провел по губам ногтем большого пальца. Санди моментально среагировала: это могло быть проявлением тайных намерений «соблазнения», свидетельствовать о таких мыслях: «Только представь, что мой рот сделал бы с твоей грудью, с твоим клитором…» На что она возразила бы: «Большой палец часто символизирует пенис и выражает бессознательное стремление к гомосексуальным контактам».

    – Сколько лет деду? – спросила Санди. – Он еще способен на эрекцию?

    Ее собеседник поморщился.

    – Он не так уж стар, хотя и выглядит одряхлевшим. Но даже если он и не способен, всегда есть возможность совершить насилие с помощью кукурузного початка, очень распространенное явление, особенно в деревнях и, в частности, среди подростков.

    – Подозреваешь братьев?

    – Нет, они слишком малы… Хотя этот Бонни еще тот субъект! Однако честно признаюсь, я вижу в этой роли только Джедеди Пакхея. Правда, мальчишка еще говорил о каком-то бродяге. Ты видела фоторобот?

    – Нечто неопределенное, тип Иисуса Христа – суперзвезды. Впрочем, подобным описанием преступника стоит заинтересоваться. Может быть, таким образом Робин хочет дать нам косвенное описание своего обидчика? Так, карикатура на Христа отсылает нас к понятию «религия», а от него – к Джедеди.

    – Что и требовалось доказать.

    – Вполне вероятно.

    Миковски встал.

    – Как бы то ни было, дело вновь попало к нам, поскольку есть подозрение, что это рецидив похитителя, – подвел он итог. – Робин утверждает, что он возвращался домой, к своим настоящим родителям. Интересный факт, указывающий на то, что ребенку известно, где обитают его похитители. Необходимо, чтобы он назвал адрес. Поручаю тебе выудить из мальчишки все, что можно. Поезжай в больницу и заставь его заговорить. Если повезет, мы припрем этого типа к стенке.

    Специальный агент вышел, оставив Санди наедине с досье Робина. Она постаралась вспомнить его мать, Джудит Пакхей. Упорный характер, непростая личность. Джудит, вышедшей из определенной культурной и религиозной среды и находившейся теперь во власти противоречивых чувств, вполне объяснимых в ее ситуации, трудно найти компромисс, выработать линию поведения. Но больше всего ставила в тупик фигура деда – патриарха, тиранившего своих близких. Санди часто приходилось сталкиваться с подобными типами. В Соединенных Штатах, внедрившись в городскую среду, они множились как грибы. Пресловутые религиозные братства – оплот мракобесия, враждебно настроенные к любым проявлениям прогресса, служили разносчиками этой заразы. Они неустанно производили на свет целые поколения невротиков, усмотревших в просвещении происки лукавого и замкнувшихся в собственном параллельном мире, не имеющем ничего общего с реальностью. Санди была уверена, что Джудит не удалось защитить Робина от требований старика.

    «Я не смогла установить с ней контакт, – подумала Санди. – Она нашла меня слишком легкомысленной, эмансипированной городской дамочкой, я это сразу почувствовала. Джудит попросту решила, что я морочу ей голову».

    Санди встала, убрала досье в портфель, проверила, работает ли ее магнитофон, и вышла из бюро. Она не любила местное отделение ФБР, обстановка в котором ничем не отличалась от той, которая обычно царила в структурах финансовых компаний: подковерные интриги, кулуарные разговоры, безудержный карьеризм, засилье молодых волков с длинными зубами. Сейчас уже не в ходу были такие понятия, как профессиональный долг и честь мундира. Некоторые журналисты утверждали, что ФБР раскачивалось лишь в том случае, если дело было как следует раскручено в средствах массовой информации. Но когда молчало телевидение, разбирательство откладывалось на неопределенный срок или предавалось забвению где-нибудь на региональном уровне. Конечно, Санди было трудно отделить правду от вымысла, ведь она не состояла в штате и до ее сведения доводилось далеко не все. Нередко она замечала, что разговоры смолкали в ее присутствии, но очень скоро к этому привыкла.

    Сев в машину и еще раз убедившись, что взяла с собой все необходимое, Санди поехала в окружную больницу, где под наблюдением полиции находился Робин. Пока она нервничала в пробках, в ее голове вдруг возник образ Матайаса Миковски, который упорно маячил перед ее глазами, и Санди даже выругалась сквозь зубы. Она не выносила своего шефа, хотя как мужчина он ее привлекал. Уверенные манеры сильного самца, лидера – все это вызывало у нее отвращение. Она была в ужасе от того, что сама оказалась до такой степени самкой, готовой попасть в ловушку изначально запрограммированных потребностей своего пола. То же присутствовало и в подсознании членов первобытной орды тысячи лет назад. Привлекательный мужчина обещал быть хорошим производителем, сильный самец символизировал отважного воина, способного защитить свое племя… Господи! С тех пор прошли века, в наши дни космос бороздят ракеты, а человечество и поныне живет по предписаниям мозга пресмыкающихся.

    Санди посмотрела на себя в зеркало автомобиля. Хуже всего, что от Миковски скорее всего не укрылось волнение, которое она испытывала в его присутствии. Все специальные агенты посещали курсы нейролингвистического программирования и неплохо разбирались в языке человеческого тела, в этих крошечных пустячках, которые выдают с головой: хлопанье ресницами, положение пальцев во время разговора, едва уловимые гримасы…

    «Он знает, – думала Санди в отчаянии, – догадался раньше меня. До чего же я была идиоткой!»

    Санди переживала это как свою ошибку, ущербность, унижающую достоинство и ставящую под удар ее профессиональные способности. Она просто ненавидела себя, когда влюблялась, и не хотела быть привязанной к кому-то трудноконтролируемым чувством. У нее не было любовника, постоянного партнера для интимных встреч. Время от времени, принимая участие в психологических конгрессах на другом конце страны, Санди использовала командировку для встреч с каким-нибудь незнакомцем в пятизвездочном отеле – единственная радость, которую она могла себе позволить. Возможность отдаться человеку, о котором она ничего не знала, была для нее спасением, любовные экспромты нисколько не роняли ее в собственных глазах. Случайный приятель мог заставить Санди выполнить любой его каприз (она и сама часто бывала инициатором откровенных сексуальных фантазий), а главное, подобный опыт не имел каких-либо последствий для ее жизни – Санди выбрасывала романтическое приключение из головы, как только оказывалась в самолете. Многие женщины, занимавшие ответственные посты, прибегали к такой практике непродолжительных отношений. Не случайно в Соединенных Штатах пышным цветом расцветали агентства, предлагающие «молодых людей для сопровождения». Деловая леди покупала их услуги, чтобы провести ночь «полного расслабления», после которой она оставалась самой собой, ничем не обремененной и не затронутой травмирующими эмоциями. «Достаточно принять душ и вымыться хорошим мылом, – однажды сказала ей пациентка, известный адвокат. – И вся любовь исчезнет в отверстии для слива воды. Нет, никто и никогда не будет мной управлять, не получит ни малейшего преимущества!» Некоторые женщины таким путем находили отца своего будущего ребенка – случайного избранника, встреченного в баре для холостяков. «Однажды и я так поступлю, – порой говорила себе Санди. – Подожду еще год-два. В сорок нужно решаться…» Этим человеком мог стать кто угодно, но только не Матайас Грегори Миковски. Только не он.

    Наконец Санди добралась до больницы. Перед дверью палаты Робина дежурил мрачного вида полицейский. Чтобы обеспечить мальчику охрану, Миковски сыграл на том, что похититель мог продолжить преследование бывшей жертвы. Санди в это не верила. Войдя в комнату, она застала Робина за чтением. Нет, не комиксов – в руках ребенка была «Илиада» – потрепанный экземпляр, взятый в больничной библиотеке.

    – Тебе нравится? – спросила Санди, чтобы начать разговор.

    – Плохой перевод, – недовольно проворчал Робин. – Я мог бы перевести гораздо лучше.

    Санди присела на стул с пластиковым сиденьем и открыла портфель. Ребенок не выглядел агрессивным или подавленным, как можно было ожидать.

    «С ним придется нелегко», – подумала она, ощутив что-то вроде судороги в области солнечного сплетения.


    Покинув больницу ровно через два часа, Санди вышла на улицу в полной растерянности. За время свидания с Робином она успела исписать почти весь блокнот и у нее сложилось впечатление, будто только что взяла интервью у инопланетянина. Санди решила вернуться в офис, чтобы привести в порядок свои мысли. Однако не успела она сесть за рабочий стол, как в кабинет без стука вошел Миковски. Ей тут же пришло на ум одно из определений слова «насилие» – вторжение куда-либо без разрешения.

    – Ну как? – небрежно осведомился он. – Видела ребенка?

    – Конечно, – ответила Санди. – Странный человечек. Тип личности, нацеленный на выживание.

    – Что ты под этим подразумеваешь?

    – Робин сопротивляется жизненным испытаниям с помощью собственной, разработанной им методики. Все, что с ним случается, он преодолевает, считая это своего рода экзаменом, которому его подвергают «настоящие родители». Выйти победителем благодаря ловкости или стойкости для него дело чести, триумф, который способен возвысить его в глазах «семьи». В сущности, чем больше он страдает, тем закаленнее и сильнее становится, в смысле преодоления испытаний. Ребенок все еще не переключился на реальность и живет во власти своей «королевской» фантазии. Старая песенка: он наследник трона, у нас будут серьезные неприятности, если мы тотчас не отправим его домой к настоящим родителям, разрыв дипломатических отношений, угроза войны с Южной Умбрией, его родиной, и так далее в том же роде.

    – Мальчишка не верит, что он сын Джудит Пакхей?

    – Нет, все еще нет. Робин продолжает цепляться за свою теорию. «Выход во внешний мир» – это его собственное выражение – непременная составляющая ритуала инициации, знаменующего собой окончание детства. Представляешь, он просветил меня, что подобные обычаи существовали у некоторых племен в долине Амазонки.

    – Его по-прежнему заносит?

    – Что поделать, так он защищается от враждебного мира, создавая себе панцирь псевдореальности. Робин прячется под этим панцирем, символизирующим для него возвращение в «родной дом». Ясно, что в семье Пакхей не все гладко. Интересно, собирается ли мать навестить его?

    – Джудит сказала, что у нее совсем нет времени: у старика односторонний паралич, и она не может оставить его ни на минуту. По-моему, она попросту не желает, чтобы парень возвращался домой. Чего-то боится. Больше всего я сейчас хочу знать, куда Робин все-таки направлялся? Он тебе что-нибудь говорил?

    Санди сделала вид, что раскладывает бумаги на столе. Женщине совсем не нравилась та роль, которую определил ей Миковски.

    – Да… – неохотно призналась она. – По крайней мере ему кажется, что он знает, куда идти. Адрес якобы был ему передан во сне, что довольно типично для фантазмов[11].

    – Он сообщил тебе адрес?

    – Нет… пока нет.

    – Пообещай, что мы его туда отвезем. И это даже не будет ложью: мальчишка нам нужен, чтобы опознать дом и его владельцев.

    По лицу Санди пробежала тень.

    – Слишком суровое испытание для детской психики, – сказала она. – Когда мы прибудем на место, может произойти одно из двух: либо система психологической защиты, ограждающей сферу сознания, разрушится и Робин, столкнувшись с реальностью, впадет в глубокую депрессию или даже аутизм, либо будет по-прежнему придерживаться своей фантазии, видя в нас агентов некой политической структуры, стремящейся разделаться с несчастным королем в изгнании. И в том и в другом случае это может для него плохо кончиться.

    Миковски пожал плечами.

    – Другой возможности нет! – отрезал он. – Необходимо действовать, обезвредить преступника, пока он не похитил очередного ребенка и не сделал его таким же чокнутым, как Робин.

    – Робин не сумасшедший! – возразила Санди. – Он просто воспринимает реальность в искаженном виде. Вполне возможно, все это вбил ему в голову похититель. Король в изгнании, осаждаемый полчищем врагов. Отсюда необходимость жить в замкнутом пространстве «замка» и нежелание совать нос во внешний мир. Логично, не правда ли?

    Специальный агент сделал жест, давая понять, что его мало интересуют детали.

    – Сделай так, чтобы Робин заговорил, – отчеканил он. – Скажи, что скоро мы его туда отвезем. Если тебе нужно моральное оправдание, думай о том, что, возможно, другой ребенок уже взят в плен и ему предстоит провести в заключении десяток лет.

    Миковски резко повернулся и вышел, даже не закрыв за собой дверь. Санди увидела в этой приоткрытой двери новый символ тайных намерений своего шефа. Она с ненавистью смотрела ему вслед. «Я становлюсь параноиком, – подумала Санди. – Не пора ли нанести визит моему контролеру?..»

    У Санди все чаще возникало подозрение, будто Миковски собирается придать этой истории широкую огласку. Дело Пакхей, дитя-король, ученая обезьянка, бордель, поставляющий маленьких принцев, десятилетнее расследование, завершившееся поимкой преступника, захватом одного изолированного от мира ранчо… Почему бы и нет? Она давно не строила никаких иллюзий насчет сыщиков, даже самых достойных. Как и прочие смертные, они нередко оказывались во власти темных источников, бьющих из глубин подсознательного. Именно потому, что Санди это знала, ее и ненавидели сослуживцы. На самом деле роль психолога-консультанта заключалась в постоянном зондировании агентов во время регулярных, раз в квартал устраиваемых бесед, по результатам которых он делал заключение о психологическом состоянии персонала. И контроль не всегда проходил гладко. Во время таких встреч Санди часто сталкивалась с агрессивностью, высокомерием, свидетельствующими о том, для чего она вскоре нашла точное определение: «синдром паладина» – странствующего рыцаря, борющегося со злом. Среди специальных агентов встречались и те, кто полагал, что миссия защитников правопорядка ставит их над законом. Эти рыцари без страха и упрека гарцевали исключительно в окружении демонов и имели тенденцию подменять собой карающую руку закона, ибо никто, кроме них, не мог разобраться в таких понятиях, как добро и зло. Устойчивый фантазм, морская змея, которая то показывает голову на поверхности, то скрывается под морскими волнами сверх-я. До сих пор в поведении Миковски Санди не выявила никаких отклонений, но потенциальная опасность существовала, была вполне реальной.

    «Все в порядке, – убеждала она себя. – Люди есть люди. Им в руки попадают чудесные игрушки, уникальные приборы, наделяющие своих обладателей почти магической властью. Благодаря подслушивающим устройствам, миниатюрным фотоаппаратам стены для них становятся прозрачными, а самые потаенные уголки – доступными, они могут вторгаться в чужую жизнь по своему желанию. Легальное подглядывание, мечта любого подростка, обуреваемого запретными страстями, – слышать и созерцать все, оставаясь невидимкой. Какой мальчишка втайне не желал, без риска быть наказанным, хоть одним глазком взглянуть на своих школьных подруг, раздевающихся перед сном, или на хорошенькую соседку, принимающую душ?»

    По слухам, агенты пользовались этим потрясающим арсеналом для того, например, чтобы убедиться в неверности своих жен. Да и как не поддаться искушению? Как устоять перед открывающейся возможностью приблизить момент истины? Санди была твердо убеждена, что власть над другими людьми приводит к паранойе, а паранойя, в свою очередь, порождает навязчивую мысль о естественном праве на защиту любыми средствами. О белые всадники, атакуемые врагами со всех сторон! Уж слишком силен соблазн использовать в личных целях волшебный меч, полученный из рук чародея Мерлина. В служебные обязанности Санди входило своевременное оповещение дирекции о выявленных ею субъектах, готовых переступить эту черту, за что многие на нее имели зуб. В их глазах она была доносчицей, лицемеркой, которая сначала дает вволю поплакаться в жилетку, делая вид, что готова помочь справиться с неприятностями, а сама лишь выбирает момент, чтобы поглубже всадить нож в спину.

    Санди горько усмехнулась. Предлагая ей предать Робина, Миковски невольно выдал свое представление о ее роде занятий: насилие, проникновение в тайны людей без их разрешения. Санди постаралась остановить поток пустых, преследующих ее мыслей и погрузилась в изучение заметок, сделанных в больнице. Четко вырисовывалась одна и та же периодически повторяющаяся тема параллельных миров: истинного и ложного. В первом вершились судьбы человечества, происходили значимые события, а во втором люди влачили жалкое существование, не догадываясь о тайных манипуляциях, которые действительно определяют порядок вещей. Эта тема часто получала развитие у шизофреников и больных паранойей. По рассказам Робина Санди сделала вывод о наличии таких симптомов у Джедеди Пакхея. Какая-то галиматья насчет судьбы планеты Земля, контролируемой на посту стрелочника заброшенного участка железной дороги. Судя по всему, тот же мотив встречался и в фантазиях христоподобного бродяги: подземная Америка, где ведется гражданская война. Проблема была в том, чтобы узнать, действительно ли такие речи произносили Джедеди и насильник или Робин приписывал этим людям мысли, звучавшие в его голове. Для людей с психическими расстройствами характерна навязчивая идея, что им часто подаются тайные знаки: они «видели» их во время телевизионных передач, на этикетках пивных бутылок, в инструкциях по пользованию бытовой техникой, считая подобные сообщения предостережением, зашифрованным пророчеством. Нить, соединяющая псевдородителей Робина, его деда Джедеди и Хилтона-бродягу, казалась Санди слишком явной, чтобы быть чем-то иным, кроме свидетельства о присутствии навязчивой идеи. Скорее всего Робин интерпретировал на свой собственный манер безобидные доводы или поступки взрослых.

    – Но если это не так, то скоро вся Америка погрузится в паранойю, – прошептала Санди.

    Гипотеза, кстати, заслуживающая внимания. С некоторых пор у многих служащих правоохранительных органов появилось твердое убеждение, что они – последняя линия обороны на пути той мощной волны варварства, которая в любой момент готова захлестнуть Америку. Подобное наблюдалось и в среде военных. Для всех этих людей Соединенные Штаты приобретали вид крепости, осаждаемой ненавистью стран-врагов, вырождающихся, диких и невежественных. В том, что грядет Третья мировая война, кажется, никто не сомневался, вопрос состоял лишь в том, когда конкретно она начнется.

    По роду своей деятельности Санди знала, что серьезные научные исследования, проведенные по заказу правительства, показали, что каждый пятый американец страдал психическими расстройствами, половина из выявленных больных упорно отказывалась от лечения.


    У Санди вдруг возникло желание написать о случае Робина заметку, научную статью, сделать его достоянием гласности. Этот ребенок, как ей казалось, символизировал скрытое в глубине безумие нации, которая трубила на все лады о своем процветании, а на деле пребывала в хаосе. Робин обладал удивительной способностью к выживанию, преодолению травматических состояний.

    «В каждой своей ране он видит лишь новую возможность для получения награды, – думала Санди, – еще одной нашивки. У него навязчивая идея – все время доказывать, на что он способен. Робина можно сравнить с молодыми солдатами, отправляющимися воевать в надежде, что они вернутся домой, увешанные медалями. Как бы сказал шеф, мальчишка все время ищет приключений на свою голову».

    Интересно было бы допросить похитителя (похитителей?), изучить генезис этого династического бреда. Да тут хватит материала на целую книгу…

    «Боже! – одернула себя Санди. – Вот и ты, голубушка, заговорила языком средств массовой информации».

    День клонился к вечеру. Санди подумала, что не стоило ехать в больницу на ночь глядя и приставать к Робину с расспросами – это противоречило всем методикам. В душе она досадовала на Джудит Пакхей за ее пренебрежительное отношение к столь неординарному ребенку. Но скорее всего эту крестьянку, буквально нашпигованную комплексами, попросту пугали исключительные умственные способности сына. Многие люди, страдающие психозом, демонстрируют незаурядные интеллектуальные данные и обладают такой сильной интуицией, что вплотную подходят к границам ясновидения. Часто такие субъекты любят поиграть с психоаналитиками, подурачить их, подтолкнув к ложным заключениям. Комедианты, харизматические личности, никогда не сомневающиеся в своей правоте, – они часто становятся удачливыми политиками.

    Рабочий день закончился, и сотрудники стали расходиться по домам. Приложив все старания, чтобы не столкнуться с Миковски, Санди вышла из здания. Она нервничала, была неестественно возбуждена. Та неблаговидная роль, которую навязывал ей шеф, вызывала у нее раздражение. Санди прекрасно знала его аргументацию: Робин обречен, неизлечимо болен, всю жизнь проведет, кочуя из одной психушки в другую, а думать надо только о будущих жертвах, которых безумие еще не затронуло.


    Оставив машину на подземной стоянке, Санди без промедления поднялась к себе. Она жила в огромной, почти пустой квартире, обставленной в стиле дзен с преобладанием серо-белых тонов. «Безликая, холодная», – говорили у нее за спиной, в чем Санди нисколько не сомневалась. Квартиру подарил отец по случаю тридцатипятилетия дочери. Роскошный, но и обременительный подарок, сделанный слишком поздно. Санди казалось, будто ей преподнесли горшок с землей со словами: «Возьми и постарайся вырастить что-нибудь путное, пока я еще жив». Она усмотрела в этом скрытый упрек: до сих пор ни мужа, ни детей, плюс сомнительная профессия «исповедницы психов».

    Отец Санди – Сандро Ди Каччо – был консерватором. «Сколько можно, – негодовал он, – ты только и занимаешься, что выискиваешь оправдательные мотивы в поведении этих негодяев, по которым плачет электрический стул! Много ли пользы от тебя обществу?»

    Бывший эмигрант, приехавший из другой страны и всю жизнь трудившийся не покладая рук, Сандро был одержим комплексом благодарности. Он, не задумываясь, дал бы себя четвертовать за Соединенные Штаты. Разумеется, Сандро предпочел бы иметь сына-солдата, чтобы отдать его в качестве долга своей приемной матери-родине.

    «Знаешь, что портит твое существование? – однажды вырвалось у Санди. – Тебе кажется, будто ты кому-то чем-то обязан… Ты чувствуешь себя неблагодарным, недостойным, вечным должником. Тебя вполне устроила бы война – погибший сын стал бы достойной расплатой».

    «Детям не стоит доискиваться до того, что делается в головах родителей, – с грустью возразил отец. – Наверное, ты набралась всего этого в университете, дочка. Если бы твоя мать была жива, вряд ли ей пришлось бы по вкусу твое резонерство».


    Резким движением Санди сбросила с ног туфли. Нет, не стоило зацикливаться на мыслях об отце, «работать над защитительной речью», как сказал бы ее контролер. «Вы хотите быть безупречной, неуязвимой, – разъяснял он ей, – а это неизбежно приводит к тому, что вы все время ведете себя так, будто вас собираются в чем-то обвинить, и готовите свою защиту на случай, если…»

    Пройдя в одних чулках на кухню, Санди налила себе стакан вина. Нет, что бы там ни думали ее коллеги-мужчины, она любила эти тихие домашние вечера, без рева бейсбольного матча по телевизору и растянувшегося на диване мужа с брюшком и неизбежной банкой пива. Банальность? Но разве вся жизнь – рождение, детство, отрочество, женитьба, смерть – не бесконечная череда банальностей? Собрание одноактных пьес с заранее известным финалом и небольшими вариациями. Пьес, среди которых редко встречаются захватывающие. Банальность и мелодрама – вот две груди, щедро вскармливающие человечество, – к такому выводу Санди пришла за годы профессиональной практики. И чем раньше это осознаешь, тем лучше.

    Медленно потягивая итальянское красное вино, Санди окинула придирчивым взглядом свою квартиру. Аскетичное убранство, никаких безделушек. Перед окном декоративные тумбы с аккуратно выровненным белым песком, где она устроила миниатюрный сад камней в стиле дзен. «Ничего женственного в твоем жилище, – обычно ворчал отец. – Кажется, что находишься в холле какой-нибудь японской фирмы, занимающейся продажей микросхем».

    Обставив квартиру по своему вкусу, Санди в очередной раз разочаровала отца. Не часто ей удавалось его приятно удивить. «После смерти мамы, – подумала она, – он хотел, чтобы я заняла ее место, превратилась в маминого двойника, так же одевалась…»

    Санди вспомнила, как отец радовался, если она случайно употребляла в разговоре выражение, которое часто использовала покойная. «Улыбка, движение бровей – просто вылитая мать! – говорил он с нежностью. – Ты становишься все больше и больше на нее похожа». И в период своего отрочества Санди охотно играла в эту игру, причесываясь, одеваясь как мать и даже следуя ее кулинарным пристрастиям… до того дня, пока внезапно не очнулась. Именно в тот день уходило корнями ее психическое расстройство, трещина, возникшая в отношениях с отцом.

    Санди тяжело вздохнула. Есть не хотелось, и она, поставив пустой стакан на журнальный столик, сделала движение, чтобы расстегнуть молнию на юбке, но, посмотрев на большое окно, шторы которого не были опущены, в последний момент передумала. Сколько раз ей представлялось, что Миковски наблюдал за ней из дома напротив, направив на нее телеобъектив. Воспоминания об этом возникшем в ее воображении эпизоде долго преследовали Санди. Подобная фантазия могла означать две вещи: либо она боялась, что шеф проникнет в ее интимную жизнь (Боже! Разве сама формулировка уже не признание?), либо, напротив, жаждала этого вторжения.

    «Вы много работали над проблемами насилия, – заметил однажды ее контролер, – пожалуй, слишком много. Уверены ли вы, что вам не пришлось изгладить из памяти жесты, взгляды, то есть поведение вашего отца, даже если речь и не шла о переходе к действиям, которые вы воспринимали как символическое насилие?»

    Она тогда отлично поняла, что хотел сказать аналитик: «Сандра, как долго вы собирались играть роль покойной матери, чтобы доставить удовольствие вашему дорогому отцу? Сами-то вы знаете этот предел?»

    Санди дала бы голову на отсечение, что у отца никогда не было и тени кровосмесительных намерений на ее счет. Но много ли стоила подобная убежденность? Разве не приходило к ней в течение года с дюжину пациенток, которые поначалу старались уверить ее в том же, а потом все кончалось слезами и признаниями, что они делили ложе с отцами на протяжении многих лет.

    Банальность, мелодрама… У английских моряков есть поговорка, в мудрости которой Санди не сомневалась: «Самое худшее кроется в обыденном». Не произошло ли и с ней худшего?

    Помнится, как она, раздираемая сомнениями, решила пройти сеанс гипноза, хотя всегда не доверяла этим шарлатанским методам, в которых истерия пациентов часто становится одним из главных действующих лиц. Лечение ни к чему не привело. Ей предстояло научиться бороться в одиночку с этой забившейся в уголок ее сознания, непроверяемой гипотезой. Преодолеть все самой, постараться выжить. Маленький Робин Пакхей владел секретом выживания. Попросить помощи у него?

    Задернув шторы, Санди наконец разделась и ощутила всем телом привычный уют халата. Разбросанные вещи сразу же убрала с дивана – беспорядок вызывал у нее чувство тревоги. «Маньячка, – поставила она себе диагноз, – невроз навязчивых состояний».

    «Самое главное, – твердила Санди своим коллегам, – это научиться жить после полученных душевных травм. Взгляд общества не должен приговаривать жертву к тюрьме, навязывая ей роль жалкого создания, заключенного в оболочку своего несчастья и неспособного вести нормальное существование. Необходимо разрушить миф проклятия остановившейся, разбитой жизни, уничтожить часы с расплавленным стеклом, на которых запечатлен час происшедшей драмы. Вас могут похитить в детском возрасте, изнасиловать, покинуть самые любимые люди, но и после всего этого вы должны найти в себе силы подняться, оправиться и с упорством продолжать идти по жизни дальше».

    Вот чем сумел заворожить ее Робин Пакхей. Санди решила еще раз просмотреть записи, сделанные во время свидания с мальчиком. Завтра ей предстояло снова лгать, и эта перспектива вызывала у нее отвращение.


    В больнице Робин, несмотря на поздний час, не расставался с «Илиадой». Посредственный, лишенный стиля перевод приводил мальчика в отчаяние. Он попросил у медсестры карандаш и бумагу. Целиком поглощенный своим занятием, ребенок старательно выводил:

    … Наконец преследователь настиг Ферекла и ударил его копьем в бедро. Скользнув под кость, жало наконечника проникло в мочевой пузырь. Ферекл со стоном пал на колени, и смерть накинула на него свой покров. Мегес Филид схватился с Педеем, отважным сыном Антенора. Прославленный копейщик, сын Филея, устремился на него и поразил копьем прямо в затылок. Медный наконечник, пройдя меж зубов, под корень срезал язык, и Педей рухнул в придорожную пыль, стиснув зубами ледяной металл.

    19

    В направлении Серебряного озера двигалось несколько автомобилей, разделившихся при подъезде к городу, чтобы не привлекать внимания. Самые обычные машины, каких на дорогах тысячи. В эти живописные места по выходным съезжались толпы туристов и просто любителей посидеть с удочкой на берегу, так что маскировка агентов Федеральной службы труда не составила. Каждый «отдыхающий» позаботился о жилете цвета хаки с множеством карманов, шляпе и мушках для рыбалки. Ветровки и плащи позволили скрыть оружие и средства связи. Операция началась сразу, как только Робин согласился назвать Санди Ди Каччо место, где, по его предположению, находилась резиденция родителей. Группа из шести человек, разбитая на парочки разного возраста, уже отправилась к Серебряному озеру, чтобы под видом экскурсантов как следует прочесать окрестности. До настоящего момента разведка не сообщила ничего обнадеживающего. В пригороде не было недостатка в больших строениях, но ни одно не подходило под описание, данное Робином: замок, окруженный неприступными стенами.

    Через боковое стекло охотничьего автомобиля с кузовом «универсал», за рулем которого сидел Миковски, Санди равнодушно следила за пробегающим перед ее глазами однообразным пейзажем. Робин вместе с двумя агентами Федеральной службы ехал в другой машине – бронированном фургоне с затененными стеклами. Для перевозки мальчика решили использовать спецавтомобиль наружного наблюдения, оснащенный приборами для прослушивания, в надежде, что Робина, как любого подростка, привлечет обилие электронной аппаратуры и он заинтересуется магнитофонами и телекамерами. Однако Робин не проявил внимания к технике и продолжал увлеченно работать над собственной версией перевода «Илиады», не выпуская из рук потрепанный экземпляр книги, взятый в больнице. «Мальчик чем-то обеспокоен, – думала Санди. – Сейчас он жалеет, что рассказал о Серебряном озере. У Робина удивительная интуиция, и он догадывается, что его используют как наживку».

    С.анди сознавала, что ей нечем гордиться, – по воле Миковски она превратилась в шпионку, выведывающую чужие тайны.

    – Никто не должен видеть мальчишку, – во второй раз за время пути повторил ее шеф. – Похититель или похитители могут прогуливаться по городу, и тогда все накроется. Робин выйдет из фургона в резиновой маске, которые дети обычно надевают в канун Дня всех святых. Агент Бликли, играющая роль матери, держа ребенка за руку, доведет его до заранее нами снятого одинокого бунгало, в котором в обычный сезон клиентов почти не бывает, что вполне нас устраивает.

    – Что известно об имени похитителя Биллингзли? – спросила Санди. – Кто-нибудь его слышал?

    – Пока на него ничего нет, – проворчал Миковски. – Ведь не будешь ходить по домам и спрашивать: «Я ищу своего старого приятеля Биллингзли, вы, случайно, не знаете, где он сейчас находится?» И потом, вряд ли он назвал заправщику настоящее имя, у нашего похитителя их могут быть в запасе десятки. В списках жителей он не значится… Маленький городок, все друг друга знают, поэтому требуется большая осторожность. Малейшая оплошность – и мы погорим.

    – Не удалось обнаружить замок? – поинтересовалась психолог.

    – Разумеется, нет. Да и смешно было бы ожидать обратного – такие сооружения не вписываются в местную архитектуру. По моему мнению, мальчишка просто фантазирует. Скорее всего он прожил семь лет в каком-нибудь подвале, и описываемые им парки, фонтаны и озера существуют только в его воображении.

    – Что ж, этого нельзя исключать, – согласилась Санди.

    До въезда в город они больше не обменялись ни словом. Курортное местечко, носившее живописное название Серебряное озеро, словно сошло с послевоенной открытки. Никакого бетона, только бревенчатые строения, на перекрестках высятся грубые деревянные скульптуры: индейцы, охотники, гризли, стоящие на задних лапах, вытесанные топором и раскрашенные яркими красками. Вдоль шоссе – щиты с указателями в виде гигантских улыбающихся рыб.

    – Мне вспоминается одна из картинок кубиков, в которые я играл в шестилетнем возрасте, – усмехнулся Миковски. – Никогда не удавалось сложить их правильно.

    Как только они сели в машину, Санди с трудом сдерживалась, чтобы не смотреть на профиль своего начальника, на кудрявые черные волосы, низко падающие на лоб, и особенно на его руки, которые и руль-то держали с почти неприкрытой чувственностью. Она проклинала себя за то, что поддается столь классическим, столь очевидным «возбуждающим сигналам».

    «Черт возьми, – говорила она себе, – я люблю анализировать чужие сантименты, но не терплю, когда сама начинаю их испытывать».

    Пациентами Санди в основном были люди с высокоразвитым интеллектом, которые, подобно ей самой, спасались в абстракции научных изысканий, чтобы оградить себя от всего, что создавало хоть минимальную угрозу отношений, основанных на привязанности. С годами они постепенно превращались в мыслящие машины, у которых эмоций не больше, чем у робота, разыгрывающего шахматные комбинации. Не исключено, что ее ждал тот же финал… «Если только Робин не поможет, не даст мне ключ», – подумала Санди, до конца не сознавая, что она под этим подразумевает.

    Туристический комплекс со всех сторон окружал сосновый лес, огромные деревья по высоте втрое превосходили самые большие постройки. Под покровом густых ветвей царил голубоватый полумрак.

    – Возьмем одну комнату, – объявил Миковски, заезжая на стоянку отеля «Смеющийся лосось», – по-другому не получится. Одинокая женщина в гостинице для рыболовов сразу вызовет подозрение. Обещаю не забывать опускать крышку унитаза, но кровать придется делить – комнаты здесь очень малы. Чтобы пощадить твое целомудрие, я специально запасся пижамой. Надеюсь выдержать это испытание, ведь я уже забыл, когда в последний раз спал в одежде.

    Санди страдала от того, что ее разлучили с Робином, но Миковски был категоричен:

    – Ты мне нужна. У меня нет под рукой специалиста, занимающегося составлением психологического портрета преступника и его привычек. Тебе предстоит его заменить. Мы обойдем всех агентов по недвижимости, и во время встреч я постепенно выйду на разговор об этом чертовом замке, описанном мальчишкой. Попробуй за ними понаблюдать. Если у тебя возникнет впечатление, что они лгут, подашь знак.

    Санди не слишком-то доверяла этой методике, вошедшей в моду благодаря детективной литературе и телесериалам, считая ее шарлатанством, но местное отделение располагало ограниченными возможностями, и она была вынуждена подчиниться распоряжению начальника.

    Наскоро перекусив, они отправились в путешествие по агентствам. Миковски с видимым удовольствием изображал любящего супруга. Всякий раз, когда они переступали порог очередного офиса, шеф удваивал знаки внимания к «жене», словно стараясь подчеркнуть существующую между ними интимную близость: клал руку ей на плечи, по-хозяйски обнимал за талию. Да и в процессе беседы все время старался коснуться то ее колена, то бедра: едва уловимые контакты, которые будоражили Санди больше, чем ей бы хотелось. У нее было ощущение, что под пальцами Миковски от ее кожи исходило легкое потрескивание, которое слышали окружающие. Санди знала, что шеф провоцирует, забавляясь ее смущением. Не имея ни малейшего намерения с ней переспать, он лишь разжигал в своей жертве огонь ожидания, который должен был обернуться горьким разочарованием. Санди легко представляла его хвастовство перед коллегами: «Она вспыхнула как спичка, а я оставил ее с носом. Просто умора: спим в одной постели, а я хотя бы движение в ее сторону! Бедняга только этого и ждала… я же всю ночь проспал как младенец!»

    Поймав себя на том, что предается глупым фантазиям вместо того, чтобы сосредоточиться на исследуемом объекте, Санди постаралась взять себя в руки. В третьем по счету агентстве ей показалось, что, когда Миковски представился Биллингзли, в глазах хозяина мелькнула нервозность.

    – Простите? – растерялся мужчина.

    – Билл Хинксли, – поправился Миковски, – а это моя жена Лора.

    Владелец агентства по недвижимости пригласил их сесть. Через пять минут после начала беседы Санди уже имела полное представление о характере его мимики и бессознательных жестов. Когда он лгал из профессиональных соображений, то улыбался и смотрел в упор на собеседника. Если ему казалось, что противник имел глупость раскрыть перед ним свои карты, то довольно поглаживал живот. Напротив, при произнесении в его присутствии слов замок, ограда или когда Миковски забавы ради неразборчиво называл себя Биллом Хинксли, хозяин фирмы почесывал нос ногтем большого пальца. Этот тревожный жест был мимолетным, еле заметным, но весьма показательным.

    – Я обратила внимание на то, что здесь почти нет иммигрантов, – вмешалась в разговор Санди, – выходцев из Мексики или кубинцев. Можно ли нанять прислугу за разумную цену? В Лос-Анджелесе, например, сколько угодно мексиканцев, готовых работать за кусок хлеба. Конечно, от таких работников мало проку, но ведь их не заставляют поддерживать в идеальном состоянии замок, не правда ли?

    Поскольку мужчина уже трижды почесал кончик носа, сомнений у Санди не осталось, и она опустила руку на колено своего напарника. Тот мгновенно предъявил служебное удостоверение. Владелец агентства побледнел.

    – Расследование ведется Федеральной службой, – сухим тоном произнес Миковски, – вы не хуже меня понимаете, что дело серьезное. Откажетесь сотрудничать – вам предъявят обвинение в сообщничестве с похитителями.

    Мужчина совсем потерял самообладание и что-то забормотал. Его звали Джеффри Менцони. Сорокалетний толстячок с улыбкой человека, только что вышедшего из кабинета протезиста. От его шевелюры с неестественно редкими прядями за версту несло операцией по имплантации.

    – Боже, – с усилием выговорил он, – откуда я знал, что речь идет о похищении? Ко мне действительно лет восемь – десять назад обратился некий тип, назвавшийся писателем, который пожелал снять уединенное жилище вдали от городского шума, чтобы спокойно работать. Денежки, судя по всему, у него водились. Он прослышал, что поблизости есть замок, что-то вроде миниатюрной усадьбы, построенной по заказу одного чудака еще в начале века – голливудского актера немого кино, подвизавшегося в роли мушкетеров. Просто подделка под старину, размалеванная одним декоратором-педиком.

    – Стилизованная под замок? – уточнил Миковски.

    – Да, – подтвердил Менцони. – Странная халупа, которой до тех пор никто не прельстился. Не слишком большая, к тому же вокруг так разрослись деревья, что она давно уже не видна со стороны шоссе. Декоратор, найденный этим типом, заново расписал дом, что привело к прямо-таки странному результату. Можно подумать, что усадьба принадлежит семейке Адамсов из знаменитого голливудского фильма ужасов. Биллингзли снял ее на десять лет, и аренда должна была возобновиться при условии, что никто не будет совать туда нос. Он взял на себя все восстановительные работы и хорошо платил – сразу видно, состоятельный человек. Я попробовал отыскать его фамилию в картотеке муниципальной библиотеки, но не нашел. Возможно, он пишет под псевдонимом? И потом, какое мне дело? Все творческие люди с приветом, их не всегда легко понять.

    – Он расплачивался чеками?

    – Нет, наличными.

    – И вас это не удивило?

    – Почему? Обычная уловка, чтобы не попасться на крючок налоговой службы.

    Со лба Джеффри Менцони крупными каплями стекал пот. У Санди крепла убежденность, что с самого начала он догадывался, что дело нечисто. Если и хранил все в тайне, то только из-за солидных комиссионных.

    – Кто жил вместе с Биллингзли, – спросила психолог, – женщина, ребенок, может быть, несколько детей?

    – Понятия не имею, – пробормотал толстяк, – я туда не наведывался. Он сам нанимал штукатуров, декоратора. Иногда проезжал по городу в большом черном автомобиле, и никто никогда не знал, куда он направляется. Биллингзли даже еду не покупал в городе, говорил, что придерживается очень строгой диеты. Продукты, дескать, для него специально подбирал его диетолог – специалист по вопросам питания, уж не знаю кто…

    – А на кого он был похож?

    – На профессора. Лет пятьдесят, седые волосы, усы. Видели старый мультфильм «Волшебник Мандрагоры»? Вот он напоминал главного героя. И еще, пожалуй, Дэвида Нивена, известного английского киноактера.

    – Когда он был здесь последний раз?

    – Месяц назад. Он должен заехать через несколько дней, чтобы возобновить арендный договор.

    Санди и Миковски обменялись взглядами.

    – Мы слышали об обслуживающем персонале, состоявшем исключительно из иммигрантов, – сказала психолог. – Подростки, не говорящие по-английски. Очень возможно, нелегалы без зеленой карты. Вы в курсе?

    Джо Менцони дотронулся до носа.

    – Нет, – прошептал он. – Если Биллингзли и нанимал слуг незаконным путем, то делал это за моей спиной.

    Тут вмешался Миковски и заговорил с подозреваемым совсем другим тоном. Не прошло и десяти минут, как владелец агентства признался, что «открыл» своему клиенту «доступ к каналу», по которому поступала нелегальная рабочая сила.

    – Биллингзли нанимал только детей, – растерянно пробормотал он, – не старше двенадцати лет, а чаше – лет семи-восьми. Их не трудно найти, сами знаете. В этом возрасте по ту сторону границы они уже начинают бродяжничать.

    – И какова была их дальнейшая судьба?

    – Не знаю. Ничего не знаю. Он говорил, что обучал детей нашему языку, платил им за работу, а потом отпускал. Биллингзли их часто менял.

    – Вам приходилось встречаться с ними потом?

    – Нет. Я никогда не интересовался тем, что происходит в замке. Думаю, он сам довозил их до границы.

    – Сколько он обычно заказывал детей?

    – Пятерых, шестерых, десять – максимум.

    Санди опустила глаза. Вот почему Менцони так долго молчал: торговля незаконной рабочей силой приносила хороший доход.

    – Вы влипли в дрянную историю, – подвел итог Миковски. – В ваших интересах не отказывать нам в сотрудничестве. Дадите подробный план усадьбы и проводите нас до места. Главное – никому ни слова о том, что здесь обсуждалось. Закроете агентство и поедете с нами, теперь я с вас глаз не спущу. Оставьте мне мобильный телефон, чтобы не было соблазна предупредить Биллингзли. Если сделаете все, как я говорю, и сошлетесь на врожденный идиотизм, то у вас будет шанс спасти свою задницу. Есть у вас жена или подружка, кого надо предупредить об отъезде? Выдумайте исключительные обстоятельства, необходимость провести срочную экспертную оценку на другом конце страны или что-нибудь в этом роде.

    Вскоре из агентства по недвижимости вышли трос улыбающихся людей. Санди и Миковски на всякий случай велели Менцони идти между ними. На улице в укрытии их поджидали две машины оперативной группы. Пленника доставили в тот же домик, что и Робина, поместив на втором этаже и приковав наручниками к канализационной трубе в ванной комнате. Улыбаться он давно перестал.

    – Не нравится мне эта история с детьми, – сказала Санди, оставшись наедине с шефом. – Мы совершили ошибку, с самого начала действовали неправильно. Слова Робина нужно было понимать буквально. Он нисколько не преувеличивал и на самом деле жил в замке, окруженный слугами, где кто-то вдалбливал ему в голову всякие небылицы.

    – Невозможно догадаться! – отрезал Миковски. – Слишком похоже на бред. Психбольницы битком набиты такими «английскими королевами» и «римскими папами». Не вини себя.

    Санди стиснула зубы, услышав слово «себя». Она прекрасно помнила, что в свое время шеф был наиболее яростным противником «королевской утопии», как он ее называл.

    Практически весь день ушел на допрос Менцони и подготовку к предстоящему штурму замка. Миковски не хотел задействовать вертолет для наблюдения за усадьбой, чтобы не спугнуть преступников. Со слов агента по недвижимости, она представляла пустынное поле, огороженное колючей проволокой, в центре которого была густая роща, скрывавшая от посторонних глаз здание. Роща никогда не прореживалась и со временем превратилась в настоящие джунгли.

    – Размеры строения невелики, – заметил Миковски, мальчик говорил о замке…

    – Большой дом в глазах ребенка легко превращается в замок, – заметила Санди.

    – В здании только один выход, высота стены – три метра. Менцони предполагает, что нет ни сигнализации, ни камеры наружного наблюдения, хотя он там не появлялся уже несколько лет. Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы похитители забаррикадировались и приготовились к обороне. Не исключено, что они вооружены… Если там дети, то они станут заложниками, и тогда случится непоправимое.

    – Вспомнил о трагедии в Вако[12]?

    – Именно. Не нравится мне эта история с детьми-иммигрантами, которых никто не видел после работы в усадьбе. У похитителя не было резона отпускать на все четыре стороны свидетелей, которым многое известно. Сама посуди: им некуда податься, они не знают языка – прямой шанс попасть в лапы иммиграционной службы. А там при первом же анкетировании все вылезет наружу. Нет, это слишком опасно. Биллингзли не мог так рисковать. По моему мнению, дети никогда не покидали пределов усадьбы.

    Санди напряглась.

    – Ты думаешь, он их убивал? – тихо проговорила она.

    Миковски кивнул.


    Ближе к вечеру Санди еще раз встретилась с Менцони, чтобы побольше узнать о личности преступника. На лице Джеффри было искреннее раскаяние.

    – Вот дерьмо, – сокрушался он. – Попробуй догадайся! Тип как тип – ничего подозрительного… Баловал мальчишку, словно будущего президента Соединенных Штатов. На каждый день рождения со всех концов страны свозил для него клоунов, фокусников, дрессировщиков вместе с их питомцами…

    – Значит, вы знали, что в усадьбе находится ребенок? – прервала его Санди.

    – Знал, – согласился Менцони, – видел пару раз. Мальчишка был просто счастлив, буквально лопался от здоровья и вел себя не как пленник. У меня не могло возникнуть подозрений. Да и остальные дети в этой халупе казались довольными. Представьте этакий «Диснейленд» – игрушки, всякие приспособления, миниатюрный дворец с крепостной стеной, по озеру плавают парусники, а наряженные в костюмы дети отплясывают фарандолу… Вот дерьмо! Нет, это совсем не походило на тюрьму.

    Когда стемнело, Санди пришла в отель, где должно было состояться совещание всех членов оперативной группы. В комнате пока никого не было, кроме Миковски, сосредоточенно изучавшего какие-то бумаги.

    – Биллингзли нигде не упоминается. Ни единой зацепки. Будь у нас его фотография, я бы обратился к специалистам по деловым кругам. Ведь нужны немалые деньги, чтобы реализовать свой замысел в таком масштабе. По всем расчетам, он должен быть известным человеком, хотя бы на местном уровне.

    – Вовсе не обязательно, – возразила Санди. – Может, похититель унаследовал огромное состояние и тихонько проедает его, изнывая от безделья.

    – Верно, – подтвердил Миковски. – Отец или дед завещали ему, например, нефтяную скважину где-нибудь в Техасе. Он преспокойно довольствуется дивидендами, доверив специалистам управление бизнесом.

    – Биллингзли скорее всего не занимается ни профессиональной, ни общественной деятельностью, – дополнила Санди, – никому не подотчетен и может на долгие месяцы погружаться в свое фантасмагорическое существование. Плавает под толщей льда, как атомная подводная лодка. Однажды он просто исчезает с поверхности моря и начинает жить на полном самообеспечении. Недаром он представился писателем: отличное алиби, оправдывающее экстравагантный образ жизни и более чем странное времяпрепровождение. По-моему, разрабатывать стоит именно эту версию. Похититель – богатый наследник, а не бизнесмен. Работа отняла бы у него уйму времени, ему пришлось бы часто уезжать, налаживать контакты. Да и богатство Биллингзли не стоит преувеличивать. Живет уединенно, никто или почти никто его не знает, и комфортно чувствует себя только в окружении детей, которым он, как ему кажется, способен подарить счастье. Комплекс Санта-Клауса. Похититель считает, что способен исправить недостатки их биологических родителей, лишивших чад ласки и внимания.

    – Педофилия?

    – Не исключено. Скорее всего в завуалированной форме: поцелуи, прикосновения, все вполне безобидно. Возможно, его собственная сексуальность неполноценна, ее развитие задержалось на уровне десятилетнего ребенка. Термин «чувственность» подошел бы лучше.

    – Но ведь он опасен!

    – Несомненно. Похититель готов на все, чтобы спасти от разрушения свою утопию. И если он не причиняет зла детям-американцам, то без колебаний избавляется от маленьких мексиканцев, тем более что он им завидует: ровесники его протеже могут свободнее с ним общаться. Ребенок, которого он воспитывает, на самом деле – он сам. Таким образом, он сам становится своим спасителем. Похищая мальчика, он стремится воспитать его лучше, чем это могут сделать настоящие родители… чем это делали в свое время родители Биллингзли. Вот почему он не убил Робина – это означало бы для него убить самого себя . Он воображает себя педагогом с единственным учеником и, моделируя свою копию, хочет дать ей в руки оружие, необходимое для жизни, которого в далеком прошлом не удостоила его семья Биллингзли… Когда программа подходит к концу, он все начинает сначала. Остановиться – выше его сил. Биллингзли точит зависть, безумная зависть – главная причина того, что он окружает своего воспитанника детворой, не говорящей с ним на одном языке. Похититель непременно должен остаться единственным собеседником, к которому ребенок будет вынужден прибегнуть для общения.

    – А эта женщина, Антония?

    По лицу Санди промелькнула тень.

    – Антония – реальное лицо, поскольку Робин не перестает ее вспоминать, – тихо произнесла психолог. – Можно ли из этого сделать вывод, что она – жена Биллингзли? Не знаю. Однако нет сомнений, что она играет роль идеальной матери. Матери, о которой мечтал когда-то сам Биллингзли? Соучастница? Любовница? Трудно поверить, что женщина согласилась жить в таких условиях, не разделяя безумия «режиссера-постановщика».

    – Значит, она тоже ненормальная, как Биллингзли?

    – Вполне вероятно. Например, она может оказаться его сестрой. Те же страдания в нежном возрасте, та же игра, попытка «переписать» заново детство, исправить, убрав все, что в нем было отрицательного. Они вовсе не чудовища, искренне надеются дать маленьким воспитанникам все, чего были лишены сами, свято верят, что им удастся наладить производство идеальных детей, открыть мастерскую по изготовлению счастливых мальчиков. И никаких сомнений, что действуют они во благо.

    – Довольно убедительно.

    Санди пожала плечами.

    – Знаешь, что я думаю о психологических портретах? – произнесла она с иронией. – Я в них не верю. Используя те же элементы, нетрудно создать нечто противоположное. Разве не могла быть организатором похищения, скажем, Антония? Биллингзли – ее муж, полностью у нее под пятой. Удовлетворяет малейшее желание супруги из боязни ее потерять… или же Антония очень богата, и он надеется в один прекрасный день унаследовать состояние. Женщина не способна иметь детей, и это довело ее до психоза. Антония пребывает в созданном ею фантастическом мире, навеянном сказками о феях, которыми ее пичкали в детстве. Эгоистичная, властная, целиком сосредоточенная на своих фантазиях. Похищенный перестает для нее существовать, если больше не соответствует физическому образу, на котором она зациклена. Наверняка обаятельна, полна очарования… как многие психопаты. Тонкая интуиция позволяет таким людям часто угадывать ожидания собеседников, которых они инстинктивно стараются себе подчинить. Отсюда невероятный успех разных гуру, руководителей сект.


    Им пришлось закончить беседу, поскольку группа собралась в полном составе и Миковски предстояло посвятить агентов в детали завтрашней операции. Санди, которой в штурме отводилась пассивная роль, была свободна и отправилась навестить Робина. Ребенок находился в стоявшем на отшибе дачном домике под присмотром агента Бликли – юной особы с жестким выражением лица, на котором, словно фирменный знак, лежала печать высокомерия, отличавшего, впрочем, физиономии всех молодых сотрудников местного отделения ФБР, недавно приступивших к своим служебным обязанностям.

    «Она меня терпеть не может, – подумала Санди, садясь на стул возле кровати мальчика. – Считает, что я не принадлежу к преторианской гвардии».

    Робин по-прежнему не расставался с «Илиадой», делая на полях какие-то пометки.

    – Вы приехали не для того, чтобы отвезти меня к родителям, разве не так? – спросил он, не отрывая глаз от книги. – Готовится налет… или что-то в этом роде. Отныне я ваш враг. Ведь вы – большевичка… или сотрудничаете с ними, я угадал? Комедия разыгрывалась для того, чтобы выведать у меня адрес родителей. Я никогда вам этого не прощу.

    – Послушай, Робин, – тихо сказала Санди. – Пришло время окончательно расставить точки над i. Ты должен осознать, что твоя настоящая мать – Джудит Пакхей. И вовсе не я, а другая женщина, Антония, разыгрывала перед тобой комедию в течение семи лет. Конечно, ты ее полюбил, однако она никогда не испытывала этого чувства, видя в тебе лишь некий образ… Антония не хотела, чтобы ты взрослел. Представь, что однажды она решила раз и навсегда любить только котят и немедленно избавляться от них, как только они начинают подрастать. Для нее котенок должен оставаться маленьким и не превращаться во взрослое животное. Пойми, она не может любить какого-то определенного котенка, а любит всех без различия, путая одного с другим. Антония – больная женщина.

    Пока Санди говорила, в ней росла убежденность, что она на верном пути.

    – Вы лжете! – вдруг прервал ее Робин. – Я не собираюсь больше вас выслушивать. Заставили меня предать родителей, которые теперь будут меня презирать. На мне лежит проклятие, и я уже никогда не смогу вернуться домой. Вы приговорили меня к вечному изгнанию. Я вас ненавижу.

    Настаивать было бесполезно. Санди поднялась и вышла из комнаты, испытывая почти физические муки.

    «Только этого не хватало, – размышляла Санди. – Еще немного, и я полностью перестану управлять собой. Помимо моей воли я привязываюсь к нему все больше и больше. Да я просто от него без ума! Если бы Робин продавался, я бы обратилась за ссудой и купила его в кредит».

    Во власти противоречивых чувств Санди вошла в комнату, которую ей через несколько часов предстояло делить с Миковски. В соответствии с требованиями профессиональной этики ей следовало немедленно прекратить заниматься Робином и передать дело коллеге, однако она знала, что не в силах этого сделать. «Я, кажется, влипла, – мысленно повторяла она, – такого со мной никогда не случалось».

    Во всем виновато неотразимое очарование, мощной волной исходившее от Робина, его нереальная, почти совершенная красота. Окажись мальчик в бурлящем потоке Голливуда, он на следующее утро проснулся бы звездой. Но над этой хрупкой красотой уже сгущались тени грядущего отрочества, заставляя ее блистать еще ослепительнее, подобно старинному полотну, готовому обратиться в прах. Через пару лет лицо ребенка изуродуют юношеские угри, поросль на подбородке, пробивающиеся усы… Вот чего не желала видеть Антония: разрушительной силы возраста, беспощадного вандализма природы. Теперь Санди ее понимала. Несмотря на то что мальчик был абсолютно здоров, она сама уже смотрела на него как на больного, не имевшего представления о серьезности своего недуга и о том, какие он будет иметь страшные последствия. Робину была дана отсрочка – еще год, самое большее два. А потом он станет как все…

    – Он мне нужен, – прошептала Санди, стоя перед зеркалом в ванной комнате.

    Выражение, которое она обычно употребляла применительно к мужчинам, перед тем как лечь с ними в постель. Ее бросило в жар от этой неожиданной формулировки. Открыв кран, Санди подставила лицо под струю воды, чтобы немного остыть. Щеки, шея и грудь пылали, покрывшись красными пятнами.

    Да, он ей нужен … Она никому не передаст дело. Напротив, приложит все усилия, чтобы с медицинским заключением не было никаких осложнений. Ей необходимо спасти Робина, даже действуя вопреки его воле, доказать, что она лучше, чем он думает, заставить его полюбить ее…

    «Проклятие! – очнулась Санди, погружая лицо в мягкое полотенце. – Я, кажется, начинаю терять над собой контроль».

    20

    Ночью Матайас Миковски и Санди не сомкнули глаз. Каждый, лежа на своей половине кровати и уставившись в потолок, думал о том, что ему предстоит сделать завтра. Операцию было решено начать на рассвете, чтобы застигнуть похитителей во время сна. Впереди – полная неизвестность: как будут дальше развиваться события, никто не знал. Возможно, их ждала ловушка. Нельзя было исключать и того, что в здании установлена сигнализация.

    – Робин должен присутствовать при задержании преступников, – настаивала Санди, – только он опознает Биллингзли и его сообщницу. Ребенок обязательно выдаст себя, когда их увидит. Если это произойдет без него, то при встрече с ними Робин притворится, что они не знакомы, и дело придется закрыть из-за недостаточности улик.

    Выдвигая этот аргумент, Санди кривила душой. Она хотела только одного: чтобы Робин, натолкнувшись на безразличие Антонии, избавился от привязанности к этой женщине, разлюбил ее. Невольно Санди пыталась найти оправдание своим действиям, говоря, что речь идет всего лишь о шоковой терапии, но себя не обманешь. Она трепетала при мысли, что Миковски, догадавшись о ее тайных планах, скажет без обиняков: «Вы обе – ты и Антония – играете в одну и ту же игру, верно? Две бездетные женщины сражаются за обладание маленьким лордом Фаунтлероем. Не лучше ли посоветоваться со своим аналитиком: по-моему, ты к служебным обязанностям примешиваешь слишком много личного – не держишь необходимую дистанцию. Одним словом, начинаешь делать глупости».


    Оперативная группа собралась ночью. Серебряное озеро было погружено в предрассветный сон. Большие деревянные медведи, стоящие на перекрестках, и гигантские рыбы-указатели словно вышли из детских кошмаров.

    На этот раз Санди ехала в одном фургоне с Робином. Мальчик явно на нее сердился и всю дорогу молчал. Он делал вид, что читает «Илиаду», хотя и забывал вовремя переворачивать страницы. Колонна двигалась с выключенными фарами по фунтовой дороге, ведущей к усадьбе, арендованной Биллингзли. Неподалеку от въезда на ее территорию мужчины вышли из машин и растянулись в цепочку. На каждом был бронежилет, защитная каска и очки ночного видения. Миковски никогда не полагался на волю случая и всегда тщательно готовился к операциям, стараясь все предусмотреть. Например, ворота могли быть заминированы. В архивах ФБР покоилось множество дел о похищениях, которые заканчивались взрывами, унесшими жизни сотрудников. В Соединенных Штатах достаточно обзавестись лицензией на ведение предпринимательской деятельности, чтобы получить право приобретать взрывчатые вещества, а в век лазерных принтеров изготовить такой документ проще простого.

    Из-за темноты Санди не могла видеть, как проходила операция. С тех пор как агенты растворились в ночи, прошло уже двадцать минут, но не раздалось ни единого выстрела. Наконец появился Миковски. Подойдя к фургону, он снял каску и очки.

    – Птички упорхнули, – кисло произнес он. – Пусто. Похоже, они оставили родной очаг еще месяц назад, когда избавились от мальчишки. – Переходя на шепот, специальный агент добавил: – Подойдите к дому. Пусть он опознает место.

    – Хорошо, – согласилась Санди и взяла ребенка за руку.


    Робин покорно вылез из машины. Сердце мальчика бешено колотилось, и он с трудом сдерживался, чтобы не броситься бежать. Он не узнавал своего дома, поскольку никогда не подходил к нему с этой стороны. Вокруг стены густо росли деревья, и нужно было войти под их сень, чтобы разглядеть стоявшее посреди рощи строение. Наконец в проеме металлических ворот, взломанных агентами ФБР, возник знакомый силуэт замка, его башенки и галереи с навесными бойницами.

    У Робина, покинувшего дом всего месяц назад, по мере того как он приближался к зданию, росло в груди странное ощущение, что все… уменьшилось, изменилось в размерах. Возможно, от того, что он успел побывать в другом, «внешнем» мире? Замок вдруг показался ему не таким большим и величественным, как прежде. Словно пелена упала с глаз Робина, и он внезапно увидел замок таким, каким он был на самом деле: выкрашенной в яркие цвета подделкой с кое-как пристроенными башнями из суррогатного материала «под старину», с чересчур блестящими металлическими цепями подъемного моста. Еще не осмеливаясь себе в этом признаться, Робин понял, что перед ним не дворец, а театральная декорация, и ему стало больно. Лужайка, озеро – все было до смешного маленьким. Лес – небольшая рощица, поле – просто пустырь, поросший сорной травой.

    – Там никого нет, – тихонько сказала Санди, сжимая ладонь мальчика, – дом пуст.

    И тогда Робин резко высвободил руку и кинулся со всех ног к замку. Он влетел в парадный зал, поднялся в зеркальную галерею, в оживших стенах которой заплясало его отражение, и закричал что было силы:

    – Матушка, отец! Я здесь! Я вернулся!

    Но голос негромким эхом растаял под сводами осыпавшегося «мраморного» потолка. Обстановка внутри дворца тоже была жалкой, некрасивой . Пако, ненавистный Пако, говорил правду: античные статуи – грубые гипсовые поделки, дорические колонны – обыкновенные пустотелые столбы. Зеркальная галерея приобретена на мексиканском базаре. Все маленькое, фальшивое! И Робин был здесь один.

    Все завертелось у него перед глазами, и он упал на паркет бального зала, по которому столько раз скользил, вальсируя в объятиях Антонии.

    ДЕКСТЕР

    МАЛЬЧИК МИРА ИЗ ДРУГОГО

    21

    Санди проснулась посреди ночи, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится. Бороздившие шоссе тяжелые грузовики, каждый раз поворачивая к мотелю, заставляли вздрагивать его хилые деревянные строения. Мощные фары, прорезая темноту, высвечивали потолок прямо над кроватью Санди. Она встала с постели, чтобы выпить воды. Нет, если уж она собиралась ночами спать, ей нужно было снять что-нибудь в городе – небольшую квартиру или просто двухкомнатный номер в гостинице неподалеку от больницы. Конечно, такие затраты в командировочные не входили, однако Санди не раздумывая заплатила бы из собственного кармана, чтобы оказаться поближе к Робину.

    Она жила в мотеле уже неделю, спешно выехав и захватив с собой лишь два кое-как собранных чемодана. После обморока Робина дела шли все хуже и хуже. Ребенок, не выдержав психологического шока, погрузился в транс. Санди пыталась установить с ним хоть какой-нибудь контакт, но безрезультатно. Ее пугал ничего не выражающий, потерянный взгляд Робина. Свернувшись клубочком, во «внутриутробной позе», он оставался бесчувственным ко всему, что исходило извне, к любым попыткам его расшевелить.

    Через два часа после того, как Робин лишился чувств, агент Миковски кое-что раскопал, в буквальном смысле этого слова. С помощью зондов для обследования почвы под лужайкой за домом удалось локализовать карман трупного газа. На небольшой глубине лежали сваленные в кучу и засыпанные негашеной известью тела детей.

    – Точного подсчета не проведено, – сказал Миковски, – но можно смело говорить о тридцати пяти – сорока трупах. В основном десятилетние подростки. Наверняка мексиканские слуги, о которых рассказывал Робин. Биллингзли избавлялся от них по мере необходимости. Они подрастали и, страдая от замкнутого существования, начинали проситься на свободу. Но это было слишком опасно. Если Биллингзли чувствовал, что назревает бунт, он уничтожал слуг одним махом. Скорее всего он их отравлял. Вот почему ему все время требовалось пополнение. Трудно было держать их взаперти больше года-двух.

    Обнаружение захоронения давало делу новый поворот, теперь речь шла не только о похищении.

    – Почерк серийного убийцы, – заявила однажды утром Санди. – Уверена, что это не пробный удар. Все разыграно как по нотам: примерно раз в десять лет Биллингзли похищает очередного ребенка, устраиваясь на новом месте под фальшивым именем. Он вышвыривает на улицу своего воспитанника, когда тот становится слишком взрослым и перестает соответствовать его фантазму, и методично умерщвляет мексиканских приятелей мальчика, которые для него ничего не значат.

    – Согласен, – кивнул Миковски. – Главное – выяснить, когда он приступил к занятиям этим видом спорта. По мнению агента по недвижимости, Биллингзли около шестидесяти лет. Интересно, в каком возрасте он начал? В двадцать, тридцать, сорок лет?

    – Когда у него появились деньги, – ответила Санди, – и он получил возможность следовать своим наклонностям. Возможно, сразу после смерти родителей, когда ему досталось наследство.

    – Тогда резонно предположить, что его родители преждевременно погибли, например, в авиакатастрофе. Итак, наш подопечный стал набобом в неполные восемнадцать…

    – Если ему сейчас приблизительно шестьдесят лет, – подвела итог Санди, – то он успел похитить четверых мальчиков, продержав каждого в тюрьме около десяти лет…

    – Он убивал в течение каждого десятилетия от тридцати до сорока маленьких мексиканцев, – продолжил специальный агент. – Значит, к настоящему моменту у него на совести от ста двадцати до ста шестидесяти убийств.

    Миковски и Санди обменялись взглядами. Несмотря на чудовищность цифры, в ней не было ничего необычного: многие серийные убийцы имели на счету более четырехсот жертв. И все же размах преступника впечатлял.

    – Нужно развязать мальчишке язык, – настаивал Миковски. – Сейчас это наш единственный шанс. – Робину многое известно, он наверняка слышал какие-нибудь разговоры между Биллингзли и его подругой, так называемой Антонией… Не отходи от ребенка круглые сутки, спи возле его кровати. Если понадобится, я добьюсь любого разрешения.

    – Нужно попробовать собрать информацию по всей территории Соединенных Штатов, – заметила Санди, – и отыскать следы двух-трех мальчиков – предшественников Робина. Дети могли рассказывать ту же историю, что и он, которую сочли неправдоподобной и отнесли к разряду фантазмов. Не исключено, что сохранились отчеты, служебные записки, медицинские заключения…

    Миковски поморщился.

    – Хорошо, – проговорил он. – Но ведь придется закопаться в бумагах десяти-, двадцати-, а то и тридцатилетней давности. Каменный век, доисторические времена архивного дела, доинформационный период.

    – Стоит попытаться, – сказала Санди. – Кто-нибудь мог запомнить такой случай именно в силу его неординарности. Вполне вероятно, что один из бывших воспитанников Биллингзли попал в психиатрическую больницу и пробыл в ней какое-то время или находится там до сих пор. Вот если бы раздобыть документы!

    Специальный агент задумался.

    – Предшественнику Робина сейчас двадцать лет, – произнес он, – а тому, кто был до него, уже тридцать, и так далее. Старший, если он существует, недавно отпраздновал свое сорокалетие. Думаешь, они вели нормальную жизнь?

    – Сомневаюсь, – призналась Санди. – Оказавшись на свободе, мальчишки могли превратиться в кого угодно… бродяг, дикарей, поселившихся в лесу. Я хорошо представляю этих детей погруженными в аутизм, умирающими с голоду, ставшими жертвами бессовестных людей, которые довершили их несчастье. Хорошо, что мы подобрали Робина и занялись им, но остальные… Кто знает, как сложилась их судьба? И все-таки нужно искать. Десять лет назад ребенок, похожий на Робина, где-нибудь в полиции мог вести речь о замке, королеве в изгнании, большевистском заговоре. Его сообщение наверняка было зафиксировано.

    – Ладно, я дам задание своим парням, – согласился с ее доводами Миковски. – Это все равно что бросить в море бутылку с запиской, но чем черт не шутит! А пока не спускай глаз с Робина, наблюдай за ним, как за собственным сыном.

    Услышав слова шефа, Санди вновь почувствовала легкий спазм на уровне солнечного сплетения.


    Робина пришлось госпитализировать. Мальчик все время лежал неподвижно, не разговаривал и отказывался принимать пищу. «Симптомы регрессии, – с тревогой думала Санди. – Скоро он начнет мочиться в постель».

    И действительно в последнее время по наблюдениям медицинского персонала ребенок иногда просыпался мокрый. Когда это случалось, он так и лежал, безразличный ко всему, несмотря на очевидное неудобство своего положения. Хотя глаза Робина были открыты, казалось, он находится в другом месте, в ином мире, где ничто его больше не затрагивало. Чтобы не допустить обезвоживания организма, больному пришлось поставить капельницу.

    Через две недели на рабочий стол Миковски легло сообщение. Пришел ответ на один из запросов, направленных во все штаты страны. Восемь лет назад в одну из психиатрических лечебниц Калифорнии поступил десятилетний Декстер Маллони, история которого до мелочей совпадала с той, что произошла с Робином. Подросток до сих пор находится в этой больнице городка Баунти-Прайор, округ Ориндж, штат Калифорния. Состояние Декстера почти сразу перешло в неподдающуюся лечению шизофрению, однако юноша неопасен для окружающих и заслужил репутацию покладистого и доброжелательного больного.


    – Конечно, это он, – сказала Санди, – предшественник Робина. Никаких сомнений. Возраст совпадает: как раз восемнадцать лет! Биллингзли выставил мальчишку за дверь перед тем, как похитить Робина. Его почерк. Он выпускает детей на свободу, думая, что сделал из них сверходаренных людей, суперменов, которые станут цветом нации. Биллингзли занимается «клонированием», созданием своей точной копии. У него нарциссичсский комплекс. Негодяй убежден, что оказывает своим воспитанникам огромную услугу, дарит «сказочное детство», от которого бедняги не могут оправиться до конца жизни.


    Было решено свести обе жертвы вместе, для чего Робина потребовалось переправить в Баунти-Прайор. Никто не взялся бы предсказать, какой окажется реакция подростков на эту встречу.

    «Если каждый заключен в собственную непроницаемую оболочку, – размышляла Санди, – то они просто друг друга не увидят, но попробовать стоит». Переезд в Калифорнию прошел без осложнений. Робин в его теперешнем состоянии дал бы отвезти себя куда угодно. Он не протестовал, не проявлял никакого любопытства к тому, что его окружало, и казался погруженным в сон наяву, из которого ничто не могло его вывести. Санди не выпускала из рук ладошки мальчика, хотя в этом не было необходимости: он демонстрировал по отношению к ней полное безразличие, чего, увы, она не могла сказать о себе. Она поступала так из чистого эгоизма, чтобы ощущать близость Робина и тешить себя иллюзиями, будто имеет на него права, права матери. Санди приходила в ужас от своей привязанности, которая ставила под удар неписаный закон, по которому врач не должен иметь личных отношений с пациентом. Весь день Санди твердила эту формулу, пытаясь сохранять профессиональную дистанцию, но тщетно: она испытывала болезненное и слишком очевидное удовольствие от того, что держала в руке пальчики ребенка. Все время полета Санди постоянно слегка поворачивала голову, чтобы полюбоваться чистыми линиями его профиля. Позволительно ли быть таким красивым? Не только Санди, но и другие пассажирки вместе со стюардессой сразу оказались во власти очарования этого до странности молчаливого мальчугана, отчего она испытывала неуместную в ее положении гордость. Нечто подобное Санди ощущала, когда появлялась в каком-нибудь людном месте – на вечеринке или официальном приеме – под руку с привлекательным мужчиной.

    У трапа самолета их уже поджидала машина «скорой помощи». Робин с прежней безучастностью и покорностью делал все, что ему говорили, и даже не казался подавленным.

    Вопреки ожиданиям Санди психиатрическая больница в Баунти-Прайор не произвела на нее тягостного впечатления. За оградой взору открывался на редкость ухоженный парк с аккуратно подстриженными газонами. На зеленых лужайках можно было видеть одетых в пижамы и халаты больных, застывших в какой-нибудь малоудобной позе или предававшихся своим таинственным и непонятным для окружающих занятиям. Все это Санди было не в новинку, однако ее приятно удивила чистота и опрятность заведения, ведь многие психиатрические службы из-за нехватки средств со временем становились похожими на приюты для содержания лунатиков, распространенные в XIX веке.

    В присутствии медицинской сестры, оформлявшей прибытие Робина, Санди, чтобы не выдать себя, приложила максимум усилий, демонстрируя чисто профессиональное безразличие. Подписав нужные документы, она направилась в кабинет главврача – рыжего толстяка с большой лысиной.

    «Ему неприятно мое появление, – сразу решила она, усаживаясь в кресло, на которое ей указали. – Во мне он видит прежде всего сыщика, который может критически взглянуть и на его деятельность. Он наверняка противник любых форм сотрудничества с полицией».

    Первое впечатление ее не обмануло, а только усилилось в ходе встречи. Кевин Атазаров – так звали главврача – проявил сдержанность, граничившую с неприязнью, в отношении задачи, которую ставила перед собой Санди.

    – Декстер у нас уже четыре года, – сообщил он, поморщившись. – Персонал отзывается о нем хорошо, он аккуратен, чистоплотен, вежлив, никогда ни с кем не скандалит и даже старается оказывать медсестрам мелкие услуги. Конечно, подросток замкнут в собственном мире, но он спокоен и не представляет опасности. Мы сделали все возможное, чтобы излечить его от той душевной травмы, которую он получил вместе с нежеланной свободой, но ничего не вышло.

    – Я прочла в медицинской карте, что родители Декстера умерли, – заметила Санди.

    – Верно, – подтвердил Атазаров, не скрывая досады. – Семья не выдержала удара. Родители, как это часто бывает при похищениях, не переставали обвинять друг друга в случившемся. Отец спился и погиб в результате несчастного случая на стройке, а мать, оставшись в одиночестве, покончила жизнь самоубийством. Декстер о них ничего не помнит. Когда мальчика похитили в торговом центре, ему было всего полгода. Подобрав ребенка на улице, полиция не придала значения его рассказам, и он все глубже погружался в шизоидный бред. В психиатрической больнице Декстер никогда не проявлял агрессивности. Типичное поведение: навязчивые состояния, кодированный бред, страсть к головоломкам.

    – С признаками аутизма?

    – Нет, подросток легко вступает в общение, но я повторяю: у него есть свои маленькие мании. Дежурная медсестра введет вас в курс дела. Тенденция к членовредительству, например. Это нормально.

    – Декстер думает, что если родители его выгнали, то, следовательно, либо он их не достоин, либо совершил какой-нибудь дурной поступок, а значит, должен быть наказан… и, поскольку никто его не наказывает, он делает это сам.

    – Правильно. Однако его жизни ничто не угрожает. У нас есть куда более серьезные случаи. В первые дни, когда мальчик здесь появился, у него наблюдались симптомы периодического полиморфного психоза. Вы не хуже меня знаете эту цепочку: периодические перепады настроения без достаточной мотивации, маниакально-депрессивные состояния. Он не мог спать, говорил с невероятной скоростью, словно под действием амфетамина. Все дни и ночи Декстер проводил за игрой в кубики или детский конструктор «Лего», беспрестанно собирая и разбирая один и тот же маленький домик. Суточный объем выделяемой им мочи мог быть помещен в книгу рекордов. Депрессия порой сопровождалась мышечными спазмами и нарушением двигательной функции, застыванием в однообразных позах. Мы вывели Декстера из кризиса, но с наступлением полового созревания у него стали проявляться признаки шизофрении юношеского типа. Бред подростка к тому времени еще находился в зачаточном состоянии. Правда, вот уже три года, как он приобрел классическую форму рассуждательства на фоне ритуальных действий, бесконечных проверок. На сегодняшний день система полностью замкнута, вы в этом убедитесь при первом же контакте с Декстером.

    Санди выпрямилась в кресле и посмотрела в глаза Атазарову.

    – Вы ведь не одобряете моего вмешательства, правда? – спросила она.

    – Боюсь, это даст болезни новый импульс, – признался главврач. – Сейчас Декстер спокоен, состояние стабилизировалось. Ритуалы, которыми юноша себя окружил, придают гармонию его внутреннему миру. Он не агрессивен, не озлоблен. Я не хочу, чтобы вы расшевелили в нем старых демонов, которых больному теперь удается держать на поводке. Буду с вами до конца откровенен: Декстер не самая большая победа медицинской науки, но все-таки он на ногах и не стремится перерезать себе вены каждый раз, когда медсестра выпускает его из поля зрения на пять минут. По-моему, не так уж мало.

    «Он и пальцем не пошевелит, чтобы помочь, – подумала Санди. – При малейшей возможности будет вставлять мне палки в колеса».

    Санди никогда не питала особых иллюзий насчет помощи коллег. По опыту она знала, что психоаналитики часто уподобляют себя скрипачам-виртуозам, которые никогда не одалживают свой инструмент из боязни, что менее одаренный артист сломает или испортит его неловким движением смычка. Тем не менее она поблагодарила Атазарова за беседу и пошла в детский корпус навестить Робина. Ей не терпелось убедиться, что мальчика устроили в отдельной комнате, а не поместили в гнетущую атмосферу общей палаты. Старшая медицинская сестра, некая Роуз Сандерман, сквозь приторную вежливость которой упорно пробивалось раздражение, провела Санди по детскому отделению.

    – Не волнуйтесь, – со смешком произнесла Роуз в момент прощания, когда Санди уже стояла на пороге, – мы будем холить и лелеять ваше сокровище.

    Просто шутливое замечание, однако Сандра Ди Каччо пришла в смятение. Неужели у нее все написано на лице и она ежеминутно себя выдает? Когда влажная трава коснулась ее ног, Санди вздрогнула и огляделась по сторонам. Впервые в жизни Санди стало не по себе в больничной обстановке… Вдруг пришло на ум такое сравнение: она – безбилетная пассажирка и ее вот-вот разоблачат.

    «Я как сумасшедшая, собирающаяся сбежать, – думала Санди. – Сначала украла чью-то верхнюю одежду в раздевалке для медсестер, а сейчас направляюсь к выходу в одной ночной рубашке под чужим плащом».

    Образ беглянки неотступно преследовал ее до тех пор, пока больничная ограда не осталась позади.

    Безбилетница… Еду зайцем…

    Быстро сев в машину, которую она взяла напрокат, Санди дрожащей рукой повернула ключ зажигания, как преступница, готовая выскользнуть из-под носа у охраны. Она нисколько не удивилась бы, если сейчас из ближайшего корпуса выбежал бы человек в белом халате с криками: «Держите ее, она вот-вот смоется!»

    «Я слишком устала», – пришла к выводу Санди, встраиваясь в общий поток машин. Всем своим существом она ощущала мучительную пустоту, которая возникла в отсутствие Робина. Ей захотелось дотронуться до ладошки ребенка, провести пальцами по его волосам. Она понимала, что вряд ли Роуз Сандерман сумеет правильно за ним ухаживать.

    Аппетита у Санди не было, и она сразу направилась в мотель. Приняв душ, легла на кровать, предварительно осушив целый стакан виски. Бог знает почему ей пришло в голову сунуть в чемодан недопитую бутылку «Старой индюшки».

    Как только Санди закрывала глаза, перед мысленным взором сразу возникали мрачные картины разрытых захоронений. Трупов, к счастью, она не видела, но, однажды вернувшись в замок, чтобы получше осмотреть дом и представить жизнь в нем Робина, на зеленой лужайке заметила черные ямы, резкими пятнами выделявшиеся на нежной зелени травы. Санди поспешила отвернуться, но было поздно: зловещий образ успел запечатлеться на ее сетчатке. Неизгладимый образ.

    Сам замок был лишь жалкой декорацией. Только глаза ребенка могли не заметить всей несуразности грубо раскрашенного строения, где все было состряпано из суррогатных материалов и подчинено единственной цели: создать иллюзию реальности. Даже мрамор был просто нарисован, что до «величественных» статуй, то хватило бы просто хорошего удара молотка, чтобы их разрушить. Обыкновенный гипс, скрывающий под собой болванку из папье-маше… Всюду виднелись следы мебели и картин, которые хозяева, наверное, прихватили с собой. Какой-нибудь стол «под старину» или дорогой сервант явно предназначались для того, чтобы сделать обстановку максимально правдоподобной, придать ей «роскошный» вид.

    Тогда Санди вернулась, так и не обнаружив ничего, достойного внимания. Да и на что она надеялась? Агенты ФБР, конечно, все прочесали до нее мелкой гребенкой. Придя к себе, она достала диктофон и произнесла: «Обратить внимание на дома с индивидуальной архитектурой. У Биллингзли слабость к эксцентричным постройкам».

    Позднее Миковски сказал, что до сих пор не удалось выйти на след поставщиков, к услугам которых прибегали похитители. Искали сообщников преступников и среди дрессировщиков.

    – Возможно, Биллингзли связан с киноиндустрией или театральным миром, – предположила Санди. – Нельзя забывать, что замок когда-то принадлежал актеру немого кино. Что касается дрессировщиков, то их часто приглашают на съемки.

    Миковски быстро пробежал пальцем по верхней губе.

    – Это интересно, – одобрил он мысль Санди. – Не исключено, что у него даже собственная мастерская… или денежный интерес в кинобизнесе.

    – Вот откуда декорации, – продолжила психолог, – потому и старый барак был с такой легкостью превращен в сказочный дворец. Для отделки Биллингзли наверняка нанял иммигрантов, полностью от него зависевших, каких-нибудь устроителей ярмарочных представлений. В Мексике огромное количество небольших цирков.

    Но сколько бы гипотез они ни выдвигали, ничего определенного пока не вырисовывалось. Биллингзли как в воду канул, тщательно уничтожив все следы.


    Приняв душ, Санди постаралась одеться как можно незаметнее. Есть ей по-прежнему не хотелось. За время пребывания в Баунти-Прайор она ни разу ни с кем не встретилась, если не считать больничного персонала. С годами она научилась стоически переносить одиночество. Психологи, как, впрочем, и сыщики, сначала вызывают у людей повышенный интерес, но со временем вокруг них образуется пустота. Кому захочется каждый Божий день подставлять себя под рентгеновские лучи специалиста, подмечающего малейшие жесты, анализирующего вполне невинные высказывания? Разве приятно, когда с тебя срывают маску и со знанием дела истолковывают самые безобидные странности?

    «В твоем присутствии, – однажды признался Санди кто-то из ее дружков, – у меня создается впечатление, что я прохожу тест при приеме на работу».

    Находясь в отпуске, Санди всегда скрывала от окружающих свою профессию, называя себя специалистом по коммуникации, что, в сущности, могло относиться к любой должности – пресс-секретаря, консьержки, редактора анонимных писем…

    Едва взглянув на себя в зеркало и поправив рассеянным жестом прическу, Санди вышла на улицу. Вчера ей наконец пообещали, что утром на следующий день состоится ее встреча с Декстером Маллони. Для этого ей пришлось попортить немало крови.

    – Я и так завален работой, – не слишком любезно сказал главврач, когда Санди пожаловалась, что свидание все время откладывается. – В мои обязанности не входит выслушивание претензий со стороны федеральных агентов. Я лечу психически больных детей, а не занимаюсь полицейскими расследованиями.

    При входе на территорию парка Санди предъявила временный пропуск, и охранник уже в который раз принялся внимательно его изучать, словно она проходила через ворота впервые. Да и в самой лечебнице все давали понять Санди, что ее присутствие нежелательно. Больные, интуитивно чувствуя неприязненное отношение к ней со стороны медицинского персонала, иногда бросали в нее камешки и корчили рожи. Сначала она решила зайти к Робину в его крошечную отдельную палату. Ребенок упорно отказывался от еды, и ему начали вводить раствор глюкозы.

    – Ночью он несколько раз обмочился, – раздался кислый голос Роуз Сандерман у нее за спиной. – Мне кажется, дела у малыша идут неважно.

    Санди наклонилась над постелью Робина. Она умирала от желания погладить его по щеке. Бледный, исхудавший, с темными кругами под глазами, мальчик был безучастен ко всему, и казалось, ничто не способно вывести его из этого состояния.

    – Сегодня я встречаюсь с Декстером, – напомнила Санди, выпрямляясь. – Покажите, где я могу его найти.

    Ей не понравился испытующий взгляд медсестры, который та на нее устремила. Перед Санди словно высветилась бегущая строка, в которой утверждалось: Да ты, милочка, кажется, прочно сидишь на крючке … И вновь она ощутила себя кем-то другим. Наркоманкой, которую застигли в туалете дансинга со шприцем в руке.

    Роуз Сандерман отвела Санди в сад. В конце аллеи на скамейке сидел долговязый узкоплечий паренек с картонной коробкой на коленях.

    – Это он, – шепнула Роуз. – Будьте осторожны… Не испортите нам его.

    У Санди по спине пробежал холодок. В дрогнувшем голосе медсестры ей почудилось нечто странное, какая-то слабинка, и неожиданно Санди почувствовала себя менее одинокой.

    – Мальчик совсем не злой, – вновь заговорила Роуз, – он не боится незнакомых людей и любит поговорить. Идемте, я вас представлю.

    Они приблизились к юноше. Декстеру Маллони исполнилось восемнадцать. Как ни странно, он казался одновременно и старше и моложе своих лет. Санди, впрочем, это не удивило. В поведении многих душевнобольных, ставших жертвами преждевременной старости, часто сохраняются детские привычки. Юноша был очень худ. Из рукавов поношенной рубашки торчали тонкие запястья невероятной длины, переходившие в узкие костлявые ладони. Его лицу подошло бы определение «лунообразное», будь оно менее продолговатым. Однако главной отличительной чертой внешности Декстера было почти полное отсутствие красок: волосы, глаза, губы – все бесцветное. Невольно вспоминались старые тряпичные куклы, вылинявшие от частых стирок. Сходство с марионеткой дополняла способность Декстера сгибать тело так, словно оно было лишено скелета. Паренек сильно сутулился, и создавалось впечатление, что тяжелая голова гнет его к земле и он вот-вот опрокинется.

    – Декс, – осторожно произнесла Роуз Сандерман, – познакомься, это Санди. Она добрая. Ей хочется с кем-нибудь поболтать.

    – Она благородного происхождения? – осведомился юноша, даже не повернувшись в сторону женщин. – Наверное, явилась с прошением? Сегодня я не принимаю. До золотушных тоже больше не дотрагиваюсь. Что же касается должностей при дворе, то скажите, что все они распределены.

    Юноша цедил слова с таким жеманством и высокомерием, что только его болезненная хрупкость, которая не могла не вызывать жалости, позволяла окружающим без негодования выносить этот спектакль.

    «Боже! – содрогнулась Санди. – Как он похож на Робина. Декстер – бывший Робин, Робин, изуродованный отрочеством. Цыпленок, ставший петушком».

    Отвращение и огромная печаль охватили Санди, словно перед ней было бесценное полотно великого мастера, безнадежно испорченное вандалами. На лице Декстера еще оставались следы детской прелести, но она уже отступала перед неумолимым напором юношеских гормонов. Итак, Санди видела перед собой то, во что должен превратиться Робин через десять лет. От сильного волнения у нее задрожал подбородок, но она сразу взяла себя в руки, потому что Роуз Сандерман не спускала с нее глаз. «Знает, – думала Санди, – конечно, знает, о чем я сейчас думаю. Должно быть, она испытывала то же самое, когда со временем Декстер стал терять свое очарование».

    Нужно было что-то делать. Санди опустилась на скамейку рядом с юношей. Он сидел неподвижно, по-прежнему не отрывая застывшего взгляда от линии горизонта и обхватив руками крышку картонной коробки. После секундного колебания Роуз Сандерман наконец удалилась.

    – Мне известно, что вы – король в изгнании, – тихо сказала Санди. – Один мой знакомый ребенок оказался в таком же положении, поэтому я прекрасно понимаю ваши чувства.

    От неожиданности Декстер Маллони моргнул. У него были очень тонкие уши, на солнце казавшиеся прозрачными, и длинные, густые, чисто женские ресницы. Щеки, лишенные растительности, делали юношу совсем бесполым. И если отдельные части лица – рот, скулы – были просто восхитительны, то другие, развившиеся сверх меры, безжалостно разрушали гармонию. Но хуже всего была улыбка, отвратительная кривая ухмылка, одновременно жалкая и вызывающая, окончательно портившая физиономию. Каждые полминуты его лицо менялось, в зависимости от мимики становясь то привлекательным, то уродливым, и эта странная метаморфоза пугала, вызывала тревожное чувство.

    – Вы новая пансионерка? – спросил юноша. – Прежде я не встречал вас в парке. Но возможно, вас не выпускали из палаты. Если вы буйная, лучше уйдите, я хочу, чтобы меня все оставили в покое. Мне нужно думать о делах королевства.

    – Что вы, я мирный человек, – пролепетала Санди. – Вам нечего бояться. Где находится ваше королевство?

    – Там. – Юноша показал глазами на картонную коробку. – Я вынужден всегда носить его с собой, чтобы им не завладели враги.

    – Мне хотелось бы взглянуть… – осмелела Санди.

    – Только не здесь! – отрезал Декстер, испуганно вздрогнув. – Слишком ветрено.

    Он медленно повернулся к собеседнице и, прищурившись, посмотрел ей в глаза.

    – Вы не врач, – вдруг сказал юноша, – вы сумасшедшая, я сразу это понял. Вернее, начинаете сходить с ума… Вы еще не догадываетесь, но больше ничего от вас не зависит. Вопрос времени. Я не ошибаюсь в таких вещах.

    Санди изо всех сил стиснула челюсти; ей было трудно выдерживать этот взгляд, мысли путались в голове.

    – Да, – повторил Декстер Маллони. – Вы становитесь безумной, поэтому пришли сюда. Захотели посетить место, которое скоро станет вашей новой резиденцией. Не обижайтесь… Я уверен, что и Роуз того же мнения. Мой вам совет: не сопротивляйтесь, смиритесь со своим состоянием, и тогда не придется тратить время впустую. Если останетесь у нас, я вам покажу отличные местечки в парке, где можно спокойно погреться на солнышке.


    Они провели вместе целый час, но Санди больше ничего не удалось добиться от юноши. Решив, что на первый раз хватит, она с облегчением отказалась от дальнейшей борьбы. Напрасно Санди полагалась на свое умение обращаться с психически больными людьми: проницательные глаза Декстера вывели ее из равновесия. «Он меня раскусил, – думала Санди, направляясь к выходу. – Увидел кое-что, не укладывающееся в рамки профессионального интереса. Маленький мерзавец!»

    Осознав, что стала полностью прозрачной для глаз других людей, Санди впервые по-настоящему испугалась.

    22

    На следующий день в тот же час Санди вновь оказалась в парке и затем приходила туда все последующие дни. Пытаясь придать своим посещениям какой-то смысл, она начала составлять список симптомов, которые проявлялись в поведении Декстера. Под первым номером в нем значились однообразные движения, повторяющиеся в четкой последовательности, обычно характерные для острой фазы болезни. Руки юноши, лежавшие на крышке картонной коробки, жили собственной жизнью, действуя в неизменной манере и исполняя довольно сложный ритуал: три постукивания параллельно расположенными большими пальцами, подъем указательного пальца левой руки, постукивание двумя мизинцами шесть раз, то же с указательным пальцем левой руки… Даже разговаривая, Декс выдерживал заданную очередность движений, ни разу не допустив ошибки! Вся жизнь юноши теперь подчинялась болезненному ритму, превращавшему его в робота. Сандра смогла в этом убедиться, поскольку долго наблюдала за своим подопечным издали, с момента его выхода из корпуса, стараясь по возможности хронометрировать его движения. Она пришла к выводу, что Декстер подсчитывал шаги во время передвижения и никогда не изменял маршрут прогулки. Однажды, случайно уменьшив ширину шага, юноша «исчерпал» положенное количество шагов, не дойдя до скамейки, на которой обычно сидел. Остановившись от нее метрах в двух, Декстер так и не сумел сделать два дополнительных движения, чтобы достигнуть цели, и застыл как столб. Во власти все возраставшей тревоги, он в недоумении уставился на скамейку и не знал, что предпринять. Окажись скамейка на другом краю пропасти, вряд ли Декс счел бы ее более недосягаемой, чем теперь. Неспособность дойти до места назначения без нарушения «священного ритуала», пленником которого он был, заставила Декстера развернуться и проделать обратный путь до своей палаты, после чего была предпринята вторая попытка. Правда, Сандре еще не приходилось видеть больного во время приступов необъяснимого гнева, которые являются классическим симптомом болезни и возникают без какой-либо провокации со стороны. Что-то ее настораживало в поведении юноши, возможно, слишком логичное построение его бреда, который в полном смысле отвечал понятию «систематизированный». У подростков и молодых людей бред чаще всего бессвязный, не организован в стройную систему, не подчинен глобальному видению мира. Декс же производил впечатление на редкость сознательного сумасшедшего, прилежного чиновника на службе безумия. Не симулянт ли он? Но выводы было делать рано.

    С некоторых пор юноша общался с Санди гораздо свободнее, без прежнего недоверия. Во время второго визита он попросил ее в следующий раз захватить с собой ножницы и несколько журналов с картинками. Она раздобыла пластмассовые ножницы с закругленными концами для младших школьников, которыми невозможно пораниться или нанести увечье другим, и, вооружившись этим нехитрым инструментом, они все послеобеденные часы провели за просмотром различных иллюстрированных изданий. Декса интересовали прежде всего фотографии и реклама. После долгого изучения того или иного персонажа, юноша вырезал его по контуру из бумаги и, слегка приподняв крышку коробки, просовывал внутрь.

    – Мои подданные, – объяснил он, когда Санди осторожно выразила свое любопытство. – Люди, которыми я управляю. Они живут в коробке. Не очень-то приятно находиться в постоянном мраке, ведь там они беспорядочно навалены друг на друга. Подданные недовольны, ночами слышно, как они стонут. Нередко направляют мне письма протеста.

    – Почему вы их не выпустите? – поинтересовалась психолог.

    – Слишком ветрено, – с сожалением проговорил Декстер. – Нужно тихое место. Да и в зале для игр невозможно – сумасшедшие не дадут. Если так и дальше пойдет, мой народ ослепнет: нельзя же вечно пребывать в потемках. Подданные гневаются на меня, а ведь когда-то я был ими любим. Так можно и революции дождаться.

    Желая разузнать побольше о загадочном королевстве, Санди попросила Роуз Сандерман предоставить в ее распоряжение отдельную комнату.

    – Ох, – вздохнула медсестра, – Декстер показал вам ящик Пандоры! Будьте начеку: когда он его открывает, то приходит в большое возбуждение, а после всю ночь не смыкает глаз.

    Как только они остались наедине, юноша занервничал. Сначала он захотел убедиться, что нет сквозняков, для чего долго ползал по полу, потом проверил, достаточно ли чиста поверхность стола и нет ли на ней следов жира. Приняв все необходимые меры предосторожности, Декстер наконец согласился открыть крышку коробки. Достав из нее сложенный лист бумаги, он медленно его развернул. По периметру того, что Санди вначале приняла за скатерть, красным карандашом была проведена пунктирная линия. В центре красовались два слова, затейливо выписанные старинными буквами: Южная Умбрия.

    – Вот мое государство, – начал объяснять юноша. – Оно совсем ослабло, оттого что слишком долго пролежало в сложенном виде и стало заминаться на сгибах. Это очень меня беспокоит.

    Затем Декстер принялся раскладывать на бумажных просторах своего королевства вырезанные из журналов фигурки, отводя каждой особое место в строгом соответствии с таинственной, одному ему ведомой «табелью о рангах». Постепенно вся территория Южной Умбрии покрылась расположенными в несколько слоев «подданными», поверх которых с не меньшей тщательностью были распределены изображения домов, деревьев и машин. Таким образом, создавалось «чешуйчатое покрытие» невероятной сложности, причем ни одна картинка не была положена произвольно, а если какой-либо персонаж, принадлежавший к первому слою, случайно оказывался забытым, то все переделывалось заново. Это напоминало головоломку, подчиненную «священным законам», обычно приобретающим для больных шизофренией сверхценный смысл. Вскоре Санди поняла, что каждая вырезанная из бумаги фигурка имела собственную историю, которую Декстер мог рассказать или тут же выдумать в деталях и без малейшей запинки.

    Если кто-нибудь из «подданных» казался юноше слишком истрепанным, он объявлял его умершим и немедленно приступал к похоронам: просовывал в чистый конверт и опускал на дно коробки.

    – Там у меня кладбище, – говорил он, выводя черным карандашом на конверте имя покойного.

    Санди не смела пошевельнуться из боязни вызвать дуновение, которое могло потревожить маленький народец Декстера Маллони.

    – Сначала я частенько их доставал, – сокрушенно прошептал паренек. – Они вволю могли позагорать на солнышке. Но кое-кто очень хотел украсть мою коробку, так что пришлось от этого отказаться. Теперь, вынужденный подолгу оставлять моих подданных без света, я превратился в никудышного монарха. Да и само королевство разваливается… взгляните на складки. Они становятся все более заметными. Недалек день, когда Южная Умбрия распадется на четыре части, и тогда разразится гражданская война. Многие погибнут, и мне не хватит конвертов, чтобы всех предать земле.

    Юноша постоянно что-то подправлял или менял местами в своей головоломке, каждый раз отходя подальше, чтобы оценить общее впечатление, и шепотом разговаривал с кем-нибудь из «подданных» на языке собственного изобретения.

    «Фобия разрушения, страх перед распадением мира на части, бесконечные попытки подстраховаться, навязчивые состояния», – перечисляла Санди в уме симптомы, которые ей удалось выявить в поведении Декстера, подводя итог своим наблюдениям. Иногда фантазм юноши казался ей чересчур логичным, имеющим слишком четкое построение, хотя подобные явления и были распространены среди так называемых артистичных натур. Разве коллаж-техника, используемая некоторыми художниками, не уходит корнями в тот же недуг?

    «Если выставить Южную Умбрию в витрине какой-нибудь известной галереи, наверняка отыщется чудак, желающий ее приобрести за двадцать тысяч долларов!»

    Санди все время казалось, что юноша следит за ней, пытаясь угадать ее настроение.

    – Не могли бы вы оказать мне одну услугу? – вдруг тихо попросил он. – Разумеется, я не вправе вас принуждать, но если вы согласитесь, я сделаю вас почетной гражданкой Южной Умбрии. Дадите мне свою фотографию, я вас вырежу и положу в коробку.

    – Но чем я могу вам помочь? – спросила Санди, стараясь скрыть охватившую ее тревогу.

    – Вы возьмете с собой мою страну и прогладите ее теплым утюгом. Потом заклеите скотчем места сгибов, чтобы они окончательно не порвались. Для меня и моего народа это очень важно. Здесь мне не разрешают входить в бельевую, а медсестрам я не доверяю. Скажите, возможно ли выполнить мою просьбу?

    – Я все сделаю сегодня вечером, – растерянно пробормотала Санди, – а завтра верну вашу страну выглаженной и окрепшей.

    Ей было не смешно, когда она произносила эти слова.

    Пришло время освободить палату, любезно предоставленную им Роуз Сандерман. Перед расставанием Санди получила из рук Декстера аккуратно сложенную Южную Умбрию и убрала ее в сумочку. Она невольно задала себе вопрос: что подумал бы обо всем этом доктор Атазаров? По выражению лица Декстера нетрудно было догадаться, что он очень волнуется, перепоручая ей свои владения.

    «Он оказывает мне огромное доверие, – сказала себе Санди. – Но почему именно мне, ведь он здесь провел уже столько времени? Куда естественнее для него было бы обратиться к Роуз».

    И снова, покидая территорию больницы, Санди ожидала, что за спиной вот-вот раздастся свисток, который положит конец ее экспериментам.

    Вернувшись в мотель, она тут же прошла в помещение для глажения белья и осторожно провела утюгом по листу бумаги, моля Бога, чтобы никто не застал ее за этим занятием. Придя в комнату, она долго смотрела на коричневатую Южную Умбрию, которую глубокие бороздки на сгибах делили на четыре приблизительно равные части. Резкий телефонный звонок вывел Сандру из оцепенения.

    – Ну как? – раздался голос специального агента Ми-ковски. – Дело продвигается?

    – Пробую расположить его к себе, – ответила Санди. – По-моему, я на верном пути. Кажется, Декстер серьезно болен.

    – Кажется? У тебя есть сомнения?

    – Не знаю. Но интуиция мне подсказывает, что здесь не все просто. В его мании все выглядит уж слишком продуманным. В таком возрасте психозы еще не могут быть до такой степени логичными. Обычно это проявляется позже, в период зрелости.

    – Симулирует? Но какой смысл?

    – Погоди… Не увлекайся… Пока это только предположение. Уж слишком быстро между нами возник контакт, и я не исключаю, что он хочет меня как-то использовать. Шизофреники всегда очень подозрительны.

    – Но чего он может от тебя ждать?

    – Не имею понятия. Мне нужно еще немного времени.

    Когда Миковски поинтересовался у Санди, что она делает в данный момент, у нее возник огромный соблазн сказать правду: «Я выгладила Южную Умбрию, поставив утюг на отметку шерсть, а теперь укрепляю ее с помощью клейкой ленты, чтобы не допустить гражданской войны». Однако Санди благоразумно промолчала, не желая, чтобы шеф велел ей завтра с первым же рейсом возвращаться назад.


    – А у нас неприятности! – бросила ей в лицо Роуз Сандерман, как только Санди на следующее утро появилась в детском отделении. – Уверена, что это результат вашего вчерашнего визита. Ведь я предупреждала, что мальчика легко вывести из равновесия. Он уже давно этого не делал. Мой долг поставить в известность доктора Атазарова. Я не уверена, что ваше присутствие благотворно влияет на больного…

    – Что произошло? – прервала ее Санди.

    – Декс… поранился, – ответила медсестра, потупившись. – Ах, как досадно! Подумать только, вот уже три года, как он оставил эту практику.

    – Поранился? Серьезно?

    – Нет, срезал кусочек кожи у себя с живота, как обычно.

    – Откуда у него нож?

    Роуз пожала плечами.

    – Послушайте, – с раздражением сказала она, – вы прекрасно знаете, что им ничего не стоит раздобыть его, если они очень захотят. Декс изготовил что-то вроде скальпеля из консервной банки, заточив его о стену. Невозможно следить за каждым больным двадцать четыре часа в сутки или всех обыскивать трижды в день, ведь здесь не тюрьма – мы стремимся лечить людей, не подвергая их унижениям. Впрочем, возможно, у вас в ФБР в ходу совсем другие методы.

    На эту колкость Сандра решила не отвечать. В больнице у нее не было никаких прав. Продолжай она настаивать на своем, Атазаров мог поднять шумиху в прессе, на телевидении, громко возвещая о давлении со стороны полиции. Санди сделала вид, что по-настоящему встревожена здоровьем юноши. Теперь она начала понимать, что на каком-то этапе между Роуз и Декстером завязались отношения, подобные тем, что установились между ней самой и Робином.

    – Я не предполагала, что у Декстера склонность к членовредительству, – с сожалением произнесла Санди. – Атазаров мне ничего не говорил.

    Роуз отвернулась, явно смущенная.

    – Увы, – вздохнула она. – Одно время он к этому пристрастился. Рисовал шариковой ручкой у себя на животе или груди, а затем вырезал лоскуток кожи с помощью любого острого инструмента, который попадался ему под руку. И требовал, чтобы лоскутки опускали в пузырьки с формалином.

    – Вы сказали «рисовал», что именно?

    Медсестра удивленно вскинула брови.

    – Так, ничего особенного, – промолвила она. – Просто фигурки геометрической формы с двумя острыми концами… наподобие части сборной головоломки.

    У Санди сразу возникло подозрение… какая-то неясная мысль, пока лишь предположение…

    – Вы их сохранили? – прошептала она. – Ну, эти… пузырьки? Они не пропали?

    Роуз задрожала, застигнутая врасплох. Она оглянулась, желая убедиться, что коридор по-прежнему пуст.

    – Да, – неохотно призналась она. – Но не говорите об этом доктору Атазарову. Я сберегла их для Декстера, чтобы его успокоить. Если бы их выбросили, состояние мальчика могло ухудшиться. Еще совсем недавно он требовал, чтобы я ему их демонстрировала раз в неделю, и он пересчитывал пузырьки. К счастью, потом Декстер про них забыл.

    – А мне вы можете показать? Только показать?

    – Не сейчас, – попросила Роуз. – Сегодня я на дежурстве. Когда-нибудь в другой день. Правда, вы будете разочарованы – в них нет ничего интересного. Обычные лоскутки кожи, плавающие в формалине. Диссертацию на этом не защитишь.

    Санди решила не упорствовать. По большому счету медсестра была совершенно права. Фрагменты эпидермиса – еще один дополнительный симптом фобии разрушения, жертвой которой стал Декстер. Прежде чем перейти к иллюстрированным журналам, юноша резал собственную кожу. Не пробовал ли он изготавливать из нее человечков, чтобы снабдить Южную Умбрию существами более живыми в его глазах, чем изображения звезд, напечатанные на серой газетной бумаге? Гипотеза заслуживала рассмотрения.

    «Бог, – подумала Санди. – Бог, сотворяющий из собственной плоти себе подобных для того, чтобы заселить созданный им мир…»

    Старшая медсестра проводила Санди в палату юноши. Тот явно ждал ее визита, сидя на краешке кровати. Руки Декстера лежали на крышке картонной коробки. Как только Роуз вышла, Санди извлекла из сумки Южную Умбрию, тщательно проглаженную и укрепленную на сгибах.

    – Спасибо, – произнес Декс дрожащим от волнения голосом. – Примите горячую благодарность моего народа – вы вернули нам достоинство! Отныне мы будем жить в обновленной стране. Я сделаю вас герцогиней Белого лебедя. Церемония посвящения состоится немедленно, на скамейке возле газона.

    Уложив лист бумаги в коробку, юноша вышел из палаты, стараясь держаться подчеркнуто прямо, с достоинством, как и подобает лицу королевской крови.

    На этом этаже, где лежали дети с безопасными для окружающих психическими расстройствами, царило относительное спокойствие. Санди заметила среди них ребенка, страдающего извращенным аппетитом – неврозом, заставлявшим беднягу есть самые невероятные вещи: бумагу, тряпки, землю, мелкие камешки, и другого больного, одержимого болезненной жаждой, который поглощал воду в устрашающих количествах. «Буйные» аутисты находились этажом ниже. Их легко было распознать по симптому, который на профессиональном жаргоне назывался «синдром горячей игрушки». Действительно, едва коснувшись пальцами какого-нибудь предмета, они тут же их отдергивали, словно схватились за обжигающую головешку. Такова была характерная особенность этого недуга, до сих пор оставшегося малоизученным.

    Оказавшись в парке, Декстер вновь принялся за свои бредовые рассуждения о судьбе Южной Умбрии. Он прилежно подсчитывал количество шагов, не переставая разговаривать, словно его мозг обладал способностью раздваиваться, выполняя одновременно две различные задачи. Правда, дойдя до скамейки, юноша забыл о заранее объявленной церемонии присвоения Санди титула герцогини.

    – Вы благородный человек, – провозгласил он, – и заслуживаете доверия. Вот почему я решил дать вам возможность воспользоваться результатами моих научных исследований. Надеюсь, вы-то понимаете, что я не сумасшедший? В больнице я остаюсь по собственной воле, чтобы иметь надежную защиту от врагов. Никому не придет в голову искать меня в таком месте. Военная хитрость, ширма. Персонал, впрочем, в курсе дела, даже доктор Атазаров. Где, как не в стенах лечебницы, я мог бы спокойно работать над моим препаратом, не опасаясь, что враги завладеют моей тайной? На самом деле больница построена специально, чтобы спрятать меня от посторонних глаз. Когда я уйду, ее немедленно закроют.

    – Вы собираетесь уйти? Когда?

    – Как только завершу исследования. Я работаю над потрясающим проектом. Передающееся универсальное знание. Хотите понять, в чем его суть? Это изумительно, невероятно и в то же время чрезвычайно просто. Речь идет о превращении приобретенного во врожденное, улавливаете?

    – Кажется, да.

    – Я заканчиваю создание эликсира, с помощью которого все, что человек узнает за свою жизнь, будет передаваться генетическим путем. Так, сперма хирурга станет носителем навыков, которые он с огромным трудом приобрел за время учебы и профессиональной практики. Это семя даст жизнь ребенку, который сразу, как только выйдет из чрева матери, будет обладать записанными в полушариях его мозга знаниями отца. Младенец-хирург! Вы чувствуете, какие открываются перспективы! Ни к чему посещать университеты… По желанию можно производить на свет младенцев-летчиков, инженеров-электронщиков. Знания, которые раньше гарантировались дипломами, отныне будут включены в генетический код.

    – С какой целью создавалась новая технология? – спросила Санди.

    – Освоение космоса, разумеется. Можно будет засылать на другой конец галактики женщин, беременных детьми, которые, едва появившись на свет, поднесут на блюдечке космическим поселенцам все новейшие достижения научной мысли, необходимые для решения возникших у них проблем.

    – Очень любопытно.

    Сандра понимала, что вступает на скользкий путь. Ей совсем не хотелось подыгрывать Декстеру, но покажи она, что расходится с ним во взглядах на «эликсир», и никакого контакта установить не удастся.

    – Передающееся универсальное знание… – повторила она, удерживаясь от комментариев.

    – Именно так, – подхватил Декстер, в поведении которого стали проявляться признаки беспокойства. – Но возможности эликсира больше, чем вы способны вообразить. Речь идет не только о профессиональных знаниях, препарат будет передавать и память родителей – все, что находилось в их голове до момента зачатия. Дети, рожденные от таких браков, получат великолепное, ни с чем не сравнимое наследство. Воспоминания детства или юности матери и отца внедрятся в мозг ребенка, и он сможет иметь к ним свободный доступ. Как если бы… родители поселились в голове ребенка. Они всегда будут с ним, даже находясь на расстоянии. Останутся в его черепной коробке, словно в шкатулке. Очень важно, если вещь лежит там, где положили, откуда ее всегда можно достать, где она никогда не потеряется. Просто открываешь крышку, и вот она, пожалуйста!

    Темп его речи становился все быстрее, на лбу выступили капли пота. «Сейчас у него начнется нервный припадок», – машинально поставила диагноз Санди. Как только Декстер коснулся вопроса родительской памяти, она почувствовала приближение опасности. Санди понимала, к чему он клонит. Если семья «внедрялась» в мозг ребенка, значит, ему больше не угрожало одиночество. Отец и мать отныне составляли единое целое с его плотью. Санди положила ладонь на правую руку юноши. Он вздрогнул, будто на него брызнули ледяной водой.

    – Ничего нельзя будет потерять, – произнес он совсем тихо. – Полная гарантия. Прекрасная защита для детей, которыми не занимаются родители… которых выкинули на улицу, чтобы они выпутывались, как умеют… С моим препаратом родители навсегда останутся с детьми, поселятся в уголке их мозга, и дети смогут воспользоваться их жизненным опытом… Если они были, например, хирургами или летчиками-истребителями, то дети смогут сразу работать, не тратя времени на учебу. Вас просто приводят в операционную, и руки начинают двигаться сами по себе, отлично зная, что они должны отрезать или зашить. Не придется думать, сосредотачиваться на том, что делаешь, все будет происходить практически вне вашего сознания.

    – Потрясающе, – поддержала Санди. – Это по-настоящему революционное открытие.

    Декстер повернулся. Впервые с момента их знакомства он посмотрел на Санди в упор, и у нее внутри все похолодело от безжизненной, выцветшей голубизны его глаз.

    – Пойдемте, – наконец решился он. – Покажу вам свою лабораторию.

    Поднявшись со скамейки, Декстер повел Санди к домику садовника, где хранилась ручная тележка и прочий инвентарь. Там Декстер показал на старые бутылки и баночки из-под йогурта, содержимое которых невозможно было рассмотреть. Юноша объяснил, что лаборатория специально замаскирована под обычный сарай, чтобы сбить с толку врагов, однако речь идет об исключительно эффективном препарате на базе самых последних достижений современной науки.


    Оставшись в одиночестве, Санди оказалась во власти противоречивого чувства – глубокой печали, к которой примешивалось раздражение. Печаль вызывало осознание подлинной глубины эмоционального расстройства, в котором в одиночку барахтался несчастный юноша, раздражение же было направлено на себя, поскольку Санди находилась в больнице совсем не для того, чтобы его лечить… У нее все больше складывалось впечатление, что избранный ею путь ведет в никуда.

    – Если только Декс не играет, чтобы сбить меня с толку, – тихо произнесла Санди, разворачивая машину в сторону мотеля.

    Она дала себе твердое обещание, что завтра во что бы то ни стало устроит ему встречу с Робином.


    Ожидания Санди не оправдались. Когда она начала рассказывать Декстеру историю Робина, принца в изгнании, брошенного «родителями», тот насторожился. Он отвернулся и смотрел через плечо, как испуганное животное, которое стремится избежать реальной опасности, устраняя ее из поля зрения.

    – Мальчик находится здесь, в больнице, – настаивала Санди. – Мне хочется, чтобы вы встретились. Вы старше и могли бы дать ему верный совет, помочь пережить тяжелый период. У него нет вашего опыта.

    Декстер выпрямился. Ледяное выражение его лица не обещало ничего хорошего.

    – Вы безнадежно глупы, моя дорогая! – пронзительно выкрикнул он. – Я отлично знаю, что он сделает, если я с ним увижусь: попытается украсть мою коробку!

    Санди пришлось потратить все утро, уговаривая Декстера согласиться на свидание. Она ненавидела себя за то, что вынуждена дебютировать в роли соблазнительницы – вот уж совсем не ее стиль! Однако когда Санди удалось наконец затащить Декстера в палату Робина, случилось непредвиденное. Неожиданно Декстер принялся раскачиваться из стороны в сторону, его рот исказил безобразный нервный тик, и в такт этим ритмичным подергиваниям правой рукой он стал вырывать из бровей волоски. На кровать Робина он старался не смотреть.

    – Малыш оказался в вашем положении, поймите… – умоляла Санди, – но в отличие от вас он совсем беззащитен. Вы объяснили бы ему, как создать собственное королевство. Я найду для него коробку и журналы…

    – Хорошенькое дело! – усмехнулся Декстер, снова заковываясь в броню царственного величия. – Рано или поздно между нашими странами обязательно вспыхнет военный конфликт. В этом жалком приюте нет места для двух королей, и не просите! И потом… его коробка будет новее, чем моя, его страна окажется сильнее – не такой помятой и без складок. Я на это не могу пойти. Не лезьте не в свои дела, дорогая: есть вещи, которые вы не в состоянии осмыслить. Весьма опасное вмешательство: оно может привести к катастрофе!

    Обеспокоенная Санди решила отступить. Ну конечно же, ревность, она должна была это предвидеть. Юноша сразу заметил чувство, которое привязывало ее к ребенку, неподвижно лежавшему на кровати. Санди взяла Декстера за руку и вывела из палаты. Когда они проходили мимо старшей медсестры, та бросила в их сторону укоризненный взгляд.

    Несмотря на все усилия своей спутницы, Декстер выглядел обиженным и всячески демонстрировал свою холодность.

    «Какая промашка! – ругала себя Санди. – Но кто же мог подумать, что он так быстро ко мне привыкнет».

    Раздался звонок, созывающий «ходячих» больных на завтрак. Декстер встал со скамейки и отправился в столовую не попрощавшись. Сомнений не оставалось: Сандра Ди Каччо попала в немилость, и как долго это могло продолжаться, никто не знал.

    Очень недовольная собой, она прошла в детский корпус и отыскала в бельевой Роуз Сандерман. На этот раз она потребовала, чтобы Роуз показала ей пресловутые пузырьки, в которых хранились кусочки кожи, срезанные с тела Декстера. Медсестра попробовала увильнуть, но Санди вцепилась в нее мертвой хваткой. Наконец после сложного и вряд ли оправданного церемониала по принятию мер предосторожности Роуз согласилась приоткрыть дверь шкафа, запертого на замок, в котором выстроились штук двадцать небольших сосудов для взятия медицинских проб. В каждом в прозрачной жидкости плавал розоватый лоскуток, почти бесцветный из-за длительного пребывания в растворе формальдегида. Увидев их вблизи, Санди убедилась в правильности своей догадки, что речь шла о крошечных человеческих силуэтах. Это были самые настоящие гомункулусы, куколки, неловко вырезанные из живой ткани, на которых порой были заметны волоски или маленькие родинки.

    «Вот его народ, – подумала Санди. – Он изготавливает подданных из своего тела».

    Плоть от плоти … Родители часто так говорят о своих детях. «Это плоть от моей плоти…» Просто устоявшееся выражение, которое, однако, Декстер – потерянный ребенок, отвергнутое дитя – решил взять на вооружение в буквальном его смысле.

    – Не сообщайте об этом доктору Атазарову, – умоляюще прошептала Роуз Сандерман. – Я храню их только ради Декстера. Когда он начинает нервничать, я показываю ему пузырьки, и он сразу успокаивается. Поверьте, это помогает мальчику лучше любых лекарств.

    – Я ничего не скажу, – пообещала Санди. – Благодарю вас за то, что доверились мне. Декстеру я не причиню никакого зла. Знайте, что я сюда приехала ради Робина, только ради него.


    После разговора со старшей медсестрой Санди чувствовала себя взвинченной. Чтобы немного отвлечься и все хорошенько обдумать, она решила позавтракать в городе. Но не успела Сандра сделать заказ, как зазвонил ее мобильный телефон. Из трубки донесся голос Миковски.

    – Сумеешь сфотографировать царство твоего чокнутого подопечного? – спросил он. – Не исключено, что на его карте есть пометки, касающиеся местонахождения похитителей.

    – Это будет нелегко, – растерянно ответила Санди.

    – Попробуй, – настаивал ее собеседник. – Загрузим данные в компьютер – расположение фигурок и прочее. Возможно, удастся нащупать какую-нибудь закономерность.

    – Хорошо, – согласилась Санди.

    – Да, кстати, – сказал Миковски, – скоро к тебе наведается мамаша – Джудит Пакхей. Ей удалось вырваться из дома, и она настаивает на встрече с сыном. Я был вынужден дать ей твой телефон. Обращайся с ней осторожнее, не дай Бог, она вздумает рассказать телевизионщикам, что оставила нам нормального ребенка, а получила аутиста. Тогда всем не поздоровится. А особенно тебе…

    «Мерзавец, – подумала Санди, – всегда норовит выйти сухим из воды».

    Аппетит у нее окончательно пропал, и содержимое тарелки осталось почти нетронутым. Но Санди не столько пугали завуалированные угрозы Миковски, сколько огорчали собственные неверные шаги, сделанные сегодняшним утром.

    «Главное, – признавалась она себе, – что у тебя нет специальных знаний и опыта для выполнения задачи, которую ты на себя взвалила. Ты никогда не работала с настоящими больными, шизофрениками вроде Декстера Маллони. Твоя клиентура – представители высших кругов, одержимые сомнениями сорокалетних. У тебя ничего нет за душой, и доктор Атазаров это сразу понял. Медсестра Сандерман тоже. Ты – ничтожество. И утром вела себя как полное ничтожество».

    Однако ей следовало любой ценой вернуть расположение Декстера, иначе Робин будет все глубже погружаться в безумие. Немного помедлив, Санди решительно направилась в аптеку, где купила пачку лезвий и еще кое-какие предметы, предназначенные скорее для медицинской лаборатории, чем для домашней аптечки. Вернувшись в мотель, она закрыла дверь на ключ, занавесила окна, разделась и вошла в ванную комнату. Разложив на полочке возле раковины инструментарий, которым ей вскоре предстояло воспользоваться, и тщательно протерев его спиртом, Санди проглотила две таблетки сильнодействующего успокоительного. Закончив приготовления, она обработала средством для местной анестезии небольшой участок кожи на животе и встала в ванну.

    С помощью лезвия Санди принялась надрезать кожу повыше пупка так, чтобы получилось некое подобие плоской человеческой фигурки. Она еще не чувствовала боли, но уже вся взмокла от пота. Тело, превратившееся в дерево, не поддавалось. К счастью, операция не продлилась и пяти минут. Когда выступила кровь, Санди вдруг испугалась, что переусердствовала и ей придется обратиться в службу «скорой помощи».

    «Я окончательно свихнулась, – рассуждала она, пока пальцы с бритвой делали надрез. – Теперь я не смогу показаться в купальнике».

    Санди поспешила себя успокоить, повторяя, что пустяковой пластической операции будет достаточно, чтобы навсегда забыть о шраме. По пальцам текла кровь, и Санди больше не видела кожу. Ей казалось, что она делает себе харакири, крайне неловко и неумело. В висках стучало, нервы были на пределе. Чтобы покончить с этим как можно быстрее, она решительно отделила надрезанный по периметру кусочек кожи и опустила его в пузырек со спиртом, стоявший наготове возле раковины. Продезинфицировав рану, Санди наложила на нее стерильную повязку. Пальцы дрожали не столько от боли, сколько из-за осознания чудовищной абсурдности самой операции. «Договор, скрепленный кровью, – усмехнулась она. – Договор с дьяволом».

    Рана начинала болеть, от пупка исходила неприятная раздражающая пульсация. Санди вымыла руки, спустила воду в ванне и протерла липкое от пота лицо. Затем легла на кровать, чтобы немного прийти в себя.

    «Все будет хорошо, – повторяла она. – Нет никакой опасности. Так пораниться можно и во время дорожного происшествия, например, упав с мотоцикла на шоссе».

    Тут я слетаю с сиденья, и бац! Смотрю – на животе ободрана кожа…

    Внезапно у нее промелькнула мысль, от которой она пришла в ужас. Подумать только, ведь Декстер проделывал это множество раз в антисанитарных условиях, срезая кожу самодельным скальпелем из консервной банки…

    Приблизительно через час Санди переменила повязку. Кровь идти перестала, но рана напоминала начинавший гноиться след от укуса.

    – Я решилась на это ради Робина, – прошептала Санди. – Возможно, я никудышный психолог, но по крайней мере способна на жертву.

    Одевшись, она положила пузырек в сумочку. Настало время переходить в контратаку.

    Декстер сидел в парке на своем обычном месте. Санди медленно приблизилась к скамейке. По непривычному ощущению влаги на животе, она догадалась, что рана снова открылась. Остановившись перед юношей, Санди достала пузырек.

    – Декстер, – тихо произнесла она, – я хочу стать вашей подданной, гражданкой Южной Умбрии.

    Санди вложила ему в руку маленький сосуд, в котором плавал лоскуток кожи, потом приподняла свитер так, чтобы юноша увидел повязку. Декстер нахмурился, его лицо выражало недоверие.

    – Покажите рану! – потребовал он.

    Санди подчинилась, отодвинув марлю. Юноша подошел совсем близко, и Санди почувствовала на своей коже его дыхание. «Боже, – подумала она, – сделай так, чтобы Атазарову не пришла в голову дурацкая мысль прогуляться по парку».

    Декстер довольно кивнул.

    – Что ж, – сказал он, – просьба будет удовлетворена. Отныне можете считать себя гражданкой Южной Умбрии, а меня – вашим королем. Встаньте на колени, таковы правила.

    «Проклятие!» – чуть не вырвалось у Санди, но пришлось повиноваться.

    «Монарх» удовольствовался тем, что слегка коснулся затылка женщины, как бы давая ей свое благословение. Его лицо светилось торжеством.

    – Идите за мной, – важно проговорил юноша. – Я разрешу вам воспользоваться моим изобретением. Вы первая испытаете на себе действие передающегося универсального знания. Дети, которые у вас родятся, станут обладателями всего, что вам известно, и ваша память будет навечно запечатлена в их мозгу. Даже если вы умрете, они не останутся в одиночестве, потому что мать поселится у них внутри. Дети смогут бродить по вашим мыслям, словно по садовым аллеям, перебирать воспоминания и находить ответы на вопросы. Перелистывая альбом памяти, они обретут вашу плоть, станут вами. Они увидят то, что когда-то видели вы, почувствуют то, что когда-то чувствовали вы.

    Декстер поднялся со скамьи и пошел в сторону садового домика. Отступать было поздно, и Санди двинулась за ним. В тот момент, когда она переступала порог таинственной «лаборатории», в груди у нее что-то дрогнуло. Конечно, болезнь юноши, окруженная трогательным ореолом компенсаторных фантазмов, вызывала у Санди искреннее сочувствие, но в то же время она ему не доверяла. Как только они оказались наедине в закрытом помещении, Санди стало страшно.

    Достав с одной из полок бутылочку из-под содовой, Декстер протянул ее Санди.

    – Возьмите, – сказал он, – и выпейте до конца. Вы первая обретете бессмертие в памяти детей и ваших внуков, ибо воспоминания будут прибавляться с каждым новым поколением, и через столетие у ваших потомков в головах будет целый народ. Огромная толпа, нация. Единственная стоящая нация – их семья. В этой людской массе вы как бриллиант засверкаете особым блеском, потому что были первой, прародительницей. Не бойтесь, пейте.

    Сандра покорилась. Еще до того как поднести горлышко бутылки ко рту, она уже знала, что ей предстоит выпить сперму. В бутылке находилась сперма Декстера Маллони. Какой смысл он в это вкладывал? Символическая форма процесса оплодотворения? Завуалированный половой акт или…

    Или он просто решил над ней поиздеваться?

    Отказаться и вторично вызвать его гнев? Рисковать она не имела права. Тремя быстрыми глотками Санди осушила бутылочку, изо всех сил стараясь скрыть отвращение. Действительно он так наивен или, напротив, прекрасно знает, что делает? Ей, вероятно, удалось бы это определить по выражению его лица, но, как назло, в домике было темно. Мучительно борясь с собой, чтобы тут же не извергнуть выпитое на ботинки своего «короля», Санди подумала, что дорого бы сейчас дала за стакан виски.

    – Вот и отлично, – прошептал Декс. – Дело сделано. Пока вы ничего не чувствуете, но ваши дети будут этим пользоваться с момента рождения. Теперь вы должны с вниманием относиться к каждому своему поступку. Помните: потомки получат доступ к вашим воспоминаниям и смогут вас осудить. Все, что с вами происходит, начиная с этой минуты станет достоянием тех, кто родится от вашей плоти. Представьте, что ваши воспоминания записываются на вечный, не подвластный разрушению носитель. Они будут передаваться из одной головы в другую, и так бесконечно.

    Сандра его не слушала. У нее было единственное желание: поскорее забежать в туалет и хорошенько прополоскать рот. На языке до сих пор держался вкус спермы – вкус сырой, не очень свежей рыбы.

    – Пойдемте… – неожиданно произнес Декстер. – Я поговорю с ребенком, который лежит в комнате наверху.

    «Все-таки я своего добилась», – подумала Санди, с трудом сдерживаясь, чтобы не вытереть губы носовым платком.


    Санди нервничала. Ее по-прежнему тошнило, да и рана не переставала о себе напоминать. Покинув больницу, она первым делом доехала до винного магазина, купила бутылку виски «Джимми Бим» и, свернув в тихий переулок, сделала три больших глотка. Алкоголь сразу ударил в голову. Декстер не подвел Санди: он действительно пошел вместе с ней к Робину и, сидя у изголовья его кровати, долго рассказывал о Южной Умбрии. Робин никак на это не реагировал, но Санди знала, что чудес не бывает, и не пришла в отчаяние от апатии ребенка, воспринимая ее как должное.

    – Завтра мы все начнем сначала, – ободрил Декстер. – Мальчишка тоже может стать моим подданным. Для успешного внедрения передающегося универсального знания мне понадобятся испытуемые.

    Итак, контакт между подростками был наконец установлен.

    Надеясь справиться с тошнотой, Санди решила пообедать в кафе. По дороге она невольно спрашивала себя, что, интересно, мог подумать Миковски о ее стратегических планах? Внезапно Санди вспомнила, что совсем забыла выполнить приказ шефа – сфотографировать бумажное «королевство». Однако дела следствия ее больше не интересовали, главное – поскорее вывести Робина из небытия.

    «Досадно, – сказала она себе, – ведь он никогда не узнает, на что я ради него пошла, маленькая дрянь!»

    Санди разглядывала людей, сидевших за соседними столиками, и ее просто распирало от смеха. «Как, вы не знаете? – хотелось ей крикнуть. – Сегодня я выпила сперму сумасшедшего! Гениальный ход, не правда ли?»

    Пытаясь настроиться на серьезный лад, Санди стала размышлять о том, почему Декстер, зная, где находятся похитители, ни разу не попытался убежать из лечебницы, чтобы до них добраться. За юношей практически никто не следил, и он легко мог выйти за ограду, раздобыв предварительно какую-нибудь одежду.

    «Все не так просто, – рассуждала Санди. – Декстер слишком долго пробыл в больнице и боится свободы. Но главное – страх, что его вновь отвергнут. Юношу наверняка пугает мысль, что родители захлопнут перед ним дверь, даже если у него хватит смелости в нее постучать. Вот почему он ничего не предпринимает – не хочет новых разочарований. Даже имея шанс вернуться, Декстер предпочитает не рисковать. Он просто не сможет пережить этого дважды».

    Официантка принесла ее заказ – сырный салат. Через минуту Санди погрузилась в мечту о том, как она будет жить в больнице рядом с Робином, сидя у его изголовья, вдали от людей и всего мира… Ее охватило ощущение счастья, близкое к эйфории.

    «Мощный выброс эндорфина…» – мелькнуло у нее голове.

    Санди улыбнулась. Если уж сравнивать Робина с «гормоном радости», похожим на морфий веществом, которое вырабатывается в человеческом мозге, то следует немедленно включить имя ребенка в список наиболее опасных наркотиков.

    23

    Не успела Санди вернуться в мотель, как зазвонил ее мобильный телефон. Оказалось, что в город только что приехала Джудит Пакхей. Она рассчитывала пробыть в Баунти-Прайор три дня и хотела поскорее увидеть сына. Мать Робина выпалила все это не переводя дыхания, словно в дороге затвердила свой рассказ наизусть. Требовательный, почти агрессивный тон Джудит говорил куда больше: на сей раз она не даст себя провести и будет действовать самостоятельно. Сандра скрепя сердце назвала ей адрес больницы. Они условились, что встретятся завтра в десять часов утра возле поста охраны.

    Как только связь прервалась, Санди пошла в ванную и долго чистила зубы. Она слишком много выпила, у нее кружилась голова.

    Ночью ей приснился сон о передающемся универсальном знании. У нее родился ребенок, точная копия Робина. В два года дитя уже обладало навыками профессионального психолога… Кроме того, ему была известна вся жизнь Санди до момента зачатия. Ребенок получил доступ к тайным закоулкам материнского сознания, ее «интимным дневникам». Секреты Санди перешли в его мозг, и он мог перелистывать эти дневники когда хотел… что и делал с большой охотой. Санди попала в затруднительное положение, ведь отныне ей приходилось играть в открытую. Она стала прозрачной: не могла солгать или сплутовать.

    Постепенно сон потерял ясные очертания, стал путаться. Санди умерла. Робин тоже скончался, однако оба продолжали существовать в памяти потомков. Их «интимные дневники» слились в одно целое, увеличив объем «наследства», которое передавалось дальше благодаря действию «универсального знания». Вот когда начался настоящий кошмар! Правнуки Санди начали сходить с ума, поскольку не могли вынести страшного груза внедрившихся в их мозг чужих воспоминаний. Полчища фантомных предков, поселившихся в их сознании, вызвали у них синдром множественного расщепления личности. Не имея возможности разобраться в чудовищном конгломерате воспоминаний, потомки уже не знали, что принадлежит лично им, что они действительно прожили… Они все путали: амурные приключения прабабки и собственный любовный опыт, каждый из них перестал воспринимать себя как лицо конкретного пола, превращаясь то в мужчину, то в женщину в разное время суток. Исчезли такие понятия, как прошлое, настоящее, пол, возраст.

    Неразбериха произошла и с профессиями, приобретенными по наследству. Потомки Санди были психологами и летчиками-истребителями, психологами и инженерами-нефтяниками, психологами и… Каждый раз, когда кто-нибудь из потомков соединялся с партнером, который тоже использовал передающееся универсальное знание, он добавлял к своему багажу и то, что привносил в их союз новичок. Таким образом, число «внутренних личностей», интимных дневников и профессий возрастало в геометрической прогрессии. Это было ужасно. Невообразимый хаос, воцарившийся в их головах, в конце концов толкнул потомков Санди на самоубийство.

    Проснувшись среди ночи, она почувствовала, что обливается потом. Рана снова кровоточила, все простыни были испачканы. Санди пришлось встать и сделать перевязку. Поняв, что просто заснуть не удастся, она приняла таблетку снотворного.


    Проспав остаток ночи без сновидений, утром Санди долго не могла подняться с постели. Ее преследовал вчерашний кошмар. Она продолжала вспоминать его, в мозгу все время прокручивались отдельные детали, словно речь шла о работе и женщине предстояло дать о ней подробный отчет. Ее мутило, и она не смогла выпить даже чашку кофе.

    «Утренняя тошнота, – подумала Санди. – Явный симптом беременности».

    С момента как она проглотила снадобье Декстера, ее не покидал суеверный ужас. Нелепость, но она ничего не могла с этим поделать. Увидев свое отражение в зеркале ванной, Санди содрогнулась: голова в беспорядке, под глазами круги, серый цвет лица. Пришлось спешно наложить макияж. Она не должна была заставлять ждать Джудит Пакхей.


    Как и было условлено, мать Робина ждала ее у входа в больницу. Она казалась скованной, было заметно, что ее нервы на пределе. Когда они вместе направились к детскому корпусу, Джудит вдруг запаниковала и Санди подумала, что ее спутница вот-вот убежит. Чтобы дать Джудит время справиться с волнением, Санди отвела ее в больничный кафетерий. Сидя за столиком перед чашечками дрянного кофе, женщины молча разглядывали друг друга.

    – Вы вряд ли поймете, – еле слышно сказала Джудит. – Это трудно объяснить… Я и сама запуталась. После его возвращения в доме все пошло кувырком.

    – Как самочувствие вашего отца? – поинтересовалась Санди.

    Джудит сделала неопределенный жест рукой.

    – По-прежнему прикован к постели, – вздохнула она. – И неизвестно, удастся ли ему встать. День на день не приходится: то он нормально со всеми общается, то никого не узнает. Доктор говорит, что он может остаться таким до самой смерти. В его голове что-то неладно, закупорка сосуда. Парализована левая половина тела. Жить стало трудно: нужно всегда находиться рядом, ухаживать за ним, содержать в чистоте и всякое такое.

    – Вы не хотите поместить его в лечебницу? – спросила Санди.

    – У меня нет страхового свидетельства… И потом, в деревне это не принято. Так поступают городские, а у нас стариков не посылают умирать в больницы. Дело в другом. Видите ли… при нем я не могу забрать Робина, это невозможно. Тем более что мальчик тоже нездоров. С двумя мне не справиться.

    Пальцы Джудит не переставая скользили по пластмассовой чашке. Кофе давно остыл, впрочем, она сделала всего глоток. Джудит выглядела усталой: тусклая кожа, покрасневшие глаза.

    – Мне не хватает Робина… – снова вздохнула она. – Стыдно в этом признаваться, отец так плох… Но никуда не денешься. Мальчик пробыл у нас недолго, но… полностью меня изменил. Я опять начала рисовать. Ужасно! Пользуясь беспомощностью отца, тем, что он не может призвать меня к порядку, я вытащила свои картины из сарая и вернулась к прежним занятиям.

    – Ну-ка расскажите… – попросила Санди. – Я не знала, что вы художница.

    С трудом подбирая слова, Джудит Пакхей поведала, как Робин случайно обнаружил в сарае среди ящиков с пустыми банками полотна, написанные ею в молодости, и о впечатлении, которое произвела на него находка. Санди поняла, что восторженный отзыв мальчугана что-то разблокировал в сознании женщины, давно забросившей живопись.

    – Меня мучает совесть, – прошептала Джудит. – В то время как несчастный отец страдает от одиночества этажом выше, я устраиваюсь перед мольбертом и пишу… Можно ли это понять? И все из-за него. Робин сделал меня такой. Он наводит порчу, в нем присутствует какое-то зло. Редкий дар возбуждать самые дурные инстинкты в людях, которые с ним соприкасаются. Робин опасен. Джедеди сразу его раскусил и попытался принять меры. Глупо осуждать отца.

    Вместе с кисловатым запахом пота от Джудит исходило ощущение тревоги и смятения, внутреннего разлада. Санди дотронулась до руки своей собеседницы. Та вздрогнула, словно в этом жесте было что-то не совсем приличное.

    – Робин… В один прекрасный день он является… – продолжила Джудит, упорно стараясь не смотреть на Санди, – в дом к честным людям и смущает души, вносит сумятицу в их умы. После него все теряет смысл. Он как магнит притягивает всеобщее внимание… Поглощает всю любовь, которая есть у матери, и другим детям ничего не остается. С тех пор как Робин ушел из дома, Бонни, Понзо и Дорана кажутся мне… неинтересными . Ужасно, согласитесь? Я смотрю на детей и нахожу их пресными, примитивными и удивляюсь, что раньше была к ним привязана. Представьте… будто вы встретили прежнего любовника, который когда-то заставлял трепетать ваше сердце, и подумали: «Боже! Как же он банален! Что я могла находить в нем необыкновенного?» Так случилось и со мной. Я просто потеряла рассудок. Будь отец в полном сознании, я попросила бы его наказать меня, сурово наказать. Уверена, это принесло бы мне облегчение.

    Минут десять Санди пыталась убедить Джудит перестать мучиться угрызениями совести, ведь в ее поведении не было ничего предосудительного, но вскоре поняла, что зря тратит время.

    – Пустые разговоры, – резко оборвала ее мать Робина. – Насчет психологов мне все известно. Люди платят вам, чтобы получить отпущение грехов, попросту взваливают их на вас. Они дают деньги, а вы принимаете зло на свою душу, записываете себе на счет. После смерти вам прямая дорога в ад, где придется искупать преступления, которых вы не совершали. Посмотрим тогда, что вы запоете!

    – Ошибаетесь, – заметила Санди. – Я хочу вам помочь.

    – Полно, – усмехнулась Джудит, – не считайте меня идиоткой! Отец объяснял мне, на чем построен ваш «мелкий бизнес». В средние века в Европе уже были люди, которым платили за то, чтобы они брали на себя чужое проклятие. Поменялось название, только и всего.

    Казалось, еще немного, и она затеет скандал. Санди предпочла промолчать. Ее потрясло изменение, произошедшее в поведении Джудит за то время, пока они не виделись. Скорее всего чувство вины перед больным отцом заставило Джудит вновь обратиться к религиозной практике, от которой, как ей самой представлялось, она давно отошла. Продолжать диалог было бессмысленно. Вдруг Джудит подняла голову, и в ее глазах мелькнула хитринка, сразу придавшая лицу фальшивое, неискреннее выражение.

    – Понимаю-понимаю, – проговорила она с нехорошей улыбкой. – Мальчишка и вас завлек в свои сети. Так и есть! Вы очарованы – видно невооруженным глазом! Да, он на всех действует одинаково. Даже Бонни и Понзо – а они его не любили! – не отстают от меня с вопросами, когда, мол, он вернется? Дальше ехать некуда. Подумать только, дети по нему скучают! Они едва с ним знакомы, а уже не могут без него обходиться. И с вами произошло то же самое. Ведь он вам нужен? Знаю, знаю, не отпирайтесь!

    Санди покраснела, не найдя, что ответить, и поднялась с места.

    – Пора, – сказала она. – Пойдемте к Робину.

    Они молча переходили из коридора в коридор. Санди шла впереди, а Джудит за ней следом. Дважды Санди оборачивалась убедиться, что ее спутница не повернула обратно. В палате ребенка Джудит нерешительно приблизилась к кровати.

    «Можно подумать, что она боится заразы, – мелькнуло в голове у Санди. – Эта женщина опасна: если Робин попадет ей в руки, она погасит горящий в нем огонь. У нее будет только одно желание: сделать его „нормальным“, то есть как все, чтобы не выбивался из рядов своих заурядных сверстников».

    За годы практики Санди приходилось сталкиваться с подобной проблемой. Вопреки ожиданию родители одаренных детей редко принимали этот дар небес с блаженной улыбкой. Чаще всего у них начинал развиваться комплекс неполноценности по отношению к собственному чаду, который в конце концов превращался в затаенную ненависть. Она когда-то даже написала научно-популярную статью, озаглавив ее «Мальчик из другого мира». Не слишком приятно ощущать себя посредственностью рядом с шестилетним ребенком, который с легкостью решает в уме сложные уравнения, в то время как его отец пыхтит над калькулятором, подсчитывая общую сумму налогов.

    У родителей возникает чувство, что рядом с ними – чужак, – писала Сандра Ди Каччо. – Кажется, что ребенок не принадлежит семье. На него начинают смотреть как на наблюдателя, посланного из другого мира. Наблюдателя бесстрастного и критически настроенного. В этой связи многие из опрошенных матерей ссылаются на фильм «Нашествие похитителей тел»

    – Хорошо, что Робин спит, – прошептала Джудит. – Так он менее опасен. Лучше бы ему вовсе не вставать с постели.

    Санди буквально затрясло от этих слов. Самую большую неприязнь она испытывала к женщинам, мечтавшим, чтобы развитие ребенка остановилось на ранней стадии. Сколько раз она вздрагивала от отвращения, слыша нелепые речи: «Какой он славный! Вот если бы он навсегда остался таким!»

    Она просто ненавидела инфантильных мамаш, собиравшихся до конца дней играть в куклы.

    – Если Робин поправится, – раздался голос Джудит, – мне придется его забрать?

    – Разумеется, – строго сказала Санди. – Ведь это ваш сын.

    У нее чуть не вырвалось: «Если вы возражаете, то все очень просто уладить. Отдайте его на воспитание мне, и я сама о нем позабочусь».

    Но Санди сдержалась.

    – Вряд ли я его возьму, – тихо проговорила мать. – Пока дома Джедеди, это невозможно. Конечно, если бы отец скончался, все могло быть иначе. Но я не жду его смерти, нет. Не нужно истолковывать мои слова превратно.

    Было впечатление, что женщина находится во власти двух противоречивых чувств: с одной стороны, ей хочется приласкать мальчика, а с другой – поскорее уйти. Санди не сумела устоять перед соблазном причинить ей боль:

    – Если Робин не придет в себя в ближайшее время, его состояние начнет стремительно ухудшаться и он умрет. Классический случай: начнется дистрофия внутренних органов, откажут почки, выйдет из строя дыхательная система…

    – Что ж, может, оно и к лучшему, – прошептала Джудит, скрестив руки на животе. – Бедный малыш все равно не жилец на этом свете. Как Бог рассудит, так и будет.

    «Разумеется, – подумала Санди. – Уповать на Бога – самое удобное».

    Приход Роуз Сандерман положил конец тягостному разговору, и женщины покинули палату. Больше им нечего было друг другу сказать. Когда они вышли в парк, Джудит испуганно посмотрела на Санди.

    – Будьте осторожны, – еле слышно произнесла она. – Не станьте его очередной игрушкой. Если у вас есть духовник, обратитесь к нему. Вы, кажется, итальянка по происхождению? У вас должна быть своя вера. Спасение только в ней. Не поддавайтесь! Смотрите, что он сделал с моей семьей! Я и сама-то себя не узнаю. В таком возрасте браться за кисти и малевать картины! Уверена, что я им околдована. Избавить от этого меня мог только отец, но он, увы, бессилен и недвижим – еще одна жертва Робина.

    – Не преувеличивайте, – остановила Санди женщину. – Вы все перевернули с ног на голову.

    – Какое преувеличение? Робин довел отца до нервного припадка. Как ни крути, все упирается в мальчишку. От него все напасти. Он притягивает к себе Божий гнев, и Джедеди сразу это угадал.

    Сандра больше не могла сохранять хладнокровие. Она решила прекратить разговор и молча направилась к машине.

    – Остерегайтесь! – понеслось ей вдогонку, в то время как она садилась в автомобиль. – Теперь вы полностью в его власти, он вами играет как куклой! Вам уже не выпутаться!

    24

    – Ну-ка просыпайся, паршивец! – раздался злобный голос возле уха Робина. – Просыпайся, или я воткну тебе в руку иголку!

    Слова крутились и крутились в воздухе, со звоном ударяясь о непроницаемую оболочку, в которую было заковано сознание мальчика. Но вот скорлупа наконец треснула, и резкие звуки, скользнув в едва наметившуюся щель, проникли в мозг ребенка. Ладонь внезапно пронзила острая боль, и Робину показалось, что его приколачивают гвоздями к матрасу. Открыв глаза, он увидел белокурого паренька, который смотрел на него недобрым взглядом.

    – Слава Богу! – воскликнул незнакомец. – Соизволил! Поторопись вернуться в телесную оболочку: можно подумать, что у меня целая ночь впереди! Если дежурная сестра меня здесь застукает, шуму не оберешься.

    – Кто… кто вы? – пролепетал Робин.

    Его губы шевелились с огромным трудом, будто он много лет не разговаривал. Он вспомнил рассказы о жертвах кораблекрушений, которые, оказавшись на необитаемом острове, теряли дар речи из-за отсутствия собеседников.

    – Меня зовут Декстер, – представился белокурый юноша. – Я твой старший брат. У нас общая мать – Антония. Я знаком с Андрейсом и в детстве тоже воспитывался во дворце. Если хочешь убедиться в нашем родстве, задай мне любой вопрос.

    Робин попробовал приподняться на локтях и в то же мгновение ощутил страшную слабость. От вен шли резиновые трубки, словно в него, как в быка, всадили бандерильи.

    – Мы находимся в больнице, – прошептал Декстер. – Тебя привезли сюда исключительно для того, чтобы ты со мной встретился.

    – Вы за мной приехали? – уточнил Робин, который пока ничего не понимал. – Отвезете меня домой?

    Блондин грубо ткнул его в плечо.

    – Нет же, недоумок! Я пленник, как и ты. Сижу здесь четыре года, а до этого еще четыре провел в другой психушке. Не будешь меня слушаться – тебя ждет та же судьба.

    В нескольких словах Декстер обрисовал мальчику их незавидное положение. Робин слушал, не вполне уверенный, что окончательно проснулся, – голова словно была набита ватой.

    – Я тоже не выдержал испытания. Когда меня выставили за порог, чтобы я продемонстрировал свое умение выкручиваться из любой ситуации, мне не повезло – схватили полицейские. Потом какое-то время я слонялся по тюрьмам и мне так и не удалось вернуться в замок. Постепенно я догадался, что полиция действует заодно с большевиками. Они решили вывести меня из игры, чтобы помешать Антонии отвоевать Южную Умбрию. Тогда мне пришло на ум притвориться безобидным сумасшедшим, что я и сделал в целях самосохранения. Если бы я протестовал, что-то доказывал, меня бы тут же пустили в расход – для них это раз плюнуть. Достаточно одного укола, и во сне ты спокойненько превращаешься в мертвеца. Но сейчас нет времени на долгие объяснения, я навещу тебя завтра ночью. Не вздумай показывать, что ты пришел в себя, работай под дурачка, делай вид, будто никого не узнаешь. Кстати, дорогуша, за тобой установлена слежка. Некая Сандра Ди Каччо: дама выдает себя за психолога. Будь начеку, она за тобой шпионит. Ничего ей не говори о нашей встрече. Я-то перед ней как следует развернулся – изобразил настоящего психа, чтобы выиграть время. Но с ней нужно быть осмотрительным – она себе на уме.

    И прежде чем Робин успел вставить слово, юноша повернулся и шмыгнул в приоткрытую дверь палаты. Лежа в потемках, Робин попытался осмыслить поток неожиданно излившейся на него информации, но в конце концов заснул.

    На следующее утро, как только нянечки закончили приводить в порядок лежачих больных, Декстер снова пробрался в палату Робина. На сей раз мальчик смог рассмотреть ночного гостя при дневном свете. Сходство между ними было поразительным, а значит, родство не подлежало сомнению. «Итак, он мой брат», – сказал себе Робин, затрудняясь определить, что он при этом чувствует. Ему вспомнился альбом в голубой обложке и фотографии двух мальчиков. Уильям и Декстер … Последний стоял перед ним, но где же Уильям? Не сдержавшись, он задал вопрос. Декстер, пожав плечами, ответил уклончиво.

    – Наверняка с ним разделались, – проворчал он. – Уильям оказался еще менее ловким, чем мы. В таких условиях самое лучшее – не высовываться. Главное – убедить их, что ты не представляешь опасности. Милый покладистый дурачок, тихий и вежливый. Неплохо придумать себе безобидную манию, которая всех устроит. Стоит им убедиться, что ты не в себе, как тебя сразу оставляют в покое. Вот почему мне удалось выжить.

    – Я побывал в замке, – вздохнул Робин, – но там никого не оказалось. Антония и Андрейс нас бросили.

    – Дудки! – раздраженно возразил Декстер. – Они перебрались на новое место из соображений безопасности. Знаешь, сколько у них таких замков, похожих как две капли воды, по всей стране? Ты уверен, что живешь в одном, а на самом деле это уже другой. Антония и Андрейс ночью, пока ты спал, успели перевезти тебя в следующий. Все расписано, как по сценарию. Им приходилось проявлять бдительность.

    Может быть, причиной было плохое самочувствие, но Робина не покидало странное ощущение, что в рассказах Декстера не всегда сходятся концы с концами и он постоянно не договаривает. С тех пор как мальчик наведался в замок вместе с агентами ФБР, у него словно что-то сломалось внутри. Робин был бы рад всей душой поверить словам Декстера, но лихорадочное возбуждение юноши, чересчур энергичная мимика, резкая жестикуляция не нравились ему и даже пугали. Временами Робину казалось… но он старался поскорее прогнать неприятные мысли.

    – Подлечишься немного, – сказал юноша, снова ударив его по плечу, – и мы смоемся отсюда. У меня есть план.

    – Но куда идти? – забеспокоился Робин. – Я не знаю, где скрываются родители, после того как они уехали с Серебряного озера.

    Декстер откинул голову. На лице появилась кривая ухмылка, портившая его с девятилетнего возраста, которую так и не простила ему Антония.

    – Не волнуйся, – захихикал он. – Я знаю, где они. И всегда знал.

    – Тогда почему не убежал раньше?

    – Сначала я был слишком мал и не знал, как взяться за дело. К тому же я думал, что Антония и Андрейс умерли, ведь от них не было никаких вестей. Твое присутствие здесь – доказательство, что они по-прежнему живы. Мы не должны упустить свой шанс. Я уже сказал: у меня есть план. И он обязательно сработает.


    Несколько ночей подряд Декстер навещал Робина и приносил ему еду, чтобы тот набрался сил, поскольку впереди их ждало долгое путешествие.

    – Но разве это возможно? – недоумевал Робин. – Страна огромная, я видел карты. Живя в замке, я и не предполагал, что существуют такие расстояния. Чтобы их преодолевать, нужно иметь средство передвижения… Идти некуда, нас обязательно поймают: детей, шатающихся по улицам, забирают в полицию.

    – Не забивай голову ерундой, – останавливал его Декстер. – Я давно все рассчитал. У меня тоже есть карты, и я знаю, кому мы нанесем визит. Ты прав, не стоит маячить на дорогах, нужно где-нибудь затаиться и ждать. Месяц, два или больше, чтобы о нас забыли. Полиция перегружена работой, если дело неделю стоит на месте, его закрывают и больше к нему не возвращаются.

    Юноша всем своим видом излучал уверенность, чего нельзя было сказать о его напарнике.

    – Помни, – твердил Декстер, – ты – мой младший брат и обязан подчиняться.

    Робин отводил взгляд. Что-то смущало его в поведении юноши. Конечно, он знал Антонию и Андрейса, тут любые подозрения были бы смешны. Неоднократно Робин ради забавы пытался подловить Декстера на деталях, однако тот ни разу не попался в ловушку. Но смутная тревога оставалась неизменной. Может быть, причиной был недостаток тепла в отношении к нему, Робину? Или обидная снисходительность, нежелание прислушаться к его мнению? Особенно настораживали пространные рассуждения о передающемся универсальном знании – веществе, которое изобрел Декстер.

    – Будь спокоен, – говорил старший брат. – Я знаю, где мы остановимся. Год назад в больницу приезжал старикан по имени Фрицо Маццола. Он занимался реадаптацией подростков-наркоманов, то есть возвращением их к нормальной жизни. Маццола должен был перевоспитывать заблудших янки, приобщая их к прелестям фермерского труда, так что столь достойная деятельность субсидировалась правительством. Надеясь подстрелить кое-какую дичь на территории лечебницы, он вляпался в скверную историю – его чуть не обвинили в педофилии. Поймать с поличным старика не удалось, и он благополучно выкрутился. Однако я легко припру его к стенке: есть доказательства! Я заставлю Маццолу плясать под мою дудку. Когда мы отсюда выйдем, один звонок – и ему будет предъявлен счет по всем статьям. Он нас спрячет, никуда не денется!

    Такой способ улаживать дела Робину не понравился, но на войне как на войне – выбирать не приходится. Однако, отдавая должное изобретательности своего компаньона, мальчик находил, что как принцу крови Декстеру недостает изящества и благородства. Причина скорее всего крылась в том, что юноша долгие годы провел в заточении, в оглупляющей обстановке психиатрической лечебницы. Да и особым интеллектом тот не отличался. На бытовом уровне, безусловно, Декстер был куда более осведомлен, чем Робин, но ему не хватало широты взглядов, он ничего или почти ничего не читал. Культура, к которой приобщала его в детстве Антония, не наложила отпечатка на личность Декстера либо вообще ее не затронула.

    «Он гораздо взрослее, – пытался Робин найти философское объяснение этому феномену. – Ему почти вдвое больше лет, чем мне. Наверное, так бывает, когда человек стареет. Забывается все, чему тебя учили в детстве».

    Декстер любил порассуждать об одном изобретении, называемом телевизор, которое стояло на почетном месте в холле корпуса в зарешеченной клетке. Оттуда он щедро черпал знания о жизни, которая шла своим чередом за оградой больницы. Именно волшебный ящик дал ему в руки все ключи, которые могли понадобиться на воле. Не покидая стен лечебницы, Декстер изучил обычаи и привычки людей, усвоил, какие действия нужно совершать в том или ином случае, что говорить и как вести себя в конкретных обстоятельствах.

    – Притворившись, что смотрю фильмы вместе с другими придурками, – объяснял он Робину, – я на самом деле все брал на заметку, учился. Теперь я знаю, как нужно одеться, чтобы не отличаться от прохожих на улице, и тебе достаточно лишь следовать моему примеру.

    Неукоснительно соблюдая инструкции старшего брата, Робин днем делал вид, что никак не может выйти из ступора. Он, правда, снова стал принимать пищу и ходить в туалет, но от бесед с Сандрой Ди Каччо упорно отказывался.

    – Она опасна, – твердил ему Декстер, – ее подослали враги, чтобы за нами следить. Не смей ни о чем с ней говорить. Нас интересует лишь то, что у Сандры есть машина. Мне известен ее адрес – я подслушал, когда она давала его медсестре Роуз Сандерман. Автомобиль мы угоним, он понадобится, чтобы побыстрее выбраться за пределы штата. Главное – отъехать подальше от больницы: как только станет известно о побеге, полицейские будут нас искать в окрестностях, первым делом прочешут ближайший квартал. Добровольных помощников хватит – народ не любит сумасшедших. Бандитов выдают редко, потому что боятся, а отловить психа – всегда пожалуйста, и главное, никакого риска.

    Ежедневно на Робина обрушивалась бурная лавина информации: смелые проекты и стратегические ходы сыпались из Декстера, как из рога изобилия. Не осмеливаясь критиковать планы старшего брата, Робин все-таки находил подобный энтузиазм чрезмерным. А чего стоила эта история с загадочным веществом – передающимся универсальным знанием, к которой Декстер постоянно возвращался! Робин, конечно, не был силен в науке, но «чудесное открытие» казалось ему, мягко говоря, сомнительным. Неужели брат его разыгрывает? Проверяет, насколько он легковерен?

    – Ты умеешь управлять автомобилем? – спросил Робин однажды вечером. – Я наблюдал за шоферами, по-моему, это не так просто.

    – Садовник научил меня водить, – ответил Декстер. – Он давал нам прокатиться на грузовичке по территории парка… не всем, разумеется, только избранным. Мне тоже посчастливилось. Специалисты считают, что вождение развивает логическое мышление. С тачкой нашей психологички я справлюсь, будь спокоен.

    Ждать до бесконечности не имело смысла, и вскоре Декстер назначил день побега. Накануне он забрал из сарайчика, служившего прикрытием его секретной лаборатории, несколько бутылочек с таинственным эликсиром, которому решил посвятить свою жизнь. Заткнув их пробками, юноша сложил бутылочки в картонную коробку, где покоились вырезанные из бумаги человечки и с которой он никогда не расставался.

    План был на редкость прост и во всем опирался на прекрасное знание Декстером некоторых интимных привычек медицинского персонала. Он мог с точностью до минуты сказать, когда ночная сестра покинет свой пост и отправится на верхний этаж в процедурную психоневрологического отделения на любовное свидание со студентом-практикантом. Известно было и другое: после невинных шалостей она обычно пила очень крепкий черный кофе, который держала в термосе в шкафу.

    – Целую неделю я делал вид, что принимаю транквилизаторы, – признался он Робину, – а сам потихоньку их откладывал. Я высыплю таблетки в кофе этой шлюхе, пока она парит в облаках. Когда вернется, первая же чашка свалит ее с ног.

    Перелезть через ограду тоже не представляло труда. Декстер знал место, где стоял бочонок с компостом, который мог исполнить роль лестницы.

    – Охранник не отрывает глаз от переносного телевизора, – заметил юноша. – Его работа заключается в том, чтобы нажать кнопку и пропустить в ворота машину «скорой помощи». Чаще всего привозят психов, задержанных полицейскими при попытке самоубийства, теток, пожелавших спрыгнуть с крыши, и прочих идиотов.

    Робин старался ничем не выдать себя, но ему было страшно. Несколько раз, когда Сандра Ди Каччо принималась гладить его по голове и ласково с ним разговаривать, он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться и не признаться ей во всем. Его раздирали сомнения. Страшно сказать, но… Он уже не так страстно мечтал встретиться с Антонией, как прежде . Почему, он не знал. И ему было стыдно.

    Хорошо бы посоветоваться с Сандрой Ди Каччо, узнать ее мнение: ведь психолог умеет заглядывать в душу людей. Этим она похожа на древнеегипетских толкователей снов, к которым народ стекался на рыночные площади, чтобы спросить совета. Возможно, она смогла бы ему помочь.

    «Нет, – твердо решил он. – Такой поступок равнозначен предательству. Декстер – мой старший брат и наследник трона. Я обязан подчиниться».


    Все прошло гладко, в полном соответствии с планом Декстера. Действительно, если пациент не лежал в палате для буйных, ему легко было уйти из больницы незамеченным. Обезвредив дежурную медсестру с помощью снотворного, Декстер и Робин спокойно покинули здание и пересекли парк. Самым напряженным этапом побега был выход за пределы больничной территории. В любую минуту из темноты могла вынырнуть полицейская машина и осветить их фарами в тот момент, когда они перелезали через ограду. К счастью, этого не произошло, и, оказавшись на другой стороне, на обочине дороги, беглецы сразу же спустились в кювет. Декстер, предварительно изучивший маршрут по карте, без колебаний устремился в сложный лабиринт каменистых тропинок, идущих вниз по склону холма. Где-то вдалеке раздался вой койота.

    – Дороги здесь не патрулируются, – сказал Декстер, – можно расслабиться. В богатых кварталах психушки не строят. До города далековато. Нужно прошагать около часа, чтобы добраться до мотеля, где остановилась наша дамочка. Теперь понимаешь, зачем нужны колеса? Расстояния-то огромные – пешком далеко не уйдешь. Бежать тоже бесполезно, все равно будешь крутиться на одном месте.

    Они шли молча. Робин старался не отставать от Декстера, чьи шаги были шире его собственных. Время от времени юноша останавливался и доставал карту, чтобы сориентироваться. Он был на удивление спокоен, словно нисколько не сомневался в успешном осуществлении своего плана. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. Робин покорно тащился следом. Вокруг были низенькие, убогого вида домишки городской окраины, на улицах – ни души.

    – Самое опасное, – заметил Декстер, – нарваться на местную шпану. Любой прохожий становится легкой добычей. Внутри машины чувствуешь себя в безопасности, как в броне. На железном коне ты неуязвим: чуть что – жмешь на акселератор, и от сволочи, которая тебе досаждает, остается мокрое место.

    Робин уже начинал ощущать первые признаки усталости, как вдруг Декстер указал на светящуюся вывеску.

    – Здесь, – проговорил он неожиданно изменившимся голосом. – Я вижу тачку Сандры Ди Каччо на стоянке перед бунгало. Начиная с этой минуты считай, что участвуешь в военной операции. Мы осторожно приблизимся к дому, и ты тихонько постучишь. Понятно? Когда она спросит, кто пришел, сразу ответишь: «Это Робин, я удрал из больницы, мне страшно…» – и толкнешь дверь, чтобы я вошел.

    – Зачем? – недоуменно спросил Робин. – Разве нельзя просто взять машину и уехать? Для чего ее будить?

    – Кретин! – зарычал Декстер. – Ни черта не смыслишь! Чтобы завести тачку, нужны ключи, а они в сумке Сандры. Вот зачем мне нужно туда войти. Сам останешься снаружи, если что – дашь знать.

    – Ты ей сделаешь что-нибудь плохое?

    – Нет, заставлю выпить снотворное, как ту сиделку. Она проспит до завтрашнего вечера, а мы тем временем смоемся.

    От напряжения у Робина перехватило дыхание. Можно ли верить Декстеру? Уже несколько минут тот находился в состоянии странного возбуждения, с его лица не сходила кривая ухмылка, словно невидимый крючок подтягивал ему губу к правому уху.

    Они прошли через площадку стоянки, пробираясь между машинами и стараясь не попасться на глаза сторожу, дремавшему возле входа. Сердце Робина гулко билось, теперь он почти не сомневался, что совершает недостойный поступок. Больше всего на свете он хотел бы сейчас этому помешать, не допустить того, что задумал Декстер. Но мог ли он его остановить? Тяжелая рука легла на плечо мальчика.

    – Ты все понял? – раздался зловещий шепот. – Стучишь в дверь и начинаешь хныкать… Бабы обожают такие номера. Она моментально соскочит с кровати, будто у нее в заднице пружина…

    Робин поморщился. Он не выносил вульгарного лексикона, которым часто пользовался старший брат. Давно нужно было ему намекнуть, чтобы он поработал над своими манерами. Декстеру следует взять себя в руки, если он не хочет получить выговор от Антонии. Уткнувшись носом в дверь бунгало, Робин робко постучал. Декстер стоял рядом, прижавшись к стене. Из его груди со свистом вырывалось дыхание. Коробку он положил на землю, чтобы освободить руки.

    – Кто там? – послышался из-за двери голос Сандры Ди Каччо.

    После того как Робин произнес магическую фразу, раздался звук отодвигаемой задвижки, и Декстер тут же ринулся вперед, грубым ударом отталкивая женщину от двери. Оказавшись в бунгало, он захлопнул замок, оставив Робина на пороге. У мальчика не было сил пошевельнуться. Изнутри доносились сдавленные стоны и ритмичный скрип матраса. Робин закрыл глаза и стиснул зубы. Что-то подсказывало ему, что нужно кричать, бежать в приемную, поднять тревогу… Но это было бы предательством, а предать он не мог. Декстер – наследный принц, и Робин обязан покориться, забыть о своих чувствах. Даже когда они оба предстанут перед Антонией, он должен будет смириться со своей новой ролью. Отныне он – второй, и ничто в мире больше не будет подчинено его желаниям. Ему придется привыкнуть к унижению.

    Наконец появился Декстер, его лицо блестело от пота. В руке он держал дамскую сумочку.

    – Ключи у меня, – задыхаясь, прошептал он. – Сматываемся!

    – Ты… сделал ей что-нибудь плохое?

    – Скажешь тоже! – уклончиво произнес Декстер. – Я дал Сандре то, в чем она нуждалась больше всего. У меня не было выбора: чтобы воспользоваться передающимся универсальным знанием, ей обязательно нужно забеременеть. Иначе ничего не получится.

    Они быстро скользнули в машину. Пока Декстер, изрыгая проклятия, пытался сдвинуть ее с места, Робин не сводил глаз с двери бунгало. С третьей попытки юноше все-таки удалось завести двигатель и выехать со стоянки. Пулей промчавшись мимо главного здания мотеля и чуть не сбив щит, на котором крепилась вывеска, Декстер вывел автомобиль на проезжую часть и лишь тогда немного овладел управлением.

    – Хорошее начало, – хвастливо заявил он. – Теперь главное – удалиться от города и подняться вверх по холму. Вот где настоящие джунгли! Машину припрячем в кустах – я знаю, что там есть кусты, – видел в детективном сериале по телевидению.

    – Я уверен, что ты причинил ей зло, – неожиданно произнес Робин.

    – О Боже! Это уже слишком! – взорвался Декстер. – Сандра сама согласилась, отлично зная, что должно произойти. Она заключила со мной договор в тот момент, как выпила эликсир. Логично? Завтра она будет гордиться, что первой испытает на себе действие моего изобретения.

    Тон Декстера не допускал дальнейших возражений, и Робин вцепился в ручку двери. Ему хотелось выскочить прямо на ходу и скрыться в темноте. Но куда бежать? К Джудит Пакхей?

    Дорога была пустынной, и Декстеру с грехом пополам удалось добраться до небольшой площадки, служившей местом отдыха для автотуристов. Остановив машину, он направился к телефонной будке, чтобы позвонить своему таинственному приятелю.

    Становилось все холоднее. Днем стояла страшная жара, но с заходом солнца температура резко упала, и Робин, одетый в легкую пижаму, окончательно продрог. В лунном свете площадка для отдыха приобретала зловещие очертания. Вскоре вернулся Декстер. Воротник его куртки был поднят, и он энергично растирал ладони, пытаясь их согреть. Откуда-то издалека доносились жалобные стоны койотов.

    – Приедет, – сообщил он довольно. – Сначала заартачился, да никуда не денешься. Сдрейфил, что и говорить. Я предупредил: если нас схватят, расскажу полицейским, что он перепортил половину мальчишек в детском корпусе. Подействовало. Будет здесь через час. А пока давай спрячем тачку. Ключи я положу сверху, а значит, обязательно найдется проходимец, который захочет ее увести. Так всегда делается – я сотни раз видел по телевизору. Это позволит запутать следы.

    Они оставили автомобиль в рощице неподалеку от площадки. Время текло медленно. Из кустарника вылез койот, не спеша порылся в мусорных баках и снова скрылся в ночи. Наконец показался грузовичок, он ехал медленно и почти бесшумно.

    – Это он! – победно возвестил Декстер. – Старый педик Фрицо Маццола. Ну-ка веселей, парень! Экскурсионный автобус сейчас отвезет нас в летний лагерь!

    25

    Робин представлял Фрицо южанином в стиле Нерона: крупным, с вьющимися черными волосами. Но в машине сидел худенький невзрачный человечек, седоватый и по-солдатски коротко подстриженный. Если нос итальянца и можно было с натяжкой назвать римским, то остальные черты – тяжеловатый подбородок, впалые щеки и невыразительные губы – выглядели довольно жалко. Руки Фрицо были сплошь покрыты курчавой серой шерстью.

    – Салют! – с издевкой поприветствовал его Декстер. – Давненько мы не виделись, правда?

    Фрицо ничего не ответил. Как только двери машины закрылись, он развернулся и нажал на газ.

    – Полагаю, ты удрал из больницы? – поинтересовался Фрицо, не отрывая взгляда от полотна дороги. – Надеюсь, за тобой нет ничего серьезного? Ты никого не убил?

    Декстер презрительно махнул рукой.

    – За кого ты меня принимаешь? – возмутился он. – Неужели я похож на сумасшедшего? Главное, не паниковать. Мы с братом – мелкие сошки: полиция будет нами интересоваться не больше трех дней. Тебе нечего опасаться.

    Пробормотав что-то, итальянец бросил взгляд в зеркало.

    – С братом, вот как? – недоуменно произнес он, пожимая плечами.

    Юноша нетерпеливо заерзал на сиденье.

    – Тебя не просят достать с неба луну, – раздраженно заметил он. – Дашь нам отсидеться месячишко в твоем заведении, только и всего. Мы в лучшем виде изобразим раскаявшихся наркоманов, будем бодро копать картошку, а как только земля перестанет гореть у нас под ногами – свалим без лишнего шума.

    И на этот раз итальянец промолчал. Робин догадался, что он чем-то обеспокоен. Время от времени Фрицо посматривал на картонную коробку, которую юноша держал на коленях.

    – Пойдет, если не будешь валять дурака, – заговорил он наконец. – Я тебе не медсестра Сандерман, понял? Мне отлично известно, что ты ненормальный, Декстер. Но я убедился в твоих способностях внушать людям обратное. Со мной этот номер не пройдет, заруби себе на носу. В пансионе есть девчонки. Не вздумай им надоедать со своей «волшебной сывороткой», или как там ее… Сверхзнание?

    – Передающееся универсальное знание, – сухо поправил Декстер. – Здесь нет никакого волшебства – только наука.

    – Ради Бога, – вздохнул Фрицо. – Но я-то знаю, чем обычно заканчивается эта история. Только не у меня в пансионе! Иначе дружки красоток свернут тебе шею. Между нами все должно быть ясно: партию разыграем по моим правилам. Вы оба проходите курс восстановительной терапии, у вас ломка, депрессия и полное отсутствие желания общаться. При необходимости можно поместить вас отдельно. Если нагрянет проверка, придется перевести в подполье. Воспитанники не станут допытываться, кто вы и откуда. Сделают две-три попытки завязать знакомство, но если отвергнете протянутую руку – оставят вас в покое. У них довольно своих забот, чтобы не взваливать на себя чужие.

    – Идет, – проворчал Декстер. – Не хочу иметь ничего общего с арестантами.

    Дальше ехали молча. Дорога была неровной, и, как только возбуждение, связанное с побегом, немного улеглось, Робина стало укачивать. Он с наслаждением вытянулся на заднем сиденье, отдаваясь во власть легкой дремоты.

    – Зачем ты связался с мальчонкой? – прошептал Фрицо, думая, что ребенок уснул. – Надеюсь, не собираешься вовлечь его в какое-нибудь грязное дельце?

    – Не раскатывай губы, старый педераст! – зарычал Декстер. – Он мой брат. Не рассчитывай, что займешься его задницей, а не то я отрежу твою сардельку!

    – Да я ничего такого и не сказал, – поспешил успокоить его итальянец. – Просто беспокоюсь, вот и все. Он совсем юный, будет как бельмо на глазу. Пусть поменьше высовывается. Как он оказался в психушке?

    – Причина та же, – ответил юноша. – Политический заговор.

    – Да… Да… – проговорил Фрицо, воздерживаясь от комментариев.

    У Робина возникло ощущение, что воспитатель боится Декстера и одновременно испытывает к нему отвращение. Но поразмышлять об этом мальчик не успел: он уютно свернулся на коврике сиденья и заснул.


    Когда Робин проснулся и посмотрел в окно, вокруг были поля. Над арбузными плантациями, раскинувшимися по обе стороны дороги, завис плотный туман. Поскрипывала на ветру ветряная мельница. И вновь у Робина замерло сердце от встречи с необозримым простором, уходящим далеко за горизонт. Он понимал, что «родовой замок», в котором прошло его детство, был лишь светящейся точкой в бескрайнем море звезд, крошечной булавочной головкой, торчащей из ткани бесконечности. Да и существовал ли он на самом деле? Вопреки тому, что Антония ему рассказывала на протяжении многих лет, Америка отнюдь не представляла сплошную мусорную кучу и не была покрыта ни дымящимися руинами, ни зловонным черным снегом. Среди мужчин и женщин, с которыми Робину довелось встречаться, не так уж часто попадались уроды и вовсе не было кошмарных чудовищ. Эти люди порой отличались наивностью, но не злобой. Некоторые, такие как Санди Ди Каччо, даже пытались ему помочь. Что касается Джудит Пакхей, то она вела себя не как тюремщица, а, напротив, облегчила ему побег. Либо Антония была плохо осведомлена, либо страх и враждебность лишали ее суждения объективности. Разобраться во всем этом было непросто.

    Наконец подъехали к ранчо – горстке приземистых деревянных убогих строений. Сбившиеся в кучу кособокие бараки, казалось, не слишком удачно приземлились, после того как их сбросили с облаков. Посетителей реабилитационного комплекса приветливо встречала облупившаяся вывеска: «Вольное семейство Фрицо». Прямо за домиками начинались плантации, с большинства грядок урожай был убран подчистую.

    Внутри заведение выглядело так же непривлекательно, как и снаружи. В общей столовой угрюмые неопрятные подростки с отвращением поглощали густое месиво из овсянки. Длинноволосые или обритые наголо, они походили друг на друга как братья: тощие, изнуренные, с потухшим взглядом. Один из воспитанников яростно расчесывал себе руку на локтевом сгибе, а его сосед шумно сопел, словно у него был заложен нос. Девочки являли собой еще более жалкое зрелище. Худенькие, с печатью страдания на лице, они напоминали Робину старушек, нелепо наряженных в детские платья, или, наоборот, малолеток, переодетых старушками… Фрицо представил новичков под фальшивыми именами, которые, вероятно, придумал вместе с Декстером за то время, пока Робин спал. Воспитанники пробормотали в ответ нечленораздельное приветствие и вновь погрузились в апатию. Мальчика поразило ужасное физическое состояние питомцев: серый цвет кожи, безжизненные глаза. После завтрака итальянец устроил для них с Декстером небольшую экскурсию по другим баракам, не изменившую общего впечатления крайней бедности и дискомфорта: кое-как сколоченные сараи, превращенные в спальни.

    – Спальня для девочек в одном доме, для мальчиков – в другом, – объяснял Фрицо. – На самом деле это не так уж важно, потому что все они отравлены наркотиками, а у наркоманов половой инстинкт подавлен, однако приходится уважать нравственные чувства инспекторов. – Итальянец немного помедлил и, перейдя на шепот, добавил: – Повторяю еще раз, Декстер: не валяй дурака, никого не нервируй. Мои воспитанники похожи на зомби, верно, но они способны на агрессию, если их задирают. Так что, ради всего святого, не забивай им головы своей обычной канителью: политическими заговорами, научными исследованиями… Не возражай. Я видел тебя в деле, в больнице.

    – Я тоже видел тебя в деле, – злобно рассмеялся парень. – Например, с малышами-аутистами, когда в палате не было медсестры. Припоминаешь?

    Воспитатель отвернулся.

    – Мальчик может спать в этой комнатке, – сказал он, открывая дверь в каморку, в которой было проделано слуховое окошко. – Здесь ему будет лучше, чем в общей спальне. У некоторых по ночам бывают нервные припадки – слишком тяжелое зрелище для ребенка.

    – Не волнуйся, – проворчал Декстер. – Ему приходилось видеть и не такое.

    День прошел бестолково: сказывались усталость и нервное напряжение. Получив рабочую одежду, им вместе с остальными пришлось отправиться на плантации, окружавшие комплекс, и принять участие в сборе тыквы и арбузов, которые затем складывались в деревянные ящики. Их «товарищи по лечению» так медленно ворочали руками, словно сигнал, поступающий из мозга, не хотел распространяться по нервам с нормальной скоростью. Девочки, сначала сторонившиеся незнакомцев, вскоре стали подходить к Робину, чтобы слегка взлохматить ему голову или ласково почесать под подбородком. Мальчик несколько раз удостоился комплимента «Какой хорошенький!», к чему, впрочем, он уже привык. Одну из воспитанниц звали Вики, другую – Анитой, а третью – Пегги-Сью. Если не считать цвета волос, все они были на одно лицо. Попытки завязать разговор тем и ограничивались. Каждый был занят собой и обращал внимание на соседей, только если случалось какое-нибудь мелкое происшествие. Однако терпения этим человеческим особям явно недоставало, в чем Робин в течение дня мог неоднократно убедиться. На вид бесстрастные и находящиеся где-то далеко от своей телесной оболочки бывшие наркоманы в мгновение ока превращались в изрыгающих проклятия злобных фурий, способных растерзать кого угодно. Одного из таких субъектов укусила оса, и он перебил с десяток тыкв, яростно пиная их ногами и ругаясь с таким азартом, словно имел дело с живыми существами, способными ему внимать. Никто не обратил ни малейшего внимания на этот приступ бешенства, и вскоре воцарилась тишина, изредка нарушаемая всхлипываниями укушенного, который в конце концов, обессилев, рухнул прямо на грядку.

    В полдень все выстроились под мачтой, на вершине которой реял американский флаг, чтобы прочитать молитвы. Питались воспитанники богоугодного заведения в основном пылью, что, очевидно, должно было компенсироваться избытком свежего воздуха. Декстер растерял все свое красноречие, с тех пор как итальянец велел ему расстаться с картонной коробкой.

    – Не бери ящик в поле, – сказал ему Фрицо. – Ты так пожираешь его глазами, что парни могут подумать, будто ты прячешь наркоту. Мало ли что им взбредет в голову? Доверься мне, я спрячу его в сейф вместе с лекарствами, так надежнее.

    Декстер не пришел от этого предложения в восторг, но вынужден был его принять.

    – Надо проверить, – процедил он сквозь зубы, присоединяясь к Робину, занятому сбором урожая. – Старый мерзавец Фрицо вполне способен стянуть или разорвать кого-нибудь из моих подданных. Или еще хуже – нарезать других из своих грязных журналов для геев и подбросить в коробку, надеясь, что я не замечу. Пусть не рассчитывает! Не желаю видеть дегенератов среди населения Южной Умбрии! Нужно тщательно обследовать вырезки, одну за другой. Но их столько, что я боюсь часть из них забыть. Чертовски неприятно.

    Что мог ответить Робин? Сначала, когда Декстер начинал говорить о народе, живущем внутри картонной коробки, Робин думал, что тот шутит, но теперь у него не было прежней уверенности. Два-три раза он едва не выпалил: «Разве это люди? Обыкновенные картинки!», но осторожность заставила его сдержаться.

    Вечером «вольное семейство» собралось у камина в общем зале для занятий хоровым пением. Впрочем, только женская его половина получала от этого удовольствие. После скудного, моментально проглоченного ужина каждому из воспитанников досталась порция лекарства под названием фенадон. Этот день, проведенный в мрачной и монотонной атмосфере заведения Фрицо, лишь изредка нарушаемой словесными стычками, вызвал у Робина тревожное чувство: он догадался, что другие дни будут такими же.

    К вечеру питомцы так сильно устали, что еле передвигали ноги. Большинство мальчиков даже не соизволили сделать крюк, чтобы заглянуть перед сном в душевую. Как и предполагалось, Декстер отправился к итальянцу проверить содержимое картонной коробки, и на это ушло какое-то время. Сопровождавший его Робин старался не комментировать действия своего компаньона. Несколько раз он встретился взглядом с Фрицо, который явно хотел понять, разделяет Робин манию своего братца или нет.

    Ночью Робин почти не спал, но все-таки был рад, что его поместили в отдельную каморку: от некоторых ребят отвратительно пахло, и он без труда мог представить обстановку в спальне.

    Следующий день не преподнес никаких сюрпризов. Он протекал по знакомому сценарию и до мелочей повторял предыдущий. Пегги-Сью предложила Робину сигарету, заметив, что он напоминает ей младшего братишку. Но когда тот счел своим долгом поддержать разговор, девочка скорчила гримасу и сказала, что он странно выражается, как «ребенок богачей».

    – Ты сын врача? – проворчала она. – Из верхов? Как тебя сюда занесло? К тебе приставал отчим, или что?

    Почувствовав, что Пегги-Сью раздражена, Робин предпочел вернуться к тыквам. Напрасно он проявил вежливость. Ему следовало так же вульгарно выражаться, как Декстер. Простонародье не выносит, когда к нему обращаются на изысканном языке с соблюдением всех грамматических форм. Правильная речь вызывает ненависть. Почему? Этого Робин не мог объяснить.

    После завтрака Фрицо отвел Робина в сторонку и прошептал:

    – Слушай, малыш, я за тобой наблюдал. На Декстера ты не похож. Что тебя связывает с чокнутым такого калибра? Ты влип в скверную историю. Прочти-ка.

    Он вытащил из кармана бумажный обрывок с фрагментом статьи, опубликованной на первой полосе местной газеты.

    Побег из психиатрической больницы в Баунти-Прайор, – прочел Робин. – Два юных пациента вырвались на свободу из дома для умалишенных, предварительно отравив дежурную медсестру и изнасиловав психолога. Полиция сбилась с ног.

    – Требуются пояснения? – спросил воспитатель. – Ночная сиделка умерла в результате остановки сердца, после того как приняла ударную дозу снотворного, растворенного в ее кофе. На психолога напали в мотеле: избита и изнасилована старшим из беглецов. Предполагаю, речь идет о Декстере. Ваши фотографии опубликованы на первой полосе. Твоя сделана совсем недавно, а вот снимок Декстера слишком старый, чтобы парня можно было опознать. Машину психолога отыскали, но куда делись беглецы, неизвестно. Это означает, что в ближайшие недели повсюду будут вывешены объявления о вашем розыске. А я-то поверил Декстеру, что побег не повлечет за собой никаких осложнений! Итак, на вас висят убийство и изнасилование. Если попадетесь, до конца дней останетесь в тюрьме для умалишенных, где вас будут пичкать лекарствами, чтобы поскорее превратить в овощи.

    Фрицо бросал беспокойные взгляды через плечо, желая удостовериться, что Декстер ни о чем не подозревает.

    – Здесь вы не можете чувствовать себя в безопасности, – добавил он. – Мои питомцы – не заключенные, они имеют право отлучаться. Гуляя по городу, однажды кто-нибудь из них нападет на подобное объявление. Бог знает, что они захотят предпринять!

    – Вы думаете, они обратятся в полицию?

    – Не знаю, – признался Фрицо. – Иногда им в голову приходят странные мысли. Ты действительно в родстве с Декстером?

    – Да, – признался Робин. – Это мой старший брат.

    Он чуть не добавил «и наследный принц Южной Умбрии», но слова умерли, не превратившись в звуки. Когда-то наполнявшие мальчика гордостью, они сейчас казались напыщенными и отдавали дурным вкусом. С некоторых пор, думая о Южной Умбрии, Робин мысленно представлял сложенный вчетверо лист бумаги в «волшебной коробке» Декстера, и какой-то голос ему нашептывал: «А что, если только это?..» Только это и ничего кроме?

    – Будь ты повзрослее, – продолжил воспитатель, – я бы посоветовал тебе от него отделаться. Декстер – плохой человек. В больнице ему удалось всех обвести вокруг пальца: медсестер, врачей, но на самом деле он ужасен. Больные его боялись. Особенно девчонки. Не осмеливались разоблачать. Остерегайся. Я был бы рад тебе помочь, да не могу: он держит меня на крючке. Не скрою: я хочу, чтобы вы убрались как можно скорее.

    После этого признания Фрицо удалился, оставив Робина в состоянии крайней растерянности.

    ДЖУДИТ И ДЖЕДЕДИ

    Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время.

    Евангелие от Марка (Мк. 13, 33)

    26

    Джудит Пакхей вытерла отцу губы. Мгновение назад он повелительным жестом действующей руки потребовал пить. Минуло ровно три недели с тех пор, как сельский врач, к которому Джудит все-таки решила обратиться, сказал, что у Джедеди началась агония. Однако на сегодняшний день отец не только вырвался из лап смерти, но и заставил перенести себя в гостиную, чтобы более активно участвовать в жизни семьи.

    «Главное – следить за нами, – подумала Джудит, – вот чего он добивается».

    Старика пришлось привязать к креслу с помощью старых подпруг, которые Джудит удалось разыскать в сарае. Теперь он так и сидел – обложенный подушками, словно разбитый старостью тиран, медленно угасающий на своем троне. Глядя на отца, Джудит думала о дряхлых, впавших в детство патриархах, которых выводят в праздники для благословения прихожан и чьи глаза уже смотрят в вечность.

    «Он должен был умереть, – мысленно повторяла она. – Любой на его месте давно бы отдал концы. Только не он… Не он».

    Сколько ночей провела она у его изголовья, сидя неподвижно, до ноющей боли в затылке, до судорог в плечах. Тогда, не смея оторвать взгляда от профиля старой птицы, в дрожащем пламени свечи еще более морщинистого и изнуренного, она говорила себе: «Так все и происходит… Кажется, этот час никогда не наступит, а он – уже пробил. Сейчас я его переживаю. Мой отец умирает…»

    Подобно всем детям, Джудит долго верила в бессмертие родителей. Мать угасла в больнице, куда девочку не пускали, и оттого свершившееся было для нее нереальным. Никогда она не скорбела по женщине, однажды ушедшей в никуда с матерчатой сумкой в руке, в которой лежали мыло, полотенце и ночная рубашка. И когда полтора месяца спустя Джудит смотрела, как в землю опускают гроб, ей так и не удалось представить, что внутри кто-то находится. Иллюзия, что мать просто исчезла, преследовала девочку довольно долго, и в течение двух лет она не переставала слышать ее шаги на верхнем этаже или в коридоре. Теперь все будет иначе. Она сама закроет глаза отцу.

    Джудит стыдилась испытываемого в такие моменты чувства облегчения, к которому примешивалось нетерпение. Она должна была страдать, но страдание почему-то не приходило.

    «У меня такое состояние духа, словно я – пассажирка в зале плохонького, выстуженного вокзала, ожидающая поезда, который должен прийти с минуты на минуту», – думала она о себе с отвращением. Долгими бессонными ночами Джудит пыталась отыскать в памяти что-нибудь радостное и веселое, связанное с детством, воспоминания, к которым был бы причастен отец. Ничего не получалось.

    Чем больше Джудит старалась, тем чаще в ее сознании всплывали неприятные сцены и тревожные, оставляющие горький осадок эпизоды. Она никогда не жила в мире, не была беззаботной. Всегда начеку, в постоянной готовности получить пощечину или замечание. Она знала, что в любую минуту ее могли застать на месте преступления, а значит, нужно быть настороже, тысячу раз перепроверить каждый свой шаг в течение дня, чтобы до минимума сократить число промахов, которые Джедеди замечал с первого взгляда. Звук отцовских шагов неотделим для нее от бегущих по спине мурашек. Так было всегда.

    И вот этот тиран, повелитель в выцветшем комбинезоне, деспот, в чьи ладони навечно въелся кисловатый запах рычагов стрелки, лишился в одночасье сил и неограниченной власти. На стене четко вырисовывался птичий профиль. Поверженный старостью дракон. Отныне Джудит приходилось обмывать его, как ребенка, совершать интимный туалет, что должно было вызывать в нем ужас. Он сделался ничем – кучкой смешанного с костями мяса, готовым к отправке пакетом, мешком, в котором собираются утопить котят…

    Да, она пережила этот момент в пустом напряжении, не вылившемся в горе. Ждала, подстерегая мгновение, когда страдание наконец высунет нос из черноты туннеля. Ничего подобного не случилось.

    «Так бывает, – говорила она себе. – Понимание придет позже».

    И вдруг произошло немыслимое: вопреки ожиданию Джедеди стал выкарабкиваться. Он не мочился в постель, как это обычно бывает с больными в его возрасте. Напротив, старый стрелочник цеплялся за ускользающую жизнь с яростью и ожесточением, которые, возможно, его и спасли. Не желая мириться со своим новым унизительным положением, Джедеди поправился. Или почти…

    Дочери, разумеется, победа старика облегчения не принесла.

    Сначала пришлось перенести больного в гостиную, затем он приказал Бонни и Понзо сколотить ему что-то вроде кресла и поставить его на колеса, снятые со сломанной тележки. Дети выбились из сил, выполняя необычный заказ. Доране отводилась роль «летчика-испытателя»: девочку катали по двору, чтобы проверить, способно ли транспортное средство выдержать неровности почвы. И только Джудит была обеспокоена новой отцовской инициативой, поскольку знала: как только Джедеди станет «мобильным», он будет требовать, чтобы его передвигали, дабы не упускать их из поля зрения.

    Но старик еще не полностью восстановился. Например, язык до сих пор не повиновался ему, и он вместо слов прибегал к резкому протяжному крику, который при многократном повторении становился невыносимым. Каждый раз, когда он раздавался, Джудит начинала бить дрожь. Однажды она от неожиданности чуть не опрокинула на себя миску с кипящим вареньем. В такие мгновения ей казалось, что по дому летает огромная раненая птица и неловко бьется крыльями о стены. Альбатрос, роняющий окровавленные перья.

    – Когда он снова сможет ходить? – спросила она врача в смутной надежде, что получит ответ: «Никогда».

    Но доктор не сказал ничего конкретного. Однажды он уже дал маху. Старик оставил его в дураках, и ему следовало быть осторожнее.

    Но сейчас Джудит нужна была определенность. Если у Джедеди есть шанс встать с кресла, она пропала, ибо сразу после приступа, приковавшего отца к постели, она снова начала рисовать.

    Воспользовавшись немощью старика, Джудит достала из сарая старые полотна и перенесла их в будку стрелочника, где они не могли попасться на глаза детям. Под покровом ночи она, как воровка, перетащила туда мольберт и коробку с красками – все, что когда-то похоронила в пыли забвения.

    Робин… Его искреннее восхищение…

    Джудит знала, что только сумасшедшая стала бы придавать такое значение мнению ребенка, но восторженная оценка мальчика растопила лед, образовавшийся у нее внутри. Лед, сковавший ее сердце после того, как она перестала писать. Вот уже две недели Джудит не занималась домашними делами: отодвинув на край газовой плиты миски с вареньем, она бежала через лес на свидание со своими кистями и новой картиной, которую начала рисовать. Осознавая, что ведет себя как безумная, Джудит ничего не могла с собой поделать. В ее-то возрасте она малевала, как девчонка, с греховным удовольствием, от которого кружилась голова. На полотне постепенно проступал участок пути, отчищенный Робином, – несколько метров сверкающего металла, затерявшиеся в паутине ржавых рельсов. Пока только робкий набросок, картина говорила об обновлении, то был монолог возрождения, обреченный оборваться на полуслове, которому не суждено завершиться и который после первого же дождя покроется новым слоем ржавчины.

    Джудит рисовала с судорожной страстью, отнюдь не женской и далекой от того, что ей когда-то преподавали, без всякого замысла и не зная, по какому праву обновленные, вернувшиеся к жизни рельсы диктуют ей свои законы. В будке стрелочника порой становилось так жарко, что Джудит сбрасывала одежду, обнажаясь до пояса, чтобы ощутить прохладу. Пот склеивал волосы на висках, стекал под мышки. Она обтирала его куском холста, ничуть не заботясь о том, что на теле остаются цветные полосы. Огрубевшие от работы пальцы неожиданно обретали фантастическую гибкость и ловкость, которыми она никогда не обладала… будто из глубин ее сознания, как из раковины, рождалась на Божий свет незнакомка, совсем другая женщина, которая в отличие от Джудит Пакхей вела в тысячу раз более интересный и исполненный смысла образ жизни.

    Одним словом, Джудит была не в себе. Ее заворожили, околдовали. Будто в нее вселилось другое существо. Варенье было давно заброшено, миски сдвинуты в сторону. Она стала кем-то другим, чужой женщиной, о которой ничего не знала и которая внушала ей страх. Самкой варварского племени, для которой такие понятия, как отец, дети, долг, не имеют ни малейшего смысла. Замкнутым в своем эгоизме чудовищем, чья суть существования заключена в квадратном метре холста, натянутого на мольберт, и в перепачканных краской кистях. Как только Джудит переступала порог будки стрелочника, остальное теряло всякий смысл.

    Иногда она говорила себе: «Покажись над лесом дымок и узнай я, что на ферме пожар, вряд ли и тогда мне оторваться от мольберта. Пусть сгорят, сгорят живьем все, кто там находится».

    Настоящая жизнь была здесь, на холсте. Джудит наносила мазок за мазком, и жизнь продолжалась. Все остальное – Джедеди, дети – значило не больше, чем негодный набросок, измятый в порыве гнева и выброшенный в корзину для бумаг… Она задыхалась от восторга, от неведомого ей прежде чувства легкости, освобождения. До семьи ей больше не было дела: пусть бы ее засосал смерч, увлекая в небытие.

    Порой к Джудит возвращался рассудок, и тогда она с ужасом взирала на свое отражение в окне будки, видя обезумевшую, нагую по пояс женщину с обвисшей уже грудью, измазанную краской и с глазами безумицы… Тогда ее сковывал страх, она бросалась к воде, отмывалась, приводила себя в порядок и бежала на ферму, испытывая жгучий стыд, словно деревенская девка, соблазненная конюхом на сеновале. Она тихонько пробиралась на кухню, стараясь не проходить мимо Джедеди, ибо ее не покидала уверенность, что старик чувствует запахи льняного масла и скипидара.

    Ночью в тишине спальни, когда дом засыпал, Джудит размышляла о том, что стала одержимой. Болезнь передал ей Робин, больше некому. Устойчивый вирус, неизлечимая лихорадка. Ни одно наделенное разумом существо не смогло бы вести себя так, как она. Ребенок сумел разбудить желания, которые отнюдь ей не предназначались. Судьба, приоткрывшаяся в щели бреда там, в безмолвии мастерской, в каньоне, не была ее судьбой. Никакая нормальная женщина, мать, не смогла бы прожить и пары часов в сутки в состоянии беспамятства, близком к религиозному трансу, два часа, в которые ее семья значила для нее не больше чем выводок крысят.

    «Я больна, – говорила себе Джудит. – Скоро меня заберут в психлечебницу, детей определят в приют, а отца отправят умирать в больницу».

    Все произошло из-за Робина… Только Джедеди вовремя почуял опасность. Напрасно пыталась она противодействовать. Нужно было позволить ему довести дело до конца и ждать, когда сухая гроза освободит ее от ребенка, на котором лежит проклятие.

    Часто, обливаясь потом в раскаленной будке стрелочника, Джудит мечтала, чтобы в нее попала молния, разом прекратив все муки. В такие мгновения она жалела, что кисти не железные и не могут привлечь небесный огонь. Но освобождение ей даровано не было, и Джудит чувствовала, что обречена возвращаться на место преступления снова и снова, и завтра, и послезавтра…

    Отец догадывался, что дочь обосновалась на посту стрелочника, преступила границу его владений, осквернив их нечестивым занятием. Внутри бессильной оболочки старика зрело бешенство, и гнев поддерживал в нем жизнь, более того – в гневе он черпал силы для выздоровления. Джедеди мечтал лишь об одном – снова обрести способность двигаться, чтобы вразумить непокорную дочь. Тогда негодница пожалеет, что родилась на свет: он задаст ей порку и будет бить, пока она не потеряет сознание. У старика был дар предвидения и способность срывать заговоры, разрушать преступные замыслы других – талант, которым наделены государственные умы. Всю жизнь ему удавалось вовремя раскрывать махинации других. Напрасно они старались его обмануть, изображая святош. Его не проведешь… И Джудит с ужасом ожидала, что он вот-вот поднимется со своего кресла. В такие моменты она чувствовала себя одиннадцатилетней, и рука поднималась, чтобы защитить лицо от удара.


    Становилось все жарче. С раннего утра в воздухе ощущалась нехватка кислорода. Дыхание было затруднено, и губы судорожно дрожали, как у только что выловленной рыбы, которую бросили умирать в траву. Каждую четверть часа Джедеди испускал пронзительный крик, чтобы призвать к порядку своих домашних. Джудит забросила варенье, спокойно оставив его засахариваться в большом тазу на краю выключенной плиты. Она приняла такое решение сегодня, как только поднялась с постели. Посмотрела на миски, кучку ягод, банки – и зрелище показалось ей отвратительным. «С этим покончено», – сказала она себе. Никогда она больше не станет варить ежевичное месиво и бороздить дороги, чтобы пристроить его в кондитерские. Теперь ей наплевать. От прежней Джудит ничего не осталось. Ее больше не волновало, что отец голоден или испачкался. Джудит становилась дурной женщиной, и сознание этого, как ни странно, придавало ей силы. Она вдруг вспомнила, что оставила старика на всю ночь в гостиной, и прыснула со смеху. Ей захотелось взять кисти, встать перед холстом и забыться, раствориться в работе. Сунув в карман передника кусочек сыра, луковицу и горбушку хлеба, женщина прошла мимо отца, не удостоив его взглядом. Он для нее почти не существовал. Детей в доме не было. Вот уже несколько дней они ничего не делали.

    Джудит знала, что дети бросили собирать ягоды и бродили возле большой дороги на краю фермы, в местах, где прежде им было запрещено появляться. Как видно, в них тоже проникла зараза. Робин всех околдовал, и бороться с этим было бесполезно. Королевство разваливалось на глазах. Отныне каждый был за себя.

    Пройдя через лес, Джудит спустилась в каньон. Ее сопровождало жужжание обезумевших от зноя ос. Воздух, сдавленный, как готовящаяся разжаться пружина, пронизывало невидимое напряжение.

    «Надвигается сухая гроза, – размышляла она. – Хорошо бы молния угодила в будку, тогда все уладится и мне незачем будет ломать себе голову».

    Джудит втайне надеялась на эту удобную развязку. В самом конце пути она распахнула блузку, обнажившись до пояса, и вдохнула полной грудью. Во рту остался привкус теплой пыли. Все тело было залито потом, с ног до головы. Джудит подумала, что в застекленной будке жара станет невыносимой и краска на кисти высохнет раньше, чем ляжет на полотно.


    Бонни, Понзо и Дорана с осторожностью, оглядываясь после каждого шага, добрались до обочины. Раньше они не осмеливались покидать территорию фермы и выходить за пределы ежевичного лабиринта. Усевшись на пригорке, дети смотрели на вьющуюся пыльную змейку, уходящую за горизонт. Бонни пришлось раздобыть в мастерской деда кусачки и проделать отверстие в колючей проволоке, в которое они легко пролезли на четвереньках.

    – Забраться бы в какой-нибудь грузовик… – протянул Понзо. – Он отвез бы нас на север.

    – Что там делать? – проворчал Бонни.

    – Устроимся в цирк! – с воодушевлением предложила Дорана.

    – Как же, устроишься! – возразил Бонни. – Скормят нас хищникам, только и всего.

    Они немного помолчали, наблюдая, как кузнечики, заскакивая на кончики детских башмаков, в следующее мгновение ловким движением мускулистых ног выбрасывали вверх невесомое тельце.

    – Зачем вообще нужно уходить? – спросил Понзо.

    – Затем, что это плохо кончится, – устремив глаза в пустоту, тихо произнес Бонни. – После приезда Робина в доме все вверх дном: мать сошла с ума, деда разбил паралич. Скоро придет и наша очередь – случится что-нибудь страшное.

    – Что случится? – тоненьким, дрожащим голоском проговорила Дорана.

    – Не знаю, – уклончиво ответил Бонни. – Возможно, Джедеди однажды ночью встанет и нас убьет. Сейчас старик еще слаб, но он все время за нами наблюдает. Ждет, когда вернутся силы. Если поправится, нам несдобровать.

    – И мы должны уйти? – уточнил Понзо.

    – Обязательно, – убежденно сказал старший. – Вопрос жизни и смерти. Тянуть нельзя – все уже на мази.

    – А ты знаешь, что нужно делать, когда мы останемся одни? – захныкал Понзо.

    – Да, – решительно произнес Бонни, встав и гордо выпрямив спину. – Поднимемся на гору, заберемся повыше, где нас никто не найдет. На самой вершине есть заброшенная хижина, где раньше останавливались охотники, в ней мы и поселимся. Сейчас лето, еще есть время до прихода зимы, чтобы как следует устроиться. Мы уже взрослые – проживем самостоятельно. Зато в школу ходить не придется! Дорана займется приготовлением пищи и обработкой шкур, а мы – охотой на хищников.

    – Там водятся хищники? – испугалась девочка.

    – Водятся. А чем же мы будем питаться? – ободрил сестру Бонни. – Возьмем с собой отцовское ружье и ящик с патронами. Главное, наверху никто не будет нас искать.

    – И Джедеди не будет? И даже мама? – не поверил Понзо.

    – Никто, – заметил брат, помрачнев. – Они друг друга поубивают, как пить дать. Потому и нужно спешить. А то явятся кумушки из отдела социальной защиты и заберут нас в сиротский приют. За время разлуки мы так изменимся, что не узнаем друг друга, встретившись на улице.

    – Значит, все произошло из-за Робина? – высказал предположение Понзо. – Он нас сглазил, навел порчу на семью?

    На лице Бонни появилась гримаса, он беспокойно задвигался. Было видно, что мальчик находится во власти сложных чувств, которые не умеет выразить.

    – Не знаю, – признался он. – Но может, все к лучшему и, живя в охотничьем домике, мы станем счастливее? Посмотрим.

    Дети встали в кружок и скрепили договор рукопожатием. Итак, решено. Они покинут родные стены.


    У картин Джудит, написанных после длительного перерыва, не было сюжета, и сначала это ее тревожило. В молодости, пробуя себя в роли художницы, она работала в фигуративном жанре, но с тех пор, как чувствовала себя «одержимой», в ее произведениях все заметнее проявлялась тяга к абстракции, неопределенности.

    Она попыталась нарисовать сверкающий поток очищенных рельсов, но первичный замысел скоро потерялся в непонятном изображении, напоминающем изливающуюся лаву, которое она больше не контролировала, словно картина писалась сама собой, независимо от ее желания и воли… Хуже всего, что ей это было приятно, и, рисуя, она испытывала странное сладострастное чувство. Отныне внутри Джудит поселилась другая женщина, которая время от времени выталкивала себя из мрака и показывалась на поверхности; тогда на свет Божий являлось ее блестящее от пота лицо, и Джудит с изумлением взирала на эту незнакомку, авантюристку, которую слишком долго в себе носила, как ребенка, которому мешали появиться на свет. Она была дикаркой, эгоисткой, лакомкой, чувственной, жадной до удовольствий… и очень нравилась Джудит.

    В ужасающей жаре будки она рассматривала свои полотна. Теперь невозможно было оправдать ее страсть к живописи одним только стремлением добиться сходства с изображаемым; неожиданно для себя Джудит попалась в сети абстрактного, упадочнического искусства и писала картины, способные заставить односельчан перекреститься, а пастора – побледнеть от негодования. Представив это, женщина расхохоталась, ибо была глубоко убеждена, что ее произведения прекрасны. Откуда бралась такая уверенность? Джудит не знала. Но она шла откуда-то изнутри, и ничто не могло ее поколебать.

    Она откупорила бутылку вина, одну из последних, доставшихся ей в наследство от Брукса – умершего мужа или убитого, – и прямо из горла сделала несколько глотков. Хмель сразу ударил ей в голову. Ощущалось приближение грозы. Казалось, что над каньоном висит огромное, начиненное электричеством ядро, которое вот-вот взорвется, а напряженный воздух издает тонкое, неуловимое для человеческого уха потрескивание. Волоски на руках и затылке Джудит стали приподниматься, а когда она дотронулась до одного из металлических переключателей, пальцы ощутили легкий щелчок. Все вокруг было заряжено, до краев набито порохом и ждало лишь искры, чтобы прогремел взрыв. Джудит вышла из будки и спустилась по ступенькам. Обнаженная до пояса, с блестящим от пота телом и налипшими на лоб волосами, с руками, измазанными краской, она, покачиваясь, брела между рельсов, время от времени поднося к губам бутылку, чтобы сделать два-три жадных глотка.

    «Если Бог есть, – думала Джудит, – он должен меня покарать. Я играю в открытую… не пытаюсь увильнуть. В течение четверти часа я предоставлю ему такую возможность. Если же ничего не произойдет и он оставит меня в живых, я почувствую себя свободной от всех обязательств перед ним и буду делать все, что захочу! По крайней мере честное соглашение… Четверть часа начиная с этого мгновения. Отсчет пошел! Эй, слышишь, там, наверху? Пошел обратный отсчет».

    Вино стекало по ее груди, бежало до пупка и заполняло его, оставляя красную дорожку. Она опьянела, обезумела. Приблизившись к одному из рычагов стрелки, женщина взглянула на часы и схватилась за рукоять обеими руками, плотно прижав ладони к металлической поверхности. Теперь на нее могла изливаться небесная лава, она ни за что не сдвинулась бы с места. Какая-то часть ее существа взбунтовалась: «Беги! Не рискуй! Не сейчас, когда ты наконец открыла для себя настоящую жизнь!», но другой голос настаивал: «Правильно! Положи этому конец, а то будет слишком поздно. Ты становишься невменяемой. Лучше прекратить все. Все!»

    Джудит закрыла глаза, превратившись в ожидание. Сейчас с высоты на нее обрушится огненный снаряд, чтобы сжечь заживо, испепелить ее плоть.

    Однако ничего не случилось. Пятнадцать минут истекли, и она выпустила из рук рычаг. Ее била дрожь. Отныне она ни перед кем не собирается отчитываться. Больше нет у нее ни долга, ни привязанностей, ни обязательств. Она свободна: первобытная дикарка, язычница. Еретичка.

    С трудом добравшись до лестницы, Джудит тяжело опустилась на ступеньку, не в силах идти дальше. Она продолжала отхлебывать из бутылки, делая небольшие глотки. Жара, заливающая каньон, становилась невыносимой, каменистые склоны источали едкий запах, от которого першило в горле и все время хотелось пить.

    Осы не давали Джудит покоя, садились на ее плечи и грудь, но ни разу не укусили. Она увидела в этом добрый знак.

    Старый перегон, заключенный в скобки туннелей, все больше казался Джудит островком, отрезанным от остального мира, инородным телом, отдельной, живущей по собственным законам вселенной, оазисом, рожденным воспаленным воображением.

    «Я могла бы тут жить, – размышляла она. – Поселиться в будке навсегда и никогда не возвращаться на ферму. Стать отшельницей».

    Достаточно перенести сюда продукты да забрать тюбики с красками и кисти. Конечно, нужно жить здесь, рядом с рельсами, ведущими в никуда, зажатыми между двумя горизонтальными безднами мертвых туннелей. Она писала бы картины, свободная от всех законов, занималась только собой, делала лишь то, что хотела или считала нужным.

    Однажды к ней постучит бродяга – мало ли их шатается по железнодорожным путям! – в надежде найти ночлег на заброшенной станции. Она его впустит, и они будут любить друг друга прямо на соломенном тюфяке в будке стрелочника. А может быть, отправится вместе с ним странствовать по свету.

    Джудит знала, что способна отрезать путь к отступлению. Перерубить якорную цепь. Сжечь корабли…

    Она допила последнюю каплю, чувствуя себя совсем пьяной. На четвереньках кое-как вскарабкалась по лестнице и завалилась на кровать Джедеди, где ее тут же сразил свинцовый сон.


    На следующий день Джудит заметила, что дети потихоньку запасаются провизией. Хватило бы и одной Дораны, с ее видом опереточной заговорщицы, чтобы у матери родились самые худшие предположения. Джудит не пришлось долго ломать голову, чтобы догадаться, где маленькие грабители прячут добычу: разумеется, в лабиринте ежевичника. Они таскали не только еду, но и теплую одежду, что заставляло думать об их продолжительном отсутствии, а еще вернее – об уходе из дома навсегда. Но Джудит ничуть не встревожилась. Это было в порядке вещей. Семья распалась, и теперь у каждого свой путь. Можно ли помешать тому, что уже произошло? Если прежде их объединял страх перед Джедеди, то теперь, когда старик потерял почти всю власть, привычные рамки, в которых держались домочадцы, развалились. Несостоятельность системы стала очевидной.

    Робин, спровоцировав приступ, приковавший Джедеди к постели, освободил всех… И Джудит не давала никакой нравственной оценки случившемуся. Разве не так поступают звери, бросая своих детенышей, когда сочтут, что те выросли и способны прокормиться самостоятельно?

    Женщина издалека наблюдала за Бонни, Понзо и Дораной, повторяя, что, возможно, видит их в последний раз. Да и она сама не собиралась долго задерживаться на ферме. Вот нарисует побольше картин, свернет их в трубочки и отправится вдоль путей. Она еще достаточно молода и начнет новую жизнь. Главное – забыть о том, что ей когда-то пришлось здесь вынести.

    «Надеюсь, им хватит сообразительности взять все, что понадобится на первых порах», – рассуждала Джудит, изучая содержимое ящиков кухонного стола.

    Штопор, открывалка, моток веревки, несессер для шитья… предметы исчезали один за другим. Дети не преминули попользоваться и кое-какими вещами отца, сохранившимися после его смерти. Пропали складная удочка, потом охотничье ружье Брукса, затем бинокль и небольшой топорик, приобретенный еще в магазине американских военных излишков…

    В конце концов Джудит перестала следить за сборами детей. Это их дело. Она предположила, что они хотят уйти в горы. Крутые склоны сделают беглецов недосягаемыми для Джедеди.

    Старик догадался о приготовлениях детворы. Когда дочь проходила мимо, он начинал извиваться в своем кресле и издавал отвратительные крики, словно пытался ее предупредить, но Джудит больше не удостаивала отца разговорами. Отныне она его кормила и меняла белье, не раскрывая рта. Джудит старательно избегала злобного взгляда Джедеди из боязни, что решимость ее ослабеет.

    «Кончено, – говорила она, мысленно обращаясь к отцу, – ты уже ничего не исправишь. Перед уходом я приглашу сиделку, и она за тобой присмотрит. Объясню ей, что, мол, должна навестить Робина, и сделаю вид, что еду в город. В конце дороги сверну в сторону, чтобы спрятать машину в лесу, а сама отправлюсь в сторону каньона. Никому не придет в голову меня там искать. Увидев, что я не возвращаюсь, сиделка поставит в известность шерифа, и тобой займется служба социальной защиты. Думаю, они отправят тебя в больницу… Возможно, с тобой будут обращаться так же сурово, как ты обращался с нами».

    Моя посуду, Джудит приняла решение последовать примеру детей. В глубине шкафа валялась большая сумка Брукса, привезенная им еще из армии, когда муж проходил службу на флоте. Она набьет ее продуктами и предметами первой необходимости. «Снаряжение потерпевшего кораблекрушение!» – пришло ей на ум, и она подавила нервный смех. В голове Джудит стал выстраиваться список того, что нужно взять из дома.

    «Порисую до осени, – сказала она себе. – Потом в будке стрелочника станет слишком холодно. Вот тогда я и начну бродяжничать. Пойду, как Робин, вдоль железнодорожного полотна».

    Бросив в раковине тарелки и чашки, Джудит вышла на веранду. При виде дочери старик испустил очередной вопль раненого альбатроса. Наверное, он заметил следы краски на ее руках, которые она больше не давала себе труда вытирать.

    Джудит уселась в кресло-качалку и закурила одну из сигарет, когда-то принадлежавших Бруксу, которые она нашла в смятой пачке под стопкой рубашек. Высохший, безвкусный табак вызвал у нее кашель, ведь она давно отказалась от этой привычки.

    Внезапно небо над каньоном раскололось пополам, и раздался такой сильный удар грома, что весь дом заходил ходуном. «Сухая гроза, вот она, – подумала Джудит. – Что ж, слишком поздно! Нужно было чуть пораньше, когда я держалась за рычаг!»

    Ах, как легко, как хорошо она себя чувствовала! Постепенно все вставало на свои места. Дети готовились к побегу. Старик надежно привязан подпругой к сиденью. Дудки! Она не вмешается. Будь что будет. Каждый за себя.

    Докурив сигарету, Джудит поднялась и пошла по направлению к лесу. Ей захотелось продолжить работу над картинами, пока не наступил вечер. Если говорить об освещенности, застекленная будка была поистине идеальным местом для живописца, не хуже иной мастерской. Разве Джедеди мог представить, что его персональное логово когда-нибудь будет испоганено столь нечистым занятием?

    Странный запах остановил ее на полпути. Запах дыма, застоявшегося в кустах, голубоватым туманом сквозившего между листьев. Джудит ускорила шаг. Что-то было не так. Подойдя к месту, откуда начинался спуск в каньон, она остановилась как вкопанная. В будку угодила молния. Горело все: соломенный тюфяк Джедеди, но также и мольберт, и картины, написанные ею за последние недели. Творчество Джудит возносилось к небесам вместе с дымом, чей горький привкус она ощущала на губах.


    Она долго ждала, пока закончится пожар, окруженная облаками принесенной ветром летучей золы. Когда исчез последний язычок пламени, Джудит поняла, что не в состоянии вернуться на ферму. Не хотелось видеть искорку победы, которую ее искаженное страданием лицо зажжет в глазах Джедеди. Бог с опозданием среагировал на ее предложение, но в итоге все-таки внес порядок в тот хаос, который она устроила в доме. В отчаянии Джудит нашла приют в сарае для инструментов на запасном пути, где прежний хозяин имел обыкновение привязывать приговоренных к смерти собак. Она едва держалась на ногах и прилегла на верстак, подтянув колени к груди. Ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий, зубы стучали.

    Только сейчас Джудит поняла: ей не вырваться. Тысячи случайностей помешают покинуть ферму, всегда будет что-то происходить. Глупо надеяться.

    Она не плакала. Внутри зияла пустота. Странно, что в этой хрупкой оболочке до сих пор теплилась жизнь. К верстаку подошла собака, вытянула морду, чтобы ее обнюхать, но поскольку никакой реакции женщины не последовало, быстренько убралась.

    Всю ночь Джудит провела в ветхом сарае, лежа с открытыми глазами и до крови обгрызая ногти. Ее раздирала жгучая ненависть к Робину, этому дьяволу с хорошеньким личиком, Робину-чародею, Робину-лжецу, Робину-иллюзионисту, который пробудил в ней несбыточные надежды. Окажись он здесь, рядом, она бы его жестоко избила.

    Под утро Джудит забылась. Она то просыпалась, то вновь погружалась в сон, где ее сознание блуждало в обрывках воспоминаний и призрачных видений. Приходя в себя, Джудит пыталась осмыслить, что же произошло с ней за эти последние недели, заставившее ее вести себя так, будто она лишилась рассудка.

    Ближе к вечеру Джудит вышла из сарая. При виде будки стрелочника, от которой остались лишь почерневший остов да груда обугленных бревен, ее снова стала бить дрожь. Она сглотнула слюну, но на языке все время оставался привкус сажи.

    Еще до того как переступить порог фермы, Джудит уже знала, что дети ушли. В облике здания появилось что-то мертвое, бесполезное, как в пустой раковине или ржавеющем на свалке автомобиле без колес. Она не стала подниматься в спальни, чтобы проверить. Дети были уже далеко, она чувствовала это.

    И хорошо. Хоть им удалось вырваться, не угодить в ловушку. Джудит посмотрела в сторону горы, словно могла увидеть, как они карабкаются вверх по северному склону. Бонни, Понзо… и Дорана. Бедняжка Дорана, которой в перечне всегда отводилось последнее место! Жаль, Джудит так и не увидит их взрослыми, но она от всей души желает им удачи. В конце концов, есть семьи, от которых лучше держаться подальше, если хочешь выжить. Ей, Джудит Пакхей, не повезло.

    Джедеди встретил ее долгим зловещим криком. Очевидно, хотел дать понять, что дети сбежали из дома. Она, не двинувшись в его сторону, направилась прямо на кухню, чтобы приготовить ужин. В висевшем над раковиной зеркале отразилось ее черное от сажи лицо.

    – Кстати, – с ненавистью бросила женщина, – в будку стрелочника ударила молния, и она сгорела. От нее ничего не осталось.

    Мысленно она прибавила: «От меня тоже ничего не осталось».

    Она разогрела фасолевый суп и сварила сосиски. С тех пор как Джедеди стал беспомощным, она больше не потворствовала его мании употреблять в пищу лишь белые продукты. Если голоден, пусть любуется всеми цветами радуги. Теперь к каждому блюду она подавала кетчуп, потому что красный цвет вызывал у старика отвращение и он начинал корчиться в своем кресле. С каким бы удовольствием Джудит поставила на стол голубой, серебристый, золотистый соус с одной целью – побольше досадить отцу. Ей представлялись мерцающие, фосфоресцирующие подливки, которые она подавала бы в полной темноте…

    Вдруг, словно подчиняясь неведомому приказу, не отрывая глаз от выстроившихся на полочке этажерки приправ, Джудит открыла аптечку и стала откупоривать флаконы со снотворными таблетками, прописанными врачом. Одну за одной бросала женщина таблетки в горячий суп, пока все они не исчезли в дымящейся жиже. Покончив со снотворным, принялась за успокоительное. Порошки растворились за несколько секунд. Она немного помедлила. Все еще можно было изменить, если вылить суп в раковину… достать новую банку консервов и поставить воду на огонь. Но ничего не произошло, внутренний голос ее не остановил. Она не услышала в себе никакого протеста. Тогда Джудит отнесла кастрюлю в гостиную и расставила тарелки.

    «Ужин готов», – произнесла она, обращаясь к старику. Частенько после смерти Брукса она представляла эту минуту, проигрывая в голове сцену с греховным наслаждением и осознанием своей вины. Тогда она говорила себе, что ее выдаст возбуждение, возбуждение преступницы, которое вряд ли укроется от Джедеди. Однако сегодня она была инертна и холодна, как мертвая рыба. Усевшись напротив отца, Джудит принялась вталкивать в старческий рот ложку за ложкой.

    «Передо мной отец, – думала она, – тот, кто дал мне жизнь. И я его убиваю».

    Но внутри была пустота. Ни ужаса, ни раскаяния, ни торжества от совершаемого зла.

    Джедеди терпеть не мог, когда его кормили как младенца. В подобные мгновения, когда его зависимость достигала наивысшей точки, он проявлял дурное настроение конвульсивными движениями рук, скребся ногтями о подлокотники кресла.

    Как только тарелка старика опустела, Джудит налила и себе полный половник супа. У пищи был непривычный горьковатый вкус, от которого хотелось пить. Она подняла глаза. Отец не сводил с нее разъяренного взгляда, думая, что, подавая ужин, приготовленный из негодных продуктов, она хотела еще больше его унизить. Джудит молча продолжала есть.

    – Довожу до твоего сведения, – прошептала она, – что я нас отравила. Тебя и себя. И правда, отсюда нельзя убежать. Невозможно… Не бойся, все пройдет спокойно. После еды мы уснем, как обычно. Просто утром не проснемся. Мне кажется, мы оба предвидели такой конец – и ты и я. Иногда я спрашиваю себя, не был ли ты с нами так жесток лишь с одной целью – подтолкнуть меня к убийству… А? У самого-то не хватало духу, признайся? Или боялся греха? Раз самоубийство – грех, уж лучше пусть тебя прикончит кто-нибудь другой.

    Джудит смотрела на старика не отрываясь, и ее губы еле слышно произносили страшные слова.

    – Ты мечтал о смерти, – продолжала она. – Я убеждена… Но почему? Потому что умерла мама… и ты не хотел оставаться в одиночестве? Не верю. Тогда что? О! Ну конечно: ты потерял работу! Именно так! Вне будки стрелочника твое существование теряло всякий смысл. И ты принялся за меня, превратив мою жизнь в ад и надеясь, что рано или поздно я тебя уничтожу.

    Ложка стукнула о дно пустой тарелки, и Джудит с недоумением на нее посмотрела. В глазах все плыло, предметы теряли знакомые очертания. Она перестала чувствовать свое тело. Хотела поднять руку, но что-то мешало, словно неведомая сила пригвоздила ее к столу. Рот сковал лед, губы онемели, как после анестезии в зубоврачебном кабинете. Зато мыслила Джудит с необычайной ясностью.

    – О… – шептала она. – Как медленно, наверное, текло для тебя время, как ты должен был меня проклинать за мою трусость… Я оказалась идиоткой, да? Слишком терпеливой. Замкнулась в себе, смирилась. Ведь ты, наоборот, хотел, чтобы я обозлилась, взбунтовалась. Прости, папа, что я заставила тебя так долго ждать.

    Действительно ли она все это говорила? Джудит не знала. Слова вязли на языке, не решаясь пуститься в полет. Она не рассчитывала, что лекарство так быстро подействует, и не хотела умереть сидя за столом и уткнувшись носом в тарелку с остывшим супом. По-другому представляла Джудит свою смерть. Она собиралась подняться в спальню, надеть одну из ночных рубашек, подаренных мужем, и, вытянувшись на кровати, погрузиться в блаженное небытие.

    Сквозь ватное забытье женщина увидела, что Джедеди задвигался на другом конце стола, пробуя развязать ремни, прочно удерживающие его на кресле. Скрюченные пальцы бессильно царапали жесткую кожу подпруг.

    – Глупо! – бросила она ему. – Ты не сумеешь набрать номер шерифа… Но даже если сможешь установить связь, из твоего рта не выйдет ничего, кроме птичьего крика.

    Отец ее не услышал. Джудит подумала, как смешно в его возрасте пугаться смерти, ему следовало принять ее равнодушно, с полным безразличием. Разве не он повторял ей миллион раз, что истинно верующий должен без боязни передать себя в руки Творца? С пола до нее донесся шум. Значит, ему все-таки удалось освободиться… Джудит пожалела, что не догадалась перерезать телефонный шнур, но теперь было уже поздно, у нее не было сил встать. Тело отяжелело, будто срослось со скамейкой, стало деревянным, лишенным нервов, безжизненным. Сидеть было трудно, и Джудит легла щекой на стол, на который столько раз ставила еду. Она смотрела на тарелки, стаканы, которые находились совсем близко, рядом с ее носом. Скоро она умрет на этом поле сражения, где все последние годы испытывала только страх. Ложки, ножи сверкали, как оружие, упавшее на бесстрастную землю в разгар кровавой схватки.

    – Кончено, – прошептали ее губы. – Столько лет… столько дней, чтобы к этому прийти… Робину нельзя было возвращаться, он виноват… без него я бы осталась идиоткой. О Господи! Оборони нас от пустых надежд…

    Оказавшись на полу, Джедеди пополз. Он и не думал о телефоне, поскольку знал, что не сумеет позвонить. На уме у старика было другое: попасть во двор и влезть на кресло, к которому дети приделали колеса, потом спуститься по центральной аллее к дороге. Если повезет, мимо проедет какая-нибудь машина, направляющаяся в деревню. Его заметят, окажут помощь…

    Им овладела чудовищная злоба, ярость, оттого что его провела девчонка-полудурок, которую он давно считал сломленной. На четвереньках, как собака, он пробрался на веранду и перевалил свое тело через три ступеньки, отделявшие его от двора. Не чувствуя боли от ушибов, он с огромным трудом вскарабкался на кресло, которое все время из-под него выскальзывало. Теперь он совсем обессилел, его все больше сковывал сон. Тогда он принялся подхлестывать гнев, чтобы сохранить ясность мысли, и для этого сосредоточился на глупости своей дочери. Никогда прежде он так не жалел, что у него не было сына, который стал бы его поддержкой. Сын не предал бы, подставил ему плечо…

    Он привел в движение колеса, и кресло покатилось. К счастью, центральная аллея шла под уклон, и ему не пришлось бы прикладывать чрезмерных усилий, чтобы доехать до ворот. Правда, в вечернем сумраке ориентироваться было нелегко. Сознание старика заволакивалось пеленой, но он знал, что, если перестанет сопротивляться, им немедленно завладеет смерть.

    Внезапно Джедеди охватила паника. Он понял, что заблудился . Темнота сбила его с толку, и, вместо того чтобы спускаться к дороге, он катился по ежевичному лабиринту.

    Тогда старик принялся ездить кругами в надежде найти выход. Каждая минута, потраченная на поиски, неумолимо приближала его к концу. Тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть во мраке, Джедеди вдруг почувствовал, что падает в пропасть. Делая круги по бесчисленным коридорам, он подобрался к яме, той самой яме, находящейся в центре лабиринта, где он когда-то убил своего зятя, этого негодяя Брукса, свалив ему на голову трактор. И вот теперь он сам катился вниз по обрывистому склону в кресле, сколоченном детьми, которое неминуемо должно рассыпаться от удара о ржавеющие останки «Джон Дира». Он попытался замедлить падение, цепляясь мертвыми пальцами за землю, хотел позвать на помощь, но кроме того, что его некому было услышать, голосовые связки старика испускали лишь странное карканье, напоминающее крики раненого альбатроса.

    Птица-призрак еще долго кричала в сердце ежевичного лабиринта, нарушая привычки ночной фауны, которая никогда прежде не встречала в этих местах столь диковинного собрата.

    РОБИН И ДЕКСТЕР

    РАЗВЕНЧАННАЯ КОРОЛЕВА

    27

    Санди Ди Каччо прекрасно знала, что думают коллеги: «А! Ее работа состояла в выискивании смягчающих обстоятельств для психов, чтобы те поскорее вышли на свободу? Теперь она узнала на собственной шкуре, на что способны сумасшедшие. И поделом ей – получила по заслугам!»

    В местном отделении ФБР всем было известно, что ее изнасиловал Декстер Маллони. Она без труда могла представить скрытую насмешку мужчин, неискреннее сострадание женщин. После того дня, когда на нее было совершено нападение, Санди ни разу не появилась на службе. Миковски настоял, чтобы она взяла двухнедельный отпуск. Однако Сандра чувствовала, что в состоянии справиться с ситуацией. Слишком уж долго она пропагандировала свою теорию выживания, преодоления испытаний, восстановления потенциала личности, несмотря на тяжелейшие потрясения.

    И вот ей самой пришлось оказаться в роли изучаемого субъекта, представляя, так сказать, один из типичных случаев. Она сделалась испытуемой для самой себя. Пришло время доказать на деле, что, получив душевную травму, можно сохранить самообладание, что ее жизнь не остановилась и после того, как она выдержала агрессию, даже столь отвратительную. «Я справлюсь», – повторяла себе Санди.

    Впрочем, вряд ли ее можно было назвать идеальным испытуемым. Картина могла быть искажена по причине особенностей ее собственной сексуальной практики. С некоторых пор у Санди появилась привычка ложиться в постель с незнакомцами, мужчинами, с которыми ее прежде не связывали доверительные отношения. Иногда любовные поединки оборачивались неприятностями. На ее памяти было несколько случаев, когда все слишком близко подходило к насилию. Дважды или трижды нескромные партнеры принуждали ее делать то, что вызывало у нее отвращение. При такого рода отношениях это был неизбежный риск, и она на него шла.

    «Я натренирована, – говорила себе теперь Санди. – Не в новинку. Я – зрелая женщина с большим любовным опытом. Знаю, что такое пенис, и умею с ним обращаться, чтобы доставить удовольствие себе и другим. Если принять все это во внимание, могу ли я назвать себя подходящей кандидатурой на роль испытуемого?»

    Она сохранила лишь смутное воспоминание о том, что совершил Декстер. Он ударил ее в челюсть, бросил на кровать. Ей было больно, но в момент насилия ее преследовала только одна мысль: лишь бы он этим ограничился, лишь бы не убил .

    Страх смерти заставил все отступить на второй план, и, когда Декстер перевернул ее на живот и стал связывать ей руки, Санди испытала огромное облегчение. Значит, он ее не убьет! Трудно поверить, но она была близка к тому, чтобы его поблагодарить.

    Подробности самого акта оставались расплывчатыми. И дело вовсе не в психологической цензуре или вытеснении из сознания нежелательных воспоминаний: она и правда не обратила на него особого внимания, считая насилие прелюдией смерти. Прелюдией, не имеющей большого значения.

    Уже потом, после того как Санди пришла в себя, ее стали осаждать другие заботы: в первую очередь, естественно, СПИД. Теоретически все пациенты больницы проходили регулярные обследования, но кто знает, когда это было в последний раз? Психиатрические лечебницы переполнены наркоманами, большинство из которых ВИЧ-инфицированы. Трудно помешать им вступать в половые контакты. Не менее трудно вообразить, что Декстер – девственник или соблюдает строгое воздержание, во всяком случае, после того, что произошло. Напротив, все его жесты изобличали прекрасное знание женской анатомии и известную опытность, которой просто не могло быть у новичка.

    Вернувшись домой, Санди сразу сделала анализ крови, что же касается СПИДа, то нужно было ждать три месяца, прежде чем пройти тест. Одна из ее подруг-врачей посоветовала пройти профилактический курс лечения антибиотиками, чтобы противостоять возможности подцепить любую другую венерическую болезнь. Эта глубинная тревога, вызванная боязнью заразы, помешала Санди как следует поразмышлять над проблемой специфического травматизма, связанного с сексуальным насилием, жертвой которого стала она сама. В нее проник мужчина, да, так. Но ведь это не впервые. И наверняка не в последний раз. Травматизм заключался больше во взглядах знакомых, чем в ее голове. Санди хотели видеть униженной, сломленной, оскверненной. Ждали, что она и вести себя будет соответственно: жаться к стене, бояться поднять глаза на мужчин. Возможно, искупая свой позор, она приобретет невроз, который сразу станет заметен окружающим, что-то вроде навязчивого желания все время мыть руки, чрезмерной гигиены… Если же ее поведение не уложится в привычную схему, скажут: «Вот стерва, ей от этого ни горячо ни холодно! Нормальная женщина не смогла бы так реагировать». Общественное мнение толкало Санди на крестный путь, тысячи раз пройденный обесчещенными женщинами. Отказавшись от подобной роли, она сразу начинала вызывать подозрение. Люди не любят жертв, слишком быстро оправляющихся от своих ран.

    Зазвонил телефон. Раздался голос Миковски. Санди подумала, что он хорошо вел себя во время следствия. Деликатно и вообще… Очень достойно.

    – Джудит Пакхей покончила самоубийством, – объявил он. – Почтальон обнаружил тело сегодня утром. Старика Джедеди постигла та же судьба – суп с огромной дозой снотворного.

    – Что с детьми? – спросила Санди.

    – К счастью, в тот вечер на ферме их не было. Ребят нашли в пяти километрах от ранчо, на вершине горы. Они молчат, но шериф предполагает, что им пришлось сбежать из дома. Похоже, в последние дни обстановка там накалилась. Дети догадались о том, что должно произойти. Это их и спасло.

    – Где они сейчас?

    – В окружной службе социальной защиты. Потом их определят в интернат, обычная процедура для тех, у кого нет родственников, способных о них позаботиться.

    – А Робин?

    На другом конце провода воцарилась тишина. Санди закусила губу. Она знала, что Миковски с неодобрением относился к ее деятельности в больнице, упрекал, что она не держала дистанцию, дала вовлечь себя в авантюру, установила личные отношения с пациентами.

    – Ничего, – пробасил он. – Никаких новостей. Где-нибудь затаились. Используют стратегию глубокого погружения. Кстати… главврач Атазаров подал на тебя жалобу. Суть обвинения: применение тобой нетрадиционных методов привело к дестабилизации состояния Декстера Маллони. Медсестра Сандерман его поддерживает.

    Санди нисколько не удивилась, она была готова к такому развитию событий.

    – Судя по всему, – продолжил Миковски, – беглецы не могли сесть на корабль без запаса сухарей: у них было пристанище. Ведь и сейчас они где-то скрываются, только где?

    – Декстер никогда не выходил за пределы больницы, – уточнила Санди. – Если у него и был чей-то адрес, то встретился он с этим человеком на ее территории. Не установить ли наблюдение за медсестрой Сандерман? Мне показалось, что она очень привязана к Декстеру. Даже слишком.

    – Полагаешь, она могла прикрыть его побег… спрятать у себя?

    – Почему бы и нет? У нее, например, есть домик в деревне, какое-нибудь бунгало в пригороде…

    Санди услышала, как пальцы Миковски забарабанили по клавиатуре компьютера.

    – Или они направились прямиком к похитителям, – проворчал специальный агент. – Предположим, Декстер сможет их найти. Он всегда знал, как до них добраться, – все эти годы, но хранил информацию в строжайшей тайне.

    – Вполне вероятно, – согласилась Санди. – Прежде от столь рискованного предприятия его удерживал страх перед свободой. Потом в игру вступил Робин. Встретившись, они слились в единое целое, стали опорой друг для друга. Декстеру захотелось блеснуть перед «младшим братом», произвести впечатление.

    – В чем-то Атазаров прав, – не удержался Миковски. – Декстера на подвиги толкнула именно ты. Но бесспорно одно: парень тебя одурачил. Ты не сумела раскусить, что он замышляет побег.

    – Не отрицаю, – признала Санди. – Он очень изобретателен. И непредсказуем. Жизни Робина угрожает опасность.

    – Ну, прежде всего степень вины каждого пока не установлена, – ледяным тоном произнес Миковски. – Судья может счесть, что они действовали как сообщники. Тебе известно, что сейчас наметилась тенденция судить детей как взрослых, даже если им только одиннадцать лет?

    – Робин ему подчинялся! – возразила Санди. – Он совсем дитя!

    – Дитя? Да его интеллектуальный коэффициент больше, чем у меня! – рассмеялся Миковски. – Представляешь, какая шумиха поднимется в средствах массовой информации: холодный, закрытый для эмоций мозг психопата! Прокурор наверняка решит, что мальчишка манипулировал Декстером, а не наоборот.

    – Но это неправда! – возмутилась Санди.

    – Уверена? – раздраженно заметил специальный агент. – С некоторых пор ты мне напоминаешь медсестру Сандерман. У тебя тоже установились с твоим протеже особые отношения. Судья не должен оставить это без внимания.

    28

    На ферме-лечебнице не все шло гладко. Декстеру понадобилось не так уж много времени, чтобы восстановить против себя всех, а особенно девочек. Репертуар не менялся: он присматривал очередную жертву среди тех, кто работал в отдалении от остальных, и принимался расписывать ей несравненные достоинства передающегося универсального знания. Сколько бы Фрицо ни отчитывал парня, все оказывалось бессмысленным. Началось с того, что Анита и Пегги-Сью дали ему решительный отпор, обозвав психом несчастным, и очень скоро среди воспитанников прокатился слушок, что Декстер – ненормальный.

    – Парень обкурился крэком[13], – заявила Робину Пегги-Сью. – С первого взгляда видно, что он помешанный. Мне доводилось встречать таких типов. Они пропащие, им уже нельзя помочь. Ты симпатяга, малыш, и зря водишься с этим чокнутым: он втянет тебя в скверную историю.

    Трижды Фрицо заставал Декстера на месте преступления, когда естествоиспытатель пытался проникнуть в спальню девочек с бутылочкой из-под содовой, наполненной спермой, и каждый раз парень уверял, что действует в интересах науки. Вторжения в девичью спальню вызывали страшный переполох: Анита и Пегги-Сью бомбардировали агрессора всем, что попадалось под руку.

    – Это плохо кончится, – пророчествовал Фрицо, зазвавший однажды Робина в свой кабинет. – Так больше не может продолжаться. Нужно, чтобы вы очистили территорию до того, как парни и девчонки вас линчуют. Здесь вы не можете чувствовать себя в безопасности. Агенты ФБР не идиоты, рано или поздно они докопаются до скандалов, к которым Декстер был причастен в больнице. Мое имя обязательно всплывет. Найдется и тот, кто вспомнит, в чем меня обвиняли. Одна из медсестер сообразит, что свидетельство Декстера могло стать решающим, однако он предпочел промолчать… Ищейки тут же пойдут по следу, и в одно прекрасное утро ферма будет окружена громилами из отряда особого назначения.

    От Робина не укрылся его страх. Да и самому мальчику все чаще становилось не по себе в компании Декстера. Странные речи парня, бредовые рассуждения о сложенном вчетверо листе бумаги – «его стране», ревниво им оберегаемом, вызывали у Робина недоверие и протест, от которых он сам же и страдал.

    – Пора действовать, – призывал Фрицо. – Оставаясь здесь, вы совершаете ошибку. Я делаю, на мой взгляд, разумное предложение: снабжаю вас деньгами, фальшивым удостоверением личности для Декстера, изготовленным на базе документов моих подопечных, отвожу в любой город по выбору и даю адрес, где вы сможете найти надежное пристанище. Годится? Полагаюсь на тебя – уговори Декстера согласиться. Времени у нас нет: не сегодня-завтра сыщики будут здесь. Твой дружок не настолько хитер, как ему представляется: жизни нельзя выучиться по телевизору, все сложнее.

    Робин пообещал последовать совету воспитателя. На следующее утро, пока «вольное семейство» трудилось в поле, он отвел Декстера за груду ящиков и изложил ему план Фрицо.

    – Почему бы и нет? – проворчал парень. – В этом притоне мы попусту тратим время. Девчонки – тупицы, глупые гусыни, отказываются воспользоваться научными достижениями моего передающегося универсального знания. От них ничего не добьешься. Нет, не здесь пустит корни новая раса, которую я собираюсь вывести. Самое лучшее – вовремя убраться.

    – Куда мы пойдем? – забеспокоился мальчик.

    – Я уже говорил, – раздраженно ответил Декстер. – Вернемся домой. Мне известно, где найти Андрейса, и всегда было известно.

    – Он сказал тебе адрес?

    – Нет, но однажды вечером, когда, по их мнению, я уже спал, они с Антонией начали разговор о своих делишках… Спрятавшись за занавеской, я слушал и все запоминал: имена, адреса. Зачем? Не знаю. Скорее всего что-то предчувствовал. Я всегда был немного ясновидящим. Они улеглись, а я записал все, что мне показалось подозрительным. Я был уверен: рано или поздно мне это пригодится.

    – А ты знаешь, где их настоящий дом?

    – Нет, но я легко найду офис Андрейса, куда он является раз в неделю, по средам, для встречи со своим уполномоченным – типом, который занимается его делами. Тот приносит ему чемодан, набитый банкнотами только мелкого достоинства. Этими денежками папаша покрывает все текущие расходы, нигде не оставляя следов. Ни чеков, ни кредитных карт – ничего, кроме потрепанных долларов. Наличные – вот чем можно убедить людей пуститься в незаконные махинации. Не наследишь в банке: деньги в кармане – и все шито-крыто.

    – Откуда у него богатство, из королевской казны?

    – Нет, насколько я понял, у них есть нефтяная скважина в Техасе. Кроме того, они владельцы нескольких музыкальных театров, где ставятся комедии, пользующиеся спросом у деревенских пентюхов, которые приезжают из провинции. Тех медом не корми – дай побывать в театре, раз уж они в городе. Теперь понятно?

    Мальчик кивнул, не желая показаться тупицей, хотя мало понял из того, что Декстер пытался ему объяснить.

    – Вот как я вижу дальнейшее развитие событий, – продолжил он. – Надо так подгадать, чтобы оказаться в городе в день, когда папаша Андрейс сунет нос в свой офис. Нанесем ему краткий визит. Не сомневаюсь, он будет чертовски удивлен. Представь: два сынка одновременно сваливаются как снег на голову! Да он проглотит вставную челюсть!

    Робин нахмурился. Ему не нравилось, каким тоном Декстер говорил об отце. Откуда столько издевки? Ухмылка брата возмущала еще больше.

    – Поприветствуем папашу! – все больше расходился он. – Заставим отвезти нас домой, чтобы поцеловать драгоценную мамочку. За то время, пока я лежал в психушке, она ни разу мне не написала. Не очень-то любезно с ее стороны, не находишь?

    – Может быть, она не знала, что ты в лечебнице? – осмелился возразить Робин.

    – Или она была слишком занята моим преемником, – процедил Декстер сквозь зубы. – У нее всегда так. Она клин клином вышибает . Слышал такую поговорку?

    Робин сжался в комок. Впервые с момента их знакомства в речи брата проявились признаки ревности. Мальчику показалось, что часовой внутри его сознания закричал, предупреждая об опасности: «Этот парень тебе не друг!», но мысль показалась ему настолько отвратительной, что Робин постарался поскорее от нее избавиться.

    В среду утром Декстер отозвал в сторонку Фрицо и, выразив согласие уехать, объяснил, куда и когда их нужно отвезти.

    – Вас ищут, – наставлял воспитатель, – повсюду развешаны объявления о розыске. Необходимо изменить внешность: покрасить волосы, например. Вы – слишком заметная пара, соблюдайте дистанцию. Ты, Декстер, иди впереди, а Робин пусть остается сзади и старается на тебя не смотреть, делая вид, что вы не знакомы. Если заметит поблизости мальчишек его возраста, пусть к ним присоединится, будто он – член их группы.

    Затем Фрицо принялся изготавливать маскарадные костюмы из найденного в чулане старья. Договорились, что Робин будет прогуливаться со старой роликовой доской под мышкой и на голову повяжет бандану на манер корсаров. Щеки можно разрисовать фломастерами, имитируя «племенную» татуировку, а последним штрихом станут очки с синими стеклами в стиле Джона Леннона. Декстсру было предложено передвигаться по городу с огромным, вышедшим из употребления транзистором на плече, который закроет ему половину лица. Еще четверть физиономии спрячется под длинным козырьком бейсболки. С чрезмерной худобой поможет справиться небольшая подушечка, нашитая на рубашку с изнанки. Когда же Фрицо извлек из старого сундука черное трико танцовщика, ему пришла в голову идея соорудить Декстеру наряд мима. Цилиндр и густой слой грима сделают парня неузнаваемым. В это время года по улицам таскается множество таких артистов. Обычно они следуют за праздношатающейся публикой, имитируя жесты и походку прохожих. Подобные номера под силу и дебютанту, так что Декстер вполне с ними справится.

    – Они всегда тощие, – подчеркнул воспитатель. – Мимов развелось столько, что на них уже не обращаешь внимания.

    Было решено, что под рубаху солидного размера Декстер наденет обтягивающее тело трико. В случае обнаруженной им слежки он избавится от верхнего слоя своего костюма, превратившись в мима.

    – Как Супермен! – рассмеялся Декстер.

    Реквизит сложили в мешок для мусора, потом Фрицо достал из кармана права на вождение автомобиля одного из воспитанников. С плохонькой фотографии на них смотрел белокурый, изможденного вида, молодой человек с расплывчатыми чертами лица.

    – Если не очень присматриваться, ты вполне за него сойдешь, – сказал Фрицо Декстеру. – Проблема в том, что все мои подопечные стоят на учете и можно влипнуть во время рутинной проверки.

    Декстер, пожав плечами, ответил, что не собирается долго бродить по городу.

    – Самое неприятное – переезд, – заметил Фрицо. – Во время проверки на дороге вас двоих могут обнаружить в моей машине, и тогда…

    – Рискнем! – отрезал Декстер, начавший терять терпение. – У тебя все равно нет времени на двойную поездку. В случае чего просто затолкаем Робина в багажник. Никогда ничего не получится, если будешь себя убеждать, что все обернется плохо. И поставим на этом точку. А теперь пора!

    Фрицо подчинился. По тому, как он нервничал, было заметно, что ему самому не терпится поскорее избавиться от неудобных пансионеров. Воспользовавшись тем, что остальные занимались трудотерапией на грядках, решили ехать не откладывая. В машине стояла тяжелая, напряженная тишина. Лицо Декстера дергалось от тика, и в такт ему он не переставая хрустел костяшками пальцев. Но никто не осмеливался намекнуть, что эти звуки просто отвратительны.

    Они находились в пути уже больше трех часов, лишь однажды завернув на заправочную станцию, но их ни разу не остановили для проверки. Беспокойство Робина возрастало. Постепенно на фоне бескрайних полей вырисовывались приземистые домики, деревянные бунгало и сарайчики: путешествие подходило к концу. Робин боялся того, что должно было произойти в дальнейшем. По гнусному выражению лица Декстера он догадывался, что грядущая встреча с Андрейсом вряд ли пройдет под знаком любви. Затевалось что-то сомнительное, тревожное. Да он и не знал толком, хочется ли ему вновь увидеться с Антонией и Андрейсом? С тех пор как Робин покинул замок, их образ изрядно потускнел. Мальчику казалось, что они расстались много лет назад. «Самое худшее, – размышлял он, – что я не уверен, смогу ли вернуться к прежним привычкам. Дворец, парк, стена, из-за которой нельзя высунуть нос наружу… Делать вид, что веришь всему, что говорит Антония. Наверное, я изменился и стал слишком взрослым

    Разве не в этом упрекала его Антония перед тем, как выгнать из дома? Значит, всему свое время? Время жить в замке, и время встретиться с черным снегом «внешнего мира»? Робин уже не так наивен, чтобы удовлетворяться раем в миниатюре, островком блаженства, огороженным высокими стенами. Ему нужно что-то другое. Что? Он не мог определить, но это другое не имело отношения к золоченой клетке Антонии. Если бы Робин знал, куда пойти, он крикнул бы Фрицо Маццоле: «Остановитесь, выпустите меня, продолжайте путь одни!»

    Но у мальчика не было знакомых, кроме Джудит и Джедеди Пакхей, и он не хотел бы вновь очутиться в лапах старика.

    Собственная слепота приводила Робина в ужас. Его преследовали слова Пако, сказанные им в день ухода. Театр, выразился маленький мексиканец, комедия … А потом и Андрейс это подтвердил. Мальчику вспомнился их последний разговор на кухне. В памяти всплыло озабоченное лицо принца-консорта, отводившего взгляд. В чем тогда пытался Андрейс его убедить? Разве не намекал он, как и Пако, на комедию, которую разыгрывал в угоду жене? Он, Робин, оказался последним глупцом, предпочел отвернуться от правды, выдумав детскую сказку об испытании, в то время как ему просто давали от ворот поворот!

    Он принял желаемое за действительное.

    Робин вздрогнул. Ладони стали влажными, и он вытер их о брюки.

    «Декстер мне не брат, – пронеслось у него в голове. – Еще одна жертва Андрейса и Антонии. Мой предшественник. Его выставили за дверь, когда он подрос, и началось мое царство. Когда я стал слишком большим, отпустили на свободу и меня. В настоящий момент Антония и Андрейс воспитывают нового ребенка, которого похитили совсем недавно. Продержат его у себя десяток лет, а потом… Потом все повторится. До Декстера был кто-то другой – Уильям ». Робин мысленно перелистал страницы альбома в голубой обложке, найденного в библиотеке. Уильям, Декстер… Он-то думал, что это его братья. Несчастные братья, загубленные большевиками.

    «Мы все похожи, потому что Антония похищала один и тот же тип младенцев, – рассуждал Робин. – Внешнее сходство – вот единственное, что нас связывало».

    Боже! Ведь он все знал, знал с самого начала! Андрейс ему не лгал. Значит, он один несет ответственность за свою чудовищную ошибку. Он убаюкивал себя фантастическими историями, не желая знать правду об их расставании. Антония и Андрейс не были его родителями. Психолог Сандра Ди Каччо не собиралась вводить его в заблуждение, как ему тогда представлялось, а хотела помочь.

    «Моя настоящая мать – Джудит Пакхей, – подумал Робин, и у него сжалось сердце так, что он вонзил ногти в ладонь. Моя семья – это Бонни, Понзо, Дорана и… Джедеди».

    Ему показалось, что его сейчас вырвет. Голова закружилась, глаза заволокло черной пеленой. Почувствовав, что может потерять сознание, Робин лег на сиденье.

    Джудит Пакхей… и этот отвратительный старик.

    Какое заблуждение! А он-то обращался с ними свысока, словно персона королевской крови. Шут гороховый. Как же он был смешон, сын бедной крестьянки, возомнивший о себе невесть что, полный нелепых претензий, с головой, нашпигованной дурацкими сказками!

    «Вот почему Декстер сошел с ума, – догадался Робин. – Он не вынес возвращения к реальности и предпочел остаться в воображаемом мире. То же ждет и меня, если я не положу этому конец».

    По лбу мальчика струился холодный пот, сердце бешено колотилось. Фрицо, который наблюдал за ним через зеркало заднего вида, спросил, не заболел ли он.

    – Укачивает, – солгал Робин. – Я не привык долго находиться в машине.

    – Не вздумай блевать, – грубо сказал Декстер. – Уже близко.

    Однако им понадобилось еще около часа, чтобы добраться до центра города, название которого Робину ни о чем не говорило. Постепенно низенькие домишки сменились более солидными строениями. Все чаще современные конструкции из стекла и стали соседствовали со зданиями классической архитектуры в стиле Тюдор. Робин нашел, что смешение столь разных культур портит облик города, лишая его гармонии. Узкие, грязные улицы, заполненные нищими в рваных лохмотьях, выходили на широкие улицы с шикарными витринами. Роскошь и нищета, блеск и убожество.

    – Высади нас здесь, – приказал Декстер. – Не хочу, чтобы ты знал, куда мы идем. Если попадешь в лапы к полицейским, они ничего не смогут из тебя выудить.

    Фрицо кивнул. Он выглядел усталым и явно спешил отделаться от своих пассажиров.

    – Держи, – сказал он, протягивая Декстеру лист бумаги. – Здесь адрес одного приятеля. Случись что, вы всегда сможете провести там ночь.

    – Благодарю покорно! – захохотал Декстер. – Еще один притон для педиков? Нет, я не хочу, чтобы твои дружки пробуравили мне задницу. Обойдемся!

    Они вышли из машины. Робин чувствовал себя нелепым и смешным в новом наряде. Роликовая доска напоминала щит, неизвестно с какой целью украшенный колесиками. Расстались без лишних эмоций. Через мгновение старенький «пинто» итальянца растворился в потоке автомобилей.

    – Отлично, – пробурчал Декстер, пристраивая под мышку допотопный приемник. – Теперь осталось только попасть в театральный квартал.

    – Ты знаешь, где это? – забеспокоился Робин.

    – Разумеется. Я не один год изучал план города.

    Следуя совету Фрицо, они разделились. Декстер в роли направляющего шел впереди, а Робин держался ярдах в двадцати. Шум и суматоха, царившие на улицах, пугали мальчика. Разнообразные звуки, обилие красок, множество диковинных сооружений непонятного назначения, непрерывное движение толпы подавляли Робина и вызывали тревогу. Люди, не глядя друг на друга, толкались, отодвигали локтями соседей, давая себе проход, пробирались вперед, оттесняя менее расторопных. От такого обилия незрячих, лишенных индивидуальности лиц Робину стало не по себе.

    Несмотря на утверждения Декстера, что город он знает «как свои пять пальцев», ориентировался он с трудом, и некоторое время, как выяснилось, они крутились на одном месте. Наконец Декстер свернул на бульвар и уселся на скамейку, сделав знак Робину к нему присоединиться.

    – Не смотри в мою сторону, пока я буду с тобой говорить, – процедил он сквозь зубы. – Делай вид, что не знаешь меня. Мы на месте. Это вон там, в доме напротив, с мужскими торсами, поддерживающими балконы. Офис Андрейса на двадцать шестом этаже, но портье нас ни за что не впустит. Придется подстеречь нашего обожаемого папочку возле входа. Обычно он является сюда к трем часам, и только раз в неделю, не чаще.

    Робин принялся изучать строение, показавшееся ему богатым, даже роскошным. По словам Декстера, в этом административном здании размещались службы, имеющие отношение к шоу-бизнесу.

    – Все складывается как нельзя лучше, – сделал вывод Декстер. – В нашей одежде мы сойдем за певцов или каких-нибудь бездельников такого рода. Сейчас у богатых мода – рядиться под босяков.

    Они прождали довольно долго, стараясь держаться подальше друг от друга, то отлучаясь на полчаса, то снова возвращаясь каждый на свою скамейку. Когда проголодались, сходили по очереди в «Макдоналдс». Пища произвела на Робина менее отталкивающее впечатление, чем в первый раз. Сначала мальчик ощутил беспокойство: неужели он так быстро усвоил привычки черни? Впрочем, Робин вспомнил, что всего лишь крестьянский сын и его место не в городе, а на ферме Джудит Пакхей. Может быть, в этот час он собирал бы ежевику вместе с Бонни, Понзо и Дораной. Вдруг ему пришло на ум, что жизнь там была бы сносной, если бы не тирания старика, который пользовался в семье неограниченной властью.

    Ровно в три часа дня они подошли к зданию и, укрывшись за тележкой продавца хот-догов, стали ждать. Декстер был очень возбужден.

    – Стой рядом. – шепнул он Робину. – Боюсь, что я его не узнаю, ведь прошло немало лет, с тех пор как я покинул дворец… смотри в оба и дай знать, когда он возникнет на горизонте. Главное, прищучить папашу раньше, чем он переступит порог. Иначе все будет потеряно – портье нас остановит.

    Робин вцепился в роликовую доску. Лица плясали у него перед глазами. Снующие прохожие задевали и толкали его, не извиняясь. Пустые физиономии, отсутствующие взгляды – ничего общего с живыми людьми, но при этом от каждого исходила невидимая угроза. Внезапно появился Андрейс в светлом льняном костюме. Это был он… и в то же время совсем другой человек, заметно отличавшийся от персонажа, с которым Робин встречался в коридорах замка. Более собранный, более жесткий. На лице принца-консорта уже не было добродушного выражения, как в присутствии Антонии. Самое любопытное, что Андрейс казался куда более энергичным, чем в замке. Он шел твердым шагом, а не семенил, как раньше, имитируя старческую походку.

    – Это он, – прошептал Робин.

    – Вижу, я его сразу узнал, несмотря на седину, – ответил Декстер, устремившись навстречу мужчине.

    Тот попятился, увидев, что ему преграждают путь. Робин был вынужден последовать за Декстером. Приблизившись к Андрейсу, он снял очки с синими стеклами.

    – Я Робин, – еле слышно произнес он, – а вот Декстер, твой старший сын.

    Лицо Андрейса исказилось от удивления, он побледнел. «Сейчас, – подумал Робин, – он переживает, возможно, самый страшный кошмар в своей жизни».

    Ладонь Декстера опустилась на плечо мужчины, и тот подался в сторону, надеясь убежать.

    – Здорово, папаша! – нехорошо ухмыльнулся Декстер. – Это что же получается? Ты не радуешься, что твой сын так вырос и возмужал? Вот дерьмо! Как быстро ты, однако, расстался с привычками, которые были в ходу при дворе королевы Южной Умбрии!

    Андрейс попытался освободить руку, но он был морально раздавлен, уничтожен и совсем лишился сил.

    – Не рассчитывал, что снова увидимся? – злобствовал Декстер. – Как видишь, мы оказались не настолько глупы. Слушай и запоминай: сейчас мы пройдем все вместе, и ты не станешь затевать скандал. Усвоил? Мы – артисты, и ты нас ведешь в свою контору, где собираешься подписать с нами умопомрачительный контракт. Звать на помощь не в твоих интересах. Предлагаю уладить наши делишки в узком семейном кругу.

    Губы Андрейса мелко дрожали, он мгновенно растерял всю свою спесь. Ему ничего не оставалось, как подчиниться. Декстер потихоньку стал подталкивать его к входу в здание. В просторном холле толпился народ. В основном господа в костюмах-тройках, но и странного вида типы в кожаных куртках и рубашках ярких расцветок. Отдельные экземпляры напоминали нищих, встречавшихся Робину на бедных улочках; вся разница заключалась в массивных золотых драгоценностях, которыми они были увешаны.

    Андрейс поздоровался с портье, забрал почту и направился к лифту. Декстер делал вид, что покачивается в такт воображаемой музыке, как это делали многие молодые люди в холле. Кабина с шипением поползла вверх, затем дверь раздвинулась, и они очутились в широком коридоре с двумя рядами колонн, расписным потолком и декоративными кустиками в горшках. По обе стороны коридора шли застекленные двери, на которых были таблички с названием той или иной фирмы. То и дело в них встречались слова «артист», «артистический». Здесь царила такая же неразбериха, как и внизу: мужчины и женщины в строгих костюмах толкались бок о бок с шутами в немыслимых пестрых лохмотьях. Некоторых Андрейс приветствовал кивком головы. На губах у него застыла механическая, вымученная улыбка. В конце коридора он достал магнитную карту и повернул ручку двери.

    В офисе пахло кожей и табаком. Между двумя большими кожаными диванами стоял низенький столик, на котором лежала груда журналов, явно имеющих отношение к театру. На стенах, отделанных лепными украшениями, висели афиши, восхваляющие достоинства музыкальных комедий, о которых Робину прежде слышать не приходилось. Обстановка дышала роскошью и комфортом.

    – Закрой дверь! – приказал Декстер. – Не хочу, чтобы нас беспокоили во время церемонии воссоединения.

    – Ко мне должен прийти мой адвокат, – осмелился сказать Андрейс.

    – Знаю. Я знаю все. Встреча должна пройти без осложнений. Возьмешь деньги и выставишь его поскорее. Ты спешишь принять у себя двух молодых артистов. А пока мы поблаженствуем на твоих чудесных канапе. Помни: выдавая нас, ты выдаешь и себя – просто, как дважды два!

    Андрейс прошел в кабинет и тяжело опустился в мягкое кресло, стоявшее возле письменного стола. Везде, где только можно, громоздились стеклянные кубы, служившие футлярами красочным макетам дворцов и замков. Робин предположил, что это театральные декорации. Он нашел в них сходство с «родовым гнездом», в котором провел детство.

    – Я… я очень рад, что у вас все хорошо, – пробормотал седоусый мужчина.

    – Старый мерзавец! – оборвал его Декстер. – Рад он, как же! Да тебе на нас наплевать! Когда я сидел в психушке, ты ни разу не прислал мне посылку.

    Во взгляде Андрейса промелькнула паника.

    – Я не знал, где ты был, – проговорил он.

    – Сразу забыл, – ворчал Декстер. – Перестал обо мне думать, после того как выставил за дверь. Тебя одолевала одна забота – поскорее найти замену! Вот его в данном случае. – И он ткнул пальцем в Робина. – Потом пришла и его очередь, – продолжил Декстер. – Раз… и к черту! Вали на все четыре стороны! Быстро же ты пускаешь в расход наследных принцев! Десять лет счастья, а потом – пинком под зад!

    – Я… я тут ни при чем, – лепетал Андрейс. – Так хотела Антония. Никогда я не скрывал от вас правды, скажи, Робин? Помнишь, я во всем признался, перед тем как выпустить тебя на свободу…

    Он говорил умоляющим тоном, почти хныкал, и становилось все более очевидно, что Декстер вызывает у него страх. Робина не оставляло чувство, что вопреки сказанному Андрейс был прекрасно осведомлен, где все эти годы провел его бывший протеже.

    – Простой исполнитель – вот кто я, – устало вздохнул мужчина. – Всем заправляет Антония. Я далек от восторга, но ничего не поделаешь: она моя жена, и я ее люблю. Мы были безумно счастливы вместе, но с тех пор как Антония узнала, что не может иметь детей, она все глубже погружалась в психоз. Да я все уже объяснял… Взять ребенка на воспитание легальным путем мы не могли. И не столько из-за расстроенной психики Антонии, сколько из-за того, что ее интересовали лишь мальчики моложе десяти лет. Навязчивая идея. Дети постарше вызывали у нее неприязнь, казались некрасивыми, вульгарными. Антонии, видите ли, требовался ребенок, который не мог вырасти… Она удивлялась, что таких не производит природа. Если существовали карликовые пудели, почему не быть мальчикам, которые всю жизнь выглядят шестилетками? Постепенно у нее родилась мысль… завести ребенка и менять его каждые десять лет. – Андрейс замолчал и стал тереть рот тыльной частью ладони, будто у него пересохли губы. – Довольно воспоминаний, – произнес он. – Я признаю, что вы были обмануты, но зато вам подарили великолепное детство. Если все упирается в деньги, я сумею помочь. У меня есть связи в мире искусств, я смог бы устроить вас на работу, в цирк например. Вы хотели бы помогать клоунам, выучиться на укротителей или акробатов?

    В его глазах зажглась искра надежды.

    – Ты принимаешь нас за идиотов? – процедил Декстер. – Хочешь послать нас подальше убирать дерьмо за слонами? Ничего себе компенсация за моральный ущерб!

    Седоусый мужчина поднялся с кресла. В нем боролись страх и ненависть.

    – Но тогда, – резко бросил он, – скажите, чего вы от меня хотите?

    – Вернуться домой, – проворчал парень. – Взять то, что мне принадлежит.

    – Что взять? О чем ты говоришь?

    – Трон, – отрубил Декстер. – Я снова стану принцем крови. Наследником. Когда мы вернемся в Южную Умбрию, корона должна венчать мою голову.

    Андрейс раскрыл рот, будто ему не хватало воздуха, и сделался белым как полотно. На его лице вновь появилось жалкое выражение, которое так испугало Робина в момент их встречи.

    «Свершилось, – подумал мальчик. – Наконец-то до него дошло, что Декстер сумасшедший».

    Кое-как, на ощупь, седоусый сел в кресло. Его руки так сильно дрожали, что, стараясь скрыть свою слабость, он вцепился в подлокотники.

    – Бесполезно, – еле слышно произнес он, опуская глаза. – Антония вас не узнает. Приняв решение избавиться от ребенка, она в тот же день о нем забывает. Для нее вы будете незнакомцами, непрошеными гостями. Ваше время истекло, во дворце вас никто не ждет… Рассчитывайте на другое: повторяю, я богат и могу отправить вас на ранчо, где вы научитесь объезжать лошадей и через несколько месяцев станете настоящими ковбоями. Согласны?

    – Мне, наследнику королевства, – грубо сказал Декстер, – ты предлагаешь пасти коров? Я правильно тебя понял?

    Плечи Андрейса бессильно опустились.

    – Там уже есть кто-то другой? – спросил Декстер. – Другой ребенок, другое обожаемое дитя… Говори!

    Последние слова он прорычал как зверь. Андрейс вздрогнул.

    – Да, – вздохнул он. – В замке другой младенец, которого мы похитили через две недели после… ухода Робина. Я предупредил Антонию, что это в последний раз. Мы стали слишком стары для подобных операций. Сколько тратится нервов, сколько приходится улаживать разных мелких дел, чтобы спрятать концы в воду. В итоге нас все равно раскроют, несмотря на все меры предосторожности. Лучшее доказательство тому – ваше здесь присутствие.

    Он встал, подошел к бару, находившемуся в углу кабинета, налил в стакан виски и выпил залпом.

    – Я старею, – продолжил седоусый мужчина. – Во время недавнего похищения у меня вновь открылась язва. Больше я не выдержу такого напряжения. Меня гложет постоянный страх. Антония не отдает себе отчета, она живет в своих грезах. Когда у нее очередной ребенок, она в эйфории, для нее это новый виток счастья…

    – Мне наплевать на твои душевные муки, – прервал Декстер излияния принца-консорта. – Я – потерпевшая сторона и требую возмещения ущерба. Ты нас отвезешь домой, и я наведу в королевстве порядок. В одном ты прав: старик не может все взять в свои руки, а ведь Антонии нужна хорошая узда!

    Андрейс нахмурился и сделал рукой предостерегающий жест, однако выразить свои соображения он не успел: в дверь позвонили.

    – Это мой адвокат, – пробормотал он.

    – Мы побудем пока в зале ожидания, – объявил Декстер. – Тебе нужно поскорее забрать деньги и, главное, держать язык за зубами.

    Чтобы убедить его в своей решимости идти до конца, парень схватил с письменного стола что-то вроде небольшого кинжала, по-видимому, используемого в качестве разрезного ножа, и сунул за брючный ремень.

    У Робина возникло жгучее желание убежать, и только уверенность, что Декстер, не задумываясь, всадит нож между его лопаток, помешала ему броситься к двери. Он проследовал за ним в приемную и сел на один из диванов. В приемной появился мужчина средних лет с надменным выражением лица. Он бросил рассеянный взгляд в сторону двух плохо одетых мальчишек, развалившихся на диване, и вместе с Андрейсом прошел в кабинет.

    – Видел чемодан в его руке? – ликовал будущий суверен. – Набит до отказа банкнотами! С таким капиталом дела в моем королевстве пойдут на лад.

    Как только адвокат удалился, Декстер решил поскорее покинуть опасное место. Андрейс был взвинчен, и казалось, что он вот-вот затеет скандал, все поставив на карту. Почувствовав это, Декстер вцепился в его руку так, что седоусый скорчился от боли.

    – Без глупостей! – угрожающе прошипел он. – Выходим отсюда как добрые приятели, пересекаем холл и быстро забираемся в машину.

    Андрейсу пришлось покориться. Он взял чемоданчик и выключил свет. Для налетчиков все могло сорваться каждую минуту. Декстер опустил правую руку в карман и многозначительно поигрывал ножичком, украденным из кабинета. Когда они проходили мимо портье, Андрейс напрягся, открыл рот, но удержался и промолчал. Переступив порог здания, трио сразу же направилось в подземную стоянку.

    – Пустое дело, – снова принялся вразумлять их мужчина. – Антония и не подумает вас признать. Она посмотрит на вас так, словно впервые видит. Трудно это представить, но увы…

    Декстер не удостоил его ответом. Андрейс еще раз вздохнул и остановился перед большим черным автомобилем с тонированными стеклами. Достав из кармана крохотную коробочку, он нажал на нее пальцем, и двери машины открылись. Робин нашел эту операцию весьма любопытной, напоминающей магические действия жрецов. Они уселись в автомобиль. Декстер занял место рядом с водителем, очевидно, чтобы наблюдать за ним во время поездки. Машина плавно въехала на бетонную эстакаду и встроилась в поток городского транспорта. Андрейс все время молчал. Робин не спускал глаз с его морщинистого затылка, поросшего седыми кустиками волос. Старость наложила неизгладимый отпечаток на плоть принца-консорта. Робину вспомнилась иссохшая, иссеченная глубокими трещинами резина старых шин, наваленных кучей за зданием фермы у Джудит Пакхей, его… матери. Что и говорить, Андрейс был стар, изношен. Смешавшись с толпой мира, который Антония называла «внешним», он потерял свою значительность, от былой импозантности ничего не осталось. В то время когда Робин поджидал его у входа, мимо проследовали не менее трех десятков стариков куда более представительных, чем он. За пределами замка фигура Андрейса становилась мелкой, невыразительной. Королевский нимб, сверкавший вокруг его головы, внезапно погас в потоке солнечных лучей «внешнего мира». Не могло ли случиться того же и с Антонией?


    Выехав из предместья, автомобиль некоторое время катил по пригороду с редкими деревенскими домиками, а потом потянулись теряющиеся за горизонтом поля.

    Плотность транспортного потока то возрастала, то уменьшалась, по мере того как они удалялись от наиболее оживленных участков дороги, так что водителю приходилось постоянно менять скорость. Когда поля сменились лесистой местностью, принц-консорт снова обрел дар речи.

    – Жизнь Антонии сосредоточилась на новом младенце, – проговорил он. – Все повторяется. Она обустраивает детскую, разрисовывает стены изображениями животных, поет ему песенки, которые раньше пела вам, в вашу бытность маленькими принцами… Я был против последнего похищения. С годами все усложняется. Рано или поздно мы оставим какой-нибудь след. Полиции нетрудно будет вывести ряд повторяющихся деталей: изолированное поместье, мексиканские дети в роли слуг. На базе этого сыщики составят «профиль преступления», введут данные в компьютер… В самом начале почти не было риска, но теперь другое дело, мы слишком часто придерживались одного сценария. Последний замок покинули в панике, все побросав на месте. Ночью у меня возникло предчувствие, что вот-вот нагрянет полиция, я затолкал Антонию в машину, и мы уехали.

    Андрейс немного помолчал, стараясь приободриться, но, по-видимому, у него не получалось.

    – Все тяжелее находить большие изолированные постройки… отвечающие вкусам Антонии. Пристрастие к таким зданиям делает нас уязвимыми, снабжает полицейских ценными сведениями, благодаря которым легко выйти на похитителей: достаточно как следует допросить агентов по недвижимости. Мы идем по лезвию ножа, кольцо все время сужается. Не удивлюсь, если в ближайшие недели к нам заявятся полицейские. На этот раз работа была проделана грязно, не исключено, что мы наследили. При современном уровне криминалистической науки разве можно быть в чем-то уверенным? По зернышку, найденному в следе от шины, они легко установят, из какого региона прибыла машина. Вот чего я боюсь.

    – Ты пробуешь нам втолковать, – проворчал Декстер, – что следовать за тобой все равно что класть голову в пасть льву?

    – Именно так, – подтвердил Андрейс. – У меня предчувствие, что на этот раз выпутаться не удастся. Антония перегнула палку: ресурс нашего везения полностью выработан. Сопровождая меня в замок, вы сами отдаетесь в руки полиции. Лучше попытайте удачи в чем-то другом, у вас еще все впереди! На вашем месте я не стал бы раздумывать. Переберитесь в Мексику: с такими деньгами вы заживете как короли. Возьмите содержимое этого чемоданчика и уходите, только, ради всего святого, не беспокойте Антонию. Умоляю вас. Пусть досмотрит свой сказочный сон, я знаю, что долго он не продлится. Она сейчас счастлива… Как только у нее появляется очередной ребенок, Антония возрождается к жизни, превращается в двадцатилетнюю, она снова полна сил и энтузиазма, словно ее душа сохраняется неизменной в течение многих лет. Но вы не сможете этого понять, потому что слишком молоды! Я вижу морщинки на ее лице, седые волосы, которых становится все больше, но внутри она остается юной, будто годы над ней не властны. Со мной все не так. Я не умею подчинять себе время, душу мою ничто не защищает от разрушения. Из нас двоих старею только я, потому что несу всю страшную тяжесть этого союза, взятую мной добровольно.

    – Что за чушь? – зевнул Декстер. – Кончай петь нам душещипательные романсы, тебе не удастся нас разжалобить.

    – Огрызаться легче всего, – вздохнул Андрейс. – В вашем возрасте многого не понимаешь. Но хочу сделать признание: последнего похищения я старался не допустить, помешать ему, использовав все средства. Оно приводило меня в ужас. Я представлял Антонию в тюрьме, а затем – в приюте для умалишенных. Уверен, ей не перенести таких испытаний. Сколько раз я принимался ее уговаривать, но она не желала ничего слышать. Знаете, когда она в этом состоянии… в ожидании младенца, нет силы, которая смогла бы ее удержать. И тогда она становится опасной… для себя самой, для меня: никакая логика больше в расчет не принимается…

    Пальцы Андрейса, сжимавшие руль, побелели. Не отдавая себе отчета, он все время увеличивал скорость. Серая лента дороги неслась им навстречу, деревья мелькали, сливаясь в сплошную линию. Робину стало страшно.

    – Я знаю, вы мне не поверите, – продолжал Андрейс, – но накануне похищения я приготовил яд для себя и Антонии, надеясь навсегда избавиться от тревоги и непереносимого напряжения. Но прежде всего я стремился спасти Антонию от тюрьмы. Мне хотелось ей сказать: давай умрем сейчас, пока не случилось непоправимое. Но у меня не хватило решимости пойти до конца. Как бы вы сказали сейчас, я «сдрейфил». Вылив яд, я тщательно сполоснул стаканы. Зная, что совершаю ошибку, я ничего не мог с собой поделать. Я испугался, что, заставив ее выпить отраву, не осмелюсь совершить то же самое… останусь на перроне и буду наблюдать, как она исчезает. Струсил. А на следующий день мы отправились вместе похищать ребенка… того, кто заменил тебя, Робин. Его зовут Нельсон.

    – Плевать нам на этого ублюдка! – выругался Декстер. – Он – узурпатор. У трона Южной Умбрии есть только один наследник – я!

    Андрейс бросил быстрый взгляд на соседа.

    – Не прошу жалости к себе, – произнес он неожиданно твердо. – Но я хочу уберечь Антонию от потрясений. Не причиняйте ей зла, не прерывайте ее последний сладкий сон. Я убежден, что через несколько недель полиция выйдет на наш след. На этот раз мы допустили небрежность, операция была плохо подготовлена и еще хуже выполнена. Нас обязательно схватят, нет никаких сомнений.

    – Ты все это говоришь, чтобы нас напугать! – отрезал Декстер. – Надеешься, что мы дрогнем и тоже не сможем «пойти до конца». Не трать понапрасну сил. Уж я-то возьму все, что мне причитается.

    Снова наступила недобрая давящая тишина. Робин все больше нервничал.

    – Все эти годы я занимался грязной работой, – проговорил Андрейс, и в голосе его слышалась обреченность. – Разве справедливым было распределение ролей? Счастье – для Антонии, а для меня – бесконечные угрызения совести… сознание того, что я разбил чьи-то жизни. Какой выход? Я все взвалил на свои плечи, чтобы безумие Антонии не усугублялось. Долгое время я убеждал себя, что иду на это во имя любви, однако продолжать у меня нет сил. Стоит посмотреть на вас, чтобы понять, как я жестоко ошибся. Раньше я думал, что похищенные дети извлекают из этого определенную пользу. В теории, во всяком случае, все выглядело более чем убедительным: дети бедняков, воспитанные как принцы, приученные мыслить, вскормленные античной культурой… Я говорил себе, что мы готовим к жизни аристократов, победителей, будущих вождей, но Боже, как же я заблуждался! Одного взгляда достаточно, чтобы оценить вас по достоинству: изуродованные существа, неспособные выжить в реальном мире. Вы обречены… На вас всегда будут смотреть как на зверушек, ярмарочных шутов. Вам не вырваться из тисков детства…

    – Попрошу без оскорблений! – не выдержал Декстер. – Заткнись!

    Но Андрейс его не слушал. Он продолжал самобичевание, не отводя глаз от дороги, и все сильнее жал на педаль акселератора.

    «Сейчас он направит машину на дерево, – подумал Робин. – Он не задумываясь нас убьет, чтобы помешать нам встретиться с Антонией».

    Внутри автомобиля все вибрировало, шины взвизгивали на поворотах.

    – Я исковеркал вам жизнь, – кричал седоусый мужчина. – Приговорил к вечному детству. Догадываясь об этом, я гнал от себя тревожные мысли.

    Вдруг Декстер бросился на водителя, оттолкнув его в сторону? Машина сделала резкий поворот и остановилась поперек дороги, распространяя вокруг сильный запах жженой резины. Андрейс упал лицом на руль и затрясся от беззвучных рыданий.

    – Старый осел! – рассвирепел Декстер. – Кончишь ты когда-нибудь свое нытье или нет? Нам наплевать на твое самокопание – ты здесь не на исповеди. Крути баранку – это все, что от тебя требуется!

    Декстер был вне себя от ярости.

    Андрейс открыл дверь, и его вырвало на асфальт. Когда спазмы прекратились, он вытер рот одним из своих тонких носовых платков с монограммой, которыми, как помнил Робин, принц-консорт пользовался во дворце.

    «Он хотел, чтобы машина врезалась в дерево, – мысленно повторял Робин, – но у него не нашлось сил довести дело до конца. Вот почему ему стало плохо. Он собирался нас уничтожить, чтобы мы не увиделись с Антонией, но ему не хватило смелости».

    Они продолжили путь. Еще час прошел во враждебной тишине. Робин волновался, подстерегая момент, когда старик мог решиться на отчаянный шаг. Мальчик дрожал от страха, ожидая, что у них на пути возникнет неожиданное препятствие: крутой подъем или мост… Если бы это произошло, Андрейсу было бы достаточно просто повернуть руль, чтобы привести в исполнение свой замысел. Одно легкое движение.

    Ладони седоусого мужчины оставляли на всем, к чему прикасались, влажные следы. В дороге они провели уже несколько часов, и Робин начал чувствовать первые признаки усталости. За окном мелькал монотонный пейзаж, одни поля сменялись другими. Изредка на короткий миг возникала крыша какой-нибудь одинокой фермы, потом мгновенно исчезала, проглоченная скоростью.

    – Еще долго? – проворчал Декстер.

    – Порядочно, – ответил Андрейс. – Самолетом или поездом, конечно, быстрее, но так легче попасться на крючок полиции. Билетные кассиры порой обладают удивительной памятью на лица. Какая-то деталь вашей физиономии привлечет их внимание, и – стоп-кадр! – они уже сфотографировали вас в уме. Иногда вы напомните им дядю, дальнего родственника, соседа. Если сунуть таким мастерам под нос фоторобот, они моментально вас узнают. Кроме того, существуют различные приборы наблюдения для предотвращения терактов. Камеры, например, соединенные с видеомагнитофонами. Их устанавливают в местах массового скопления людей, в частности в аэропортах и на вокзалах. Есть риск, что твое изображение попадет на пленку и будет храниться в какой-нибудь видеокассете. Итак, остается только автомобиль, несмотря на то что это долго, медленно и утомительно. Мобильные телефоны не менее опасная затея, они постоянно излучают электромагнитные волны, даже когда выключены.

    Он разглагольствовал, не обращая внимания на ледяное молчание собеседников.

    – А если бы у одного из нас случился приступ аппендицита? – спросил вдруг Декстер. – Ты не стал бы вызывать врача, правда?

    – Ни за что, – подтвердил Андрейс. – Скажу честно, такая возможность мучила меня долгое время, так что я начал изучать хирургию по учебникам военврачей. Ничего сложного, главное – выполнить несколько фундаментальных действий, если уж тебе придется оперировать в полевых условиях. Я упражнялся на животных, главным образом на собаках, которых потом зашивал. Нужно быть готовым ко всему.

    – И много собак ты убил? – захохотал Декстер.

    – Нет… – нерешительно произнес мужчина. – Собак… я убил не так много.

    Робин догадался, что оба на что-то намекают, но смысл этих намеков от него ускользал. Он окинул их взглядом. Ему показалось, что Андрейс побледнел. Лицо Декстера уродовала знакомая кривая ухмылка.

    – Каков он, твой новый дом? – поинтересовался парень. – Надеюсь, красивый?

    – Не такой большой, как прежние, – ответил Андрейс. – Теперь трудно снять по-настоящему ценное жилище. То ли агенты по недвижимости стали более недоверчивыми, то ли мне просто перестало везти. На этот раз я не отделывал его, как предыдущие: статуи, колонны, зеркальная галерея… Боюсь, как бы у декораторов, к чьим услугам я прибегал, не развязались языки. Хотя я привлекал только мексиканцев, не имеющих разрешения на работу, но все равно риск слишком велик. В их среде рано или поздно начнут обсуждать маленькие странности одного из клиентов: любовь к большим, старинного вида, постройкам у черта на рогах. Опасность таится именно здесь – в возможном сопоставлении фактов.

    Следующие полчаса седоусый мужчина повторял все те же рекомендации относительно Антонии.

    – Если вы действительно намерены остаться в замке, – говорил он, очевидно смирившись со своей участью, – то можно назначить вас главными камергерами или кем-то в этом роде. Согласны? Прошу вас, поддерживайте прежнюю игру, ни в чем не противоречьте Антонии. Вспомните, как она вас баловала в детстве. Вы были для нее всем, она жила только вами. Простите несчастной ее безумие.

    Декстер не стал затруднять себя ответом, на его лице появилась маска крайнего презрения.

    Наконец из-за деревьев показался дом, окруженный высокой стеной. Это было большое здание в английском стиле XVIII века, находившееся в довольно жалком состоянии.

    – Я здесь все поменял, – объяснил Андрейс. – Установил бронированные ворота, которые открываются при помощи кода. Охранная система охватывает весь периметр стены и позволяет держать под контролем подъезд к замку. Она срабатывает при любом изменении электромагнитного поля в случае появления нежеланных гостей в зоне обнаружения.

    Открыв бардачок, он достал пульт управления и набрал цифровой код. Черная металлическая плита медленно поползла в сторону, открывая взору невзрачного вида парк с плохо ухоженной лужайкой.

    «Карикатура на замок, – промелькнуло у Робина в голове. – Совсем некрасиво, видно, что все сделано наспех и кое-как».

    Автомобиль въехал во двор, а затем по рампе спустился в подземный гараж. Бронированная махина весом не менее тонны встала на прежнее место.

    – Ну вот, – грустно произнес Андрейс, – мы и добрались.

    Он выключил зажигание. Робин открыл дверь и вышел из машины. В гараже стоял отвратительный затхлый запах. Мальчик подумал, что где-то совсем рядом над ним сейчас находится Антония, и сердце в его груди забилось сильнее.

    – Иди-ка погуляй по парку, – шепнул ему Декстер, приблизившись вплотную.

    – Что? – не понял Робин.

    – Выйди из гаража, черт бы тебя побрал! – заскрипел зубами парень. – Я должен уладить одно дельце со стариком.

    Робин был вынужден подчиниться. Андрейс все слышал, но не шелохнулся и оставался сидеть, уставившись в одну точку пустым невидящим взглядом. Мальчик молча повернулся и выбежал из гаража. В воздухе был разлит свежий аромат плюща и жимолости, и Робин вздохнул полной грудью. Сзади, за его спиной, раздался глухой стук, будто на цементный пол упал тяжелый мешок. Через минуту появился Декстер. В руках он держал чемоданчик, набитый деньгами.

    – А где же Андрейс? – спросил Робин.

    – Отдыхает, – уклончиво ответил парень. – Ему нужно выспаться как следует после всех пакостей, которые он с нами сотворил, ты не находишь?

    Он положил руку на плечо Робина, втянул носом запах плюща, обвивающего фасад, и произнес:

    – Ну вот, братишка, мы и у себя. Добро пожаловать во дворец!

    Его лицо светилось счастьем. Неподдельным счастьем.

    29

    Сандра сделала несколько шагов по тыквенному полю. В этот час в главном здании фермы ее директор и единственный воспитатель, некий Фрицо Бог-его-знает-кто, отвечал на шквал вопросов специального агента Миковски. Захудалое хозяйство, в котором они оказались, представляло реабилитационный центр для бывших наркоманов, призванный вернуть наркозависимым воспитанникам здоровье и оптимизм посредством физического труда. К эффективности подобного метода Санди относилась более чем скептически. Она успела пройтись по ветхим постройкам, побывать в тесных, непроветриваемых спальнях и жалких душевых, оборудованных с помощью садового инвентаря, к которым даже не была подведена канализация. Она плохо представляла, как могли подростки в маниакально-депрессивном состоянии обрести вкус к жизни, находясь в обстановке, где все дышало серой безнадежностью. И теперь, увязая по щиколотку в густой тыквенной зелени, она испытывала тягостное чувство, что уперлась в тупик, попалась в западню, уготованную ей судьбой

    Им не потребовалось много времени, чтобы выйти на Фрицо Маццолу. Просматривая больничный архив, Миковски и его помощники обнаружили отчет, где против Маццолы выдвигалось обвинение в педофилии, которому не был дан ход благодаря стараниям главврача Атазарова. Главным свидетелем в деле мог стать Декстер Маллони, однако он почему-то промолчал. По версии Миковски, Декстер шантажировал воспитателя и воспользовался его услугами при побеге.

    Санди прикурила сигарету. С недавних пор она вернулась к прежней привычке. Нет, ее не преследовали мысли об изнасиловании, но взгляды Миковски, которые она иногда замечала, продолжали ее смущать. Санди казалось, что в глазах ее начальника порой возникает образ, воспроизводящий все детали происшествия, от которого он не мог избавиться. Она знала, что он представляет ее на постели, со ртом, зажатым ладонью Декстера, с раздвинутыми ногами, сцену самого насилия… И отныне это будет между ними всегда, словно грязный предмет, который никто не осмеливается подобрать и выкинуть на помойку.

    «Интересно, возбуждают ли его подобные картины? – спрашивала себя Санди. – Он думает, как и все остальные, что я уж чересчур быстро оправилась. Моя хорошая физическая форма вызывает у них неприязнь. Они предпочли бы видеть меня затравленной, не осмеливающейся высунуть нос из дома. В конце концов, мы живем в мире, где не любят тех, кто способен выжить».

    За спиной Санди заскрипел гравий, и она обернулась. Приближался Миковски, мрачный вид которого не предвещал ничего доброго.

    – Декстер и Робин, разумеется, здесь побывали, – объявил он. – Обитатели заведения их опознали по фотографиям. Девицы говорят, что маленький был просто красавчик и хорошо воспитан, а вот Декстера считают сумасшедшим высокой пробы. Они мне рассказали, что несколько раз он пытался их заставить выпить сперму, налитую в бутылку из-под содовой, уверяя, что речь идет о чудодейственной сыворотке.

    – Передающееся универсальное знание, – дополнила Санди. – Точно, его ухватки. Декстер подобен всем психопатам: временами у него полная ясность сознания, а в следующее мгновение он уже погружен в навязчивое состояние. Периодическое помрачение рассудка. Трудно представить, но психопат иногда ведет себя как безумный и при этом сохраняет критический взгляд на все, что делает. Он чувствует, что ненормален, но не может остановиться, вот и все. Это не в его власти. Такова форма его существования: реальность и бред отлично уживаются в его голове, и он от этого нисколько не страдает. С одной стороны, Декстер знает, что он всего лишь больной, сбежавший из психиатрической лечебницы, но с другой стороны, точно так же уверен в своем статусе наследного принца воображаемого королевства. Одно другому не мешает.

    – Чертов идиот, – устало проворчал Миковски.

    – Куда же все-таки они отправились? – спросила Санди.

    – Фрицо уверяет, что высадил их в центре города. Что произошло потом, он не знает. По его мнению, старший отлично знал, куда идти. Думаю, Биллингзли имеет в городе какое-нибудь пристанище, квартиру или офис. Но найти его будет непросто.

    – У нас есть две рабочие гипотезы: нефть и театральный бизнес.

    Миковски провел по губе ногтем большого пальца.

    – Хорошо, – хмуро произнес он. – Нужно направить следователей во все административные здания с фотографиями мальчишек и фотороботом похитителя. Если удастся выйти на след мужчины, обнаружим и его резиденцию. Но потребуется время. Руководство начинает нервничать – следствие дорого обходится. Рано или поздно найдется политикан, который обратит внимание на то, что убитые – всего лишь дети мексиканцев-нелегалов. Нас перестанут финансировать, дело будет прекращено, и нам придется вернуться в свое гнездышко.

    – Я очень боюсь за Робина, – нерешительно заметила Санди. – Пока мальчик с Декстером, ему грозит опасность.

    Специальный агент отвел взгляд в сторону. Санди догадалась, что сейчас будет сказано что-то неприятное.

    – А вот у Роуз Сандерман иное мнение, – произнес он. – Медсестра не сомневается, что мозг компании – Робин. Она убеждена, что мальчишка только притворялся аутистом и воспользовался своим незаурядным интеллектом, чтобы манипулировать бедным Декстером…

    – Она выгораживает свое дитя, – вздохнула Санди, изо всех сил стараясь выдержать нейтральный тон.

    – Н-да… – замялся Миковски. – Самое печальное, что у многих складывается впечатление, будто ты тоже выгораживаешь свое дитя.

    Сандра внезапно ощутила легкое покалывание в ладонях и на кончиках пальцев.

    – Проклятие! – вырвалось у нее. – Я говорю о том, что есть на самом деле.

    – После того как Декстер совершил на тебя нападение, твое свидетельство не может быть непредвзятым, – сухо заметил Миковски. – Прокурор непременно обратит внимание судей на то, что ты стремишься переложить всю вину на парня из чувства мести. Да и я обязан это учитывать.

    Санди вздрогнула.

    – Ну кто сможет поверить, что Робин – гений зла? – воскликнула она.

    – Не обманывайся, – заметил ее собеседник. – Слишком высокий интеллектуальный коэффициент – аргумент не в его пользу. В обществе настороженно относятся к вундеркиндам: в них видят аномалию, которая ведет к сумасшествию. Сверходаренные дети ставят взрослых в тупик, вызывают у них чувство собственной неполноценности. И потом, как бы ты ни была им очарована, он отнюдь не симпатичен. Ты – женщина, а значит, не можешь взирать равнодушно на его красоту, но мужчин этот род привлекательности, наоборот, раздражает. Робин самоуверен, педантичен и задавака. Декстер на его фоне выглядит скорее жертвой. Нескладный, с изуродованной нервным тиком физиономией. Я хорошо разглядел его, просматривая кадры видеофильма по сеансам групповой психотерапии, снятого Атазаровым.

    – Декстер прирожденный комедиант! – возразила Санди. – Он способен менять облик каждую минуту. Иногда кажется, что в нем обитают сразу несколько личностей.

    Миковски недовольно пожал плечами. Разговор принял оборот, который начинал его раздражать.

    – Ты мне надоела, Санди, – неожиданно резко сказал он. – Не знаю, вправе ли я продолжать с тобой работать или стоит тебя отправить домой? Ты замешана в деле, придется давать свидетельские показания, а я не уверен, что тебе удастся сохранить требуемую беспристрастность.

    – Не отстраняй меня, – взмолилась Санди. – Без моей помощи вам не установить контакт с Робином, когда придет момент. Декстер безумен, он не пойдет на переговоры. Его мания величия не позволит ему это сделать. Напротив, она подтолкнет его к конфронтации, парень будет стремиться доказать, что сильнее своих противников. Вот тогда-то и возникнут проблемы.

    – Ладно, – сдался Миковски. – Считай, что спасла свою шкуру, по крайней мере до следующей авантюры.

    Оставив Санди, специальный агент вернулся к зданию центра, где его ждали помощники. Санди продолжала стоять среди грядок, зажав между пальцами погасшую сигарету. Призвав на помощь весь свой профессионализм, она попыталась сконцентрироваться в надежде угадать, что в это время могло происходить с беглецами. Рассматривая старую машину Фрица Маццолы, она постаралась представить двух ребят, пустившихся на поиски похитителя, Биллингзли или Андрейса, – настоящее имя никакой важности не представляло. Как принял их этот человек?

    «Биллингзли не сумасшедший, – думала Санди. – Безумна его жена – Антония. Все его действия направляются любовью, поэтому он взваливает на себя грязную работу. Королева ничего не знает о его трудностях. Батрак, выгребающий навоз из стойла, – Андрейс. Постепенно он начал сдавать, устал. Его измучили угрызения совести. Робин на рисунке изобразил его незаметным, печальным, с озабоченным лицом. Не исключено, что Биллингзли уже на грани нервного срыва. Если мальчишки потребовали отвезти их в замок, он мог прийти в бешенство от того, что это спровоцирует новый приступ безумия у Антонии. Главная опасность таится именно в этом».

    Санди бродила по тыквенному полю, не замечая ничего вокруг. Она воображала, как Андрейс, притворившись, что согласен доставить беглецов к Антонии, завернул в лес, чтобы с ними покончить. Или как он протягивает мальчишкам термос с отравленным питьем… После, когда они будут мертвы, ему не составит труда закопать их где-нибудь в чаще.

    От страшных картин, рожденных ее воображением, Санди забила дрожь. Если Андрейс совершал преступления во имя любви, от него всего можно было ожидать. Он уже отправил на тот свет десятки детей-мексиканцев, зарыв их трупы прямо на территории «замков», в которых обитал последние тридцать лет. Двумя жертвами больше, двумя меньше – какая разница? Вот чего так боялась Санди.

    Может быть, в этот самый момент Робин, с набитым землей ртом, лежал где-нибудь у края дороги, проходящей по пустынной сельской местности…

    Ее окликнули. Группа собиралась уезжать. Санди поспешила сесть в машину своего начальника.

    – Черт бы тебя побрал! – ругался Миковски. – Все мечтаешь? Я трижды должен был прокричать твое имя, чтобы ты соизволила выйти из транса.

    – Прости, – виновато произнесла Санди. – Я думала об Андрейсе. Пробовала представить, как он себя с ними поведет, когда они до него доберутся. У меня возникло предположение, что он убьет их, как и остальных.

    – Правдоподобная гипотеза, – согласился он. – Но не забывай, что Биллингзли – трус. Убил-то многих, но тайно, подсунув отраву. Столкнувшись с насилием, он может растеряться. Это его парализует, заставит покориться.

    – Справедливо, – признала психолог. – Декстер способен его терроризировать.

    – Вот именно. Или еще вариант: Робин прикажет Декстеру его терроризировать…

    «Мерзавец!» – подумала Санди.

    Увидев, что она никак не отреагировала на последнее замечание, Миковски повернул ключ зажигания.

    30

    Даже с внешней стороны новый замок выглядел менее привлекательно, чем прежний. Когда же Робин вместе с Декстером прошел внутрь, он был просто поражен его уродством. Куда подевалась былая пышность родового гнезда? Где титаны, нимфы? Андрейсу с помощью косметического ремонта лишь слегка удалось придать мрачному, неприветливому жилищу вид королевских покоев. Но Декстер, по-видимому, не замечал этой убогости. Задрав нос и поворачивая голову из стороны в сторону, парень шествовал по коридорам, и его лицо светилось торжеством. Конечно, после зловещей атмосферы психбольницы дворец, наверное, казался ему роскошным, но Робина провести было не так просто. Впрочем, он был слишком обеспокоен, чтобы думать о таких вещах. Почему скрывался Андрейс? С тех пор как Декстер остался с ним один на один в гараже, он так и не появился. Это тревожило мальчика, он начинал подозревать, что парень с кривой ухмылкой причинил ему зло.

    – Шикарно! – бурно восхищался Декстер. – Мои ожившие воспоминания! Чувствуешь, что ты – дома. Здорово все-таки вернуться домой после стольких лет скитаний!

    Робин счел более благоразумным не противоречить. Ему, напротив, было в замке неуютно, он чувствовал себя подавленным, не в своей тарелке. Теперь он почти боялся встречи с Антонией. Сердце еще рвалось к ней, но голос разума подсказывал, что его ждет разочарование.

    Мальчики бродили по пустынному дому, и везде их встречало только гулкое эхо шагов.

    – Андрейс? – раздался впереди голос Антонии. – Это ты, Андрейс?

    Робин задрожал. Он мечтал об этом мгновении долгие недели, а сейчас готов был броситься бежать прочь. Запахло молоком и душистым мылом, детской присыпкой. На паркете бесконечного коридора валялась уточка-пищалка из желтой резины. Декстер пинком отбросил ее в сторону. На его лице появилось неприязненное, злобное выражение.

    Из боковой комнаты вышла Антония и преградила им дорогу. На ее руках покоился младенец.

    – Кто вы? – бросила она ледяным тоном. – Где его высочество принц Андрейс?

    Взгляд женщины перебегал с Декстера на Робина: она их явно не узнавала. Пожалуй, это было естественно в случае с Декстером, с которым они не виделись целых восемь лет, но с Робином-то она рассталась совсем недавно… Ребенок у ее груди шевельнулся, из его ротика выбежала струйка молока. На физиономии Декстера появилась гримаса отвращения.

    – Новые слуги? – Антония начинала терять терпение. – Но ведь вы не мексиканцы. Обычно Андрейс нанимает только мексиканцев.

    Оценивающе оглядев Декстера, она объявила:

    – Вы слишком взрослый и не соответствуете критериям, по которым производится отбор. Мы принимаем на работу только тех, кому не исполнилось четырнадцати лет.

    Посмотрев на Робина, Антония сделала вывод:

    – Мальчик превосходен, но он американец, как и вы. Я не люблю использовать людей этой национальности. Они наглецы, из них редко получаются достойные слуги. Хороши англичане, индийцы, но только не американцы. Хуже всех остальных: ни выправки, ни изящества. Нет, я решительно отказываюсь понимать, что могло подтолкнуть принца к такому странному выбору! Неужели возник дефицит мексиканской рабочей силы?

    – Дефицита нет, – усмехнулся Декстер. – Есть эпидемия, мадам. По ту сторону границы свирепствует чума. Мексиканские макаки могут быть носителями инфекции. Уважаемый господин, конечно же, испугался заразы. Когда в доме очаровательный ребенок, нужно к этому относиться с большой осторожностью, вы согласны?

    Сквозь лживую учтивость Декстера слишком откровенно проглядывала издевка, однако Антония ничего не замечала.

    – Как вы сказали? – в замешательстве спросила она. – Эпидемия… А я и не знала. Тогда Андрейс, наняв вас, поступил разумно.

    Антония явно в чем-то сомневалась. Пока она вела переговоры с визитерами, ее взгляд искал в глубине коридора долговязую фигуру мужа. Она не была сильна в делах интендантства и предпочитала, чтобы этим занимался седоусый мужчина.

    – Хорошо, – сказала Антония. – Вы все уладите с принцем. Ступайте в буфетную и подождите его там. Только ни к чему не прикасайтесь: в доме новорожденный и нужно соблюдать чистоту. В этом вопросе я беспощадна – чистота прежде всего!

    Младенец вновь заворочался в ее руках, и Антония, мгновенно забыв о присутствии мальчиков, повернулась и ушла в детскую, что-то ласково щебеча.

    Робин готов был закричать: «Матушка! Это же я! Неужели ты меня забыла?» Но он взял себя в руки. Минуту назад взгляд Антонии скользил по его лицу, не узнавая. Достаточно было месячного отсутствия, чтобы стать для нее совершенно чужим. «Прав Андрейс, – подумал мальчик. – Она сумасшедшая».

    И он, и Декстер полностью выветрились из памяти Антонии. Метла безумия дочиста вымела из ее сознания их лица, голоса, совместно прожитые десятилетия. Для королевы в изгнании они превратились в тени, канувшие в бездну прошлого, где уже не было ничего, кроме безымянных, не подверженных никаким изменениям силуэтов. Старые плюшевые мишки, с изжеванными, пропитанными кислой слюной ушами, безжалостно засунутые Антонией в шкаф забвения.

    Когда они остались одни в коридоре, пахнувшем свежим воском, Декстер вполоборота посмотрел на Робина. На его лице сохранялась деланная улыбка, но глаза пылали гневом.

    – Она нас не узнала, – процедил он сквозь зубы. – Все из-за него… из-за ребенка, этого узурпатора. Пока он будет здесь, память к ней не вернется. Его присутствие мешает Антонии увидеть нас такими, какие мы есть. Она во власти наваждения, на нее навели порчу. Нужно избавить ее от младенца, чтобы она стала прежней. Да… вырвать из ее рук проклятого карапуза, который затуманивает ей мозги.

    Он продолжал рассуждать о своем разочаровании, и его злость возрастала с каждой минутой. Чтобы переключить внимание Декстера, Робин предложил получше ознакомиться с их новым жилищем. Прогуливаясь по замку, они смогли убедиться, что его обустройство еще не завершено. Многие предметы домашнего обихода до сих пор оставались не распакованными, на некоторых висели этикетки магазинов, где они были приобретены. При отсутствии слуг Андрейсу и Антонии, как видно, приходилось пока довольствоваться не слишком комфортабельным бытом. Скорее всего они решили отложить декоративные работы на более позднее время, поскольку младенец не способен по достоинству оценить убранство королевских покоев.

    «Наверное, так происходило и со мной, и с Декстером, – думал Робин. – Просто мы были детьми и ничего не понимали».

    Дом, просторный, со множеством помещений с высокими потолками, где гулким эхом отзывался каждый звук, выглядел пустынным. В нем почти отсутствовала мебель, да и от прежних хозяев не осталось никаких следов их пребывания, что придавало ему необжитой, неприветливый вид. Долго блуждая по замку и попадая из одной комнаты в другую, они наконец добрались до буфетной. Огромный холодильник был забит продуктами. Только тогда они почувствовали, что проголодались, и устроили импровизированное пиршество на огромном столе из навощенного дуба, где виднелись тысячи следов, прочерченных ножами прежних хозяев.

    Робин все время задавал себе вопрос, каким станет их существование в этих стенах, рядом с «матерью», которая больше не желает признавать своих сыновей. Сколько он ни пытался представить будущее, ему не удавалось. Будущее не укладывалось в рамки его жизненного опыта и превосходило воображение. Не было ни веры, ни былой наивности, позволявшей ему когда-то бездумно наслаждаться дворцовой роскошью. В течение последних недель Робин всеми силами боролся, чтобы по кусочкам склеить в памяти утраченный рай… На самом же деле он был просто актером, исполнявшим роль в пьесе, написанной для Антонии. Когда актер вырастал и не годился для этого амплуа, на его место ставили нового, а роль оставалась. До Робина ее играли другие, и после найдутся претенденты. Один комедиант сменял другого, целый сезон не сходил с афиш, а потом предавался забвению. И так будет до тех пор, пока Антония не откажется от артистической карьеры. Но возможно ли такое? Не принадлежит ли она к числу комедиантов, которые в конце концов превращаются в персонаж, который воплощают на сцене?

    – Где Андрейс? – спросил вдруг Робин, пытаясь поймать взгляд Декстера. – Ты сделал ему что-то плохое? Как и психологу?

    Тот помедлил, дав себе время как следует размазать по ломтю белого хлеба кусочек мягкого сыра.

    – Вынужденная мера, – проговорил он. – Андрейс становился опасен. Он бы отравил нас, это точно. Именно так он избавлялся от маленьких латиноамериканских слуг. Может быть, ты еще не понял, что он не отпускал их на свободу, как нас, и не отправлял обратно в семью, а уничтожал. Чего проще: сладости, вызывающие жажду, несколько ящиков с содовой… Мальчишки спокойно засыпали, а ночью умирали, даже не осознав, что с ними происходит. До восхода солнца добрый папаша уже успевал всех закопать. Копается красивая ямка на лужайке, затем на место аккуратно укладывается дерн, и все шито-крыто. Опасные свидетели уже никогда не заговорят.

    – Ты лжешь, выдумываешь! – не сдержался Робин.

    – Заблуждаешься, щенок! – захохотал Декстер. – Ты ни черта не знаешь! Я дважды заставал его за этим занятием.

    – И ты мог спокойно наблюдать?

    – Конечно. Какое мне дело до латиноамериканских макак? Антония мне вдалбливала, что они вроде животных, у них даже нет души. Когда забивают скот, то не зовут попа, чтобы прочесть заупокойную молитву.

    Робину моментально расхотелось есть. Он впился ногтями в край стола. Андрейс мертв, теперь он не сомневался. Робин огляделся вокруг. Дом, парк… Ему показалось, что он остался единственным выжившим на судне без руля и без ветрил. Дрейфующее судно после кораблекрушения, которое никак не решится затонуть. У английских моряков есть выражение «судно, брошенное командой». Без Андрейса безопасность судна уже ничем не гарантировалась. Отныне все изменится. Никто не в силах помешать Декстеру установить собственные правила игры.

    – Я должен его увидеть, – произнес Робин. – Мне нужно сходить в гараж.

    Декстер сделал неопределенный жест, показывая, что этот детский каприз не имеет для него никакого значения.

    – Иди, если хочешь, – зевнул он. – Только помни: я старался для нас обоих. Этот тип был врагом. Он выкрал ребенка и вложил его в объятия нашей матери, он выпроводил нас из замка. Коротка же у тебя память! Не он ли втолковывал тебе, какое это для него горе – выставлять за порог очередного «наследника»? Ты ведь тоже получил свое сполна, или нет?

    – Да, – вынужден был признать Робин.

    – И после этого ты его выгораживаешь? Вот кретин! – загоготал Дскстер. – Я очень внимательно прислушивался к его хныканью и истинно, истинно говорю тебе: он лгал . Это он довел Антонию до безумия. Теперь, когда зараза устранена, она выздоровеет. Потребуется время, но постепенно она освободится от этого дурмана. Я лично ею займусь. О сумасшедших я знаю все. В психушке я пришел к выводу, что мне известно о них больше, чем врачам.

    Он продолжал разглагольствовать, не заметив, что Робин вышел из комнаты.

    Быстро найдя вход в гараж, Робин остановился на пороге, не осмеливаясь нажать кнопку выключателя. Но ему не потребовалось света, чтобы убедиться в смерти Андрейса. Он и в полутьме разглядел его долговязую фигуру, вытянувшуюся рядом с автомобилем. Голова мужчины касалась одного из колес. Спать в таком положении было невозможно.

    «Декстер его убил, – подумал Робин, – ударил его разрезным ножом, украденным с письменного стола там, в городе».

    Слова завертелись у него в голове, как эхо, которое никак не может растаять: разрезной нож, разрезной нож … Ему показалось, что он никогда не сможет думать ни о чем другом.

    Робин попятился, закрыл дверь, так и не решившись войти. Теперь все они были в руках Декстера: Антония, младенец и он… В руках сумасшедшего.

    31

    В течение последующих трех дней Робин и Декстер добросовестно исполняли роль слуг. Если младший не мог похвастаться кулинарными способностями, то старший, напротив, умело воспользовался опытом, приобретенным когда-то в больничной столовой. Декстер справлялся с поварскими обязанностями совсем не плохо, хотя Антония порой и поджимала губы, демонстрируя неудовольствие.

    Запасы провизии, находившиеся в буфетной и кладовых, казались неисчерпаемыми. Ящики с разнообразными консервами в стенных шкафах и клетушках высились до самого потолка. Хорошенько обследовав подсобные помещения, Робин обнаружил холодильную камеру, битком набитую продуктами глубокой заморозки. С таким продовольственным складом любая осада не страшна. Во всяком случае, о недостатке пищи не стоило беспокоиться еще очень долгое время. По-видимому, Андрейс, намеревавшийся появляться в городе как можно реже, создал все необходимое для обеспечения полной автономии своих псевдовладений.


    Не успело улечься волнение, связанное с обустройством, как возникли новые проблемы. Младенец, взявший привычку орать по ночам, не давал им сомкнуть глаз. Оглушительные крики эхом распространялись по пустым залам замка, приводя Декстера в бешенство. Обычно рев настигал их во время сна, и это до такой степени выбивало парня из колеи, что он не мог лечь в постель из страха перед неминуемым пробуждением через час-другой. Когда наступало время ложиться спать, Декстер приходил в сильнейшее возбуждение и начинал ходить взад-вперед по спальне. Робин не раз советовал ему перебраться в противоположное крыло замка, однако тот упорствовал, говоря, что другие комнаты не соответствуют его королевскому достоинству.

    Что же касается Робина, то мальчик вдруг сделал открытие, которое его привело в недоумение: он больше не выносил замкнутого пространства. Ему, прожившему семь лет в похожем дворце, теперь было тягостно сознавать, что он – пленник небольшого парка, окруженного кирпичной стеной. Все, что прежде вызывало у него чувство безопасности, теперь порождало ощущение дискомфорта, близкого к удушью. Он с трудом переносил свое положение затворника, который не имеет возможности наблюдать за жизнью, происходящей за пределами отгороженных от остального мира «королевских владений». Робин вырос из этих искусственных декораций, как вырастают из детской одежды, и оттого парк казался ему куцым, «обуженным». Он перестал быть сказочной страной, которую Робин исхаживал вдоль и поперек во главе воображаемой армии, на которую он высаживался со своей каравеллы в сопровождении изголодавшихся матросов, чтобы присоединить ее к короне Южной Умбрии. Парк превратился в подобие лоскутного одеяла из лужаек, окаймленных рощицами, образующего живую ткань карликового леса. Все было ужасающе маленьким, ничтожным.

    На четвертый день Декстер снял с окон главного зала двусторонние занавески и занялся изготовлением парадного мундира. Из заветной коробки на Божий свет были извлечены выкройки, испещренные комментариями и непонятными значками, в которых никто, кроме него, не смог бы разобраться. С помощью необходимого инвентаря, найденного в швейном несессере в бельевой, он приступил к работе, размечая, выкраивая, отрезая и наметывая с таким мастерством, что Робин пришел в изумление.

    – В психушке были курсы рукоделия, – объяснил Декстер, поймавший на себе озадаченный взгляд ребенка. – Атазаров считал, что ручной труд для нас полезен. Допускались туда наименее чокнутые – из-за ножниц и иголок. Ведь были и такие, кто с успехом мог ими нажраться.

    Из голубой портьерной ткани он выкроил подобие мундира, а из золоченых шнуров и подхватов соорудил эполеты и аксельбанты, проявив незаурядную изобретательность.

    – Форма моей преторианской гвардии, – соизволил он объяснить. – Эскизы были сделаны еще в больнице в предвкушении торжественного дня моего восшествия на престол. Думал я и над будущим флагом нашего королевства, пришло время заняться этим вплотную.

    Продолжая шить, Декстер бормотал что-то себе под нос. На большом дубовом столе неопределенного вида лоскуты постепенно приобретали форму опереточного костюма, предназначенного для воображаемого властителя некой призрачной страны. По крайней мере творческий труд настолько захватил Декстера, что он стал даже менее чувствительным к реву малыша Нельсона.

    Ровно через три дня мундир был готов. Облачаясь в него, Декстер буквально лопался от гордости, словно нелепое, перегруженное золотыми деталями одеяние наделяло его божественной властью.

    – Все десять лет я мечтал о церемонии коронации, – объявил он дрожащим от волнения голосом. – Я уже не надеялся, что это когда-нибудь произойдет.

    Каждый раз, входя в роль королевского отпрыска, Декстер переставал вести себя как хулиган, его речь менялась, становилась изысканной, телодвижения и жесты приобретали плавность и элегантность танцовщика.

    – У меня грандиозные планы, – говорил он, любуясь своим отражением в зеркале. – Я создам здесь царство детей. Отныне мы не станем довольствоваться похищением младенцев раз в десять лет, а заселим землю, находящуюся внутри этих стен, целой армией мальчишек. Нам обоим предстоит немало потрудиться. Как только мы получше устроимся, возьмем за правило периодически отправляться на охоту и, прочесывая всю страну, добудем самых красивых детей, живущих в Америке. Привезем их сюда, чтобы они узнали счастье, которое в детстве было подарено нам…

    Он подошел к окну и заговорил с мечтательными нотками в голосе:

    – Вот увидишь, это будет великолепно… Маленький народец станет водить хороводы вокруг дворца, распевать песенки на лужайках. Ты будешь удостоен титула Главного устроителя игр, на тебя ляжет обязанность занимать моих подданных, радовать и развлекать их. А я, удобно устроившись на балконе рядом с Антонией, буду за вами наблюдать. – Затем обычная перекошенная улыбка сошла с его лица, и он продолжил свистящим шепотом: – Мы никогда не будем брать младенцев, никогда. Только детей шести-семи лет, способных о себе позаботиться. Ненавижу сосунков. Они текут из всех дырок и всегда воняют.

    – А тот, наверху? – спросил Робин. – Что ты сделаешь с ним?

    – Я от него избавлюсь, – проворчал Декстер. – Легче легкого: хорошая доза снотворного в рожок с молоком, и он уснет вечным сном. Не стоит жалеть – это маленький негодяй, мерзкий узурпатор. Из-за него тебя вышвырнули на улицу. Я разрушу порочную систему, положу ей конец. В стране будет проведена реформа.

    Робин не стал протестовать, все равно это ни к чему бы не привело, только настроило Декстера против него. Над младенцем нависла серьезная угроза. Парень не задумается, чтобы убить ребенка, отравляющего ему существование. Робин поклялся, что не допустит этого, хотя и не знал определенно, как это сделать.

    Декстер по-отечески положил руку на плечо Робина, и они вместе вышли в парк. Солнечные лучи играли на фальшивых эполетах и аксельбантах гвардейского мундира, сшитого из двусторонней занавески главного зала.

    – Здесь я установлю мачту, над которой будет реять наш новый флаг, – показал Декстер на выбранное им место. – Я сошью его в ближайшее время.

    – А как воспримет нововведения Антония? – засомневался Робин. – Они ей понравятся?

    – Антония подчинится моей воле, – по-военному отчеканил Декстер. – На днях я соединюсь с ней браком: заменю Андрейса на супружеском ложе. Не подобает королеве оставаться без мужа. Она станет второй женщиной, которая воспользуется моим чудодейственным эликсиром – передающимся универсальным знанием. Она зачнет от меня ребенка, который генетическим путем приобретет мое научное наследие, все мои качества и станет ученым от рождения. Он будет первым представителем новой расы всесторонне развитых людей, которая спасет мир от разрушения и невежества.

    Робин поежился, вспоминая жалобные стоны Санди Ди Каччо за дверью мотеля, ритмичный скрип пружин матраса. Не похоже, чтобы ей пришелся по вкусу великий дар Декстера, да и Антония вряд ли его оценит. Нужно остановить все это, но как?

    – Наша жизнь проходит в стенах замка, – заявил Декстер, с силой сжимая плечо Робина. – В определенном смысле мы – пленники. Однако это наше королевство, и до поры мы должны им довольствоваться. Холодильники полны продуктов, а чемоданчик набит деньгами: не такая уж плохая предпосылка для процветания. После того как я сделаю Антонию более покладистой, все пойдет лучше день ото дня. Я займу место Андрейса, буду ездить за деньгами в город, позабочусь о возобновлении запасов, пока ты не вырастешь и не заменишь меня. Когда ты достигнешь нужного возраста, я назначу тебя управляющим и министром финансов, а сам буду спокойно править рука об руку с моей королевой и нашими детьми. Если меня удовлетворит твоя служба, я и тебе открою доступ к пользованию передающимся универсальным знанием. Подыщем подходящих женщин, и ты станешь производителем, как и я. Так у нас дело пойдет быстрее. Численность нашего народа увеличится, и он отправится на завоевание новых земель, внося в дегенеративную среду внешнего мира гармонию и просвещение.

    Умирая от желания вырваться из объятий безумца, Робин не осмеливался пошевельнуться.

    – Сниму с тебя мерки, – изрек в заключение Декстер, покровительственно глядя на Робина, – и сошью тебе миленькую форму. Без эполет и аксельбантов, разумеется, но тоже красивую. Да, да – я уже решил. Если будешь хорошо себя вести.


    Перед ужином, когда пришло время нести в детскую поднос с едой для Антонии и рожок с молоком для младенца, дело неожиданно приняло плохой оборот. Прежде всего королева Южной Умбрии совершила непростительную ошибку, начав критиковать парадный мундир Декстера, который она сравнила с «униформой лакея или лифтера в особняке нувориша». Парень взвился на дыбы, побледнел, его лицо исказила еще более перекошенная, чем обычно, злобная усмешка.

    – Немедленно снимите! – не унималась Антония. – Вы смешны. К тому же я узнаю свои гардины. Это неслыханно! Когда вернется Андрейс, я прикажу побить вас палками.

    – Заткнись! – взревел Декстер. – Заткнешься ты наконец, старая шлюха? Скажи, заткнешься?

    Вцепившись в ворот платья Антонии, он с силой стал раскачивать ее из стороны в сторону, пока ткань не треснула и королева Южной Умбрии не осталась полуголой. Разорванный лиф упал до бедер, бесстыдно открывая взорам белоснежную кожу груди. Антония и не пыталась защищаться. Атака оказалась столь внезапной и молниеносной, что женщина застыла с открытым ртом и расширенными от ужаса глазами. В этот момент в колыбели захныкал ребенок. Робин бросился к нему, неловко, как мог, схватил его на руки и устремился из комнаты.

    – Вы… вы… – бормотала Антония, не способная ничего сообразить.

    – Теперь я здесь хозяин! – прорычал Декстер. – Постарайся к этому привыкнуть. С Андрейсом покончено. Я унаследовал все его полномочия. Все. Понимаешь, что я хочу сказать?

    По треску раздираемой материи, который эхом отзывался в коридоре, Робин догадался, что Декстер продолжает раздевать Антонию. Он слышал, как женщина закричала.

    – Отлично, – удовлетворенно произнес Декстер. – А теперь необходимо подкрепить мои властные полномочия исполнением брачной процедуры. Веди меня в свою спальню, отныне я – твой супруг, и ты обязана мне повиноваться.

    Робин побежал по коридору как можно быстрее. Ребенок обслюнявил ему шею, и это было неприятно. Перед самой лестницей Робин не удержался и бросил взгляд через плечо. Он увидел, как совершенно голая, обезумевшая от страха Антония под руку вела Декстера в спальню, которую раньше делила с Андрейсом. Вид королевы, на которой ничего не было, кроме туфелек и жемчужного ожерелья, вызвал у Робина желание завыть от отчаяния. Затравленный взгляд Антонии, приподнятые в инстинктивном желании защититься плечи – все было смехотворным, жалким. Она была так напугана, что даже не сделала попытки прикрыть наготу. Внезапно Робин понял, что перед ним – немолодая женщина.

    Не желая знать, что за этим последует, Робин скатился вниз по лестнице, рискуя сломать шею себе и младенцу. Оказавшись на улице, он кинулся к бронированным воротам и, положив свою ношу на землю, стал толкать их, надеясь сдвинуть с места. Металлическая махина не поддавалась, оставаясь такой же незыблемой, как стена, в которой она сидела так же прочно, как драгоценный камень в оправе. И только тогда Робин вспомнил об электронной коробочке, которую Андрейс использовал для того, чтобы въехать во двор. Робин мысленно увидел пальцы принца, набирающие цифровую комбинацию, показавшуюся ему современной магической формулой, но последовательности цифр он, разумеется, не запомнил. С трудом удерживаясь от рыданий, он принялся колотить кулаками по стальной плите, толщина которой поглощала его удары, не вызывая даже слабого эха.

    Разбив руки в кровь и морщась от боли, Робин в конце концов отступился. Младенец лежал на земле, играя голыми ножками. Подбежав ко входу в гараж, Робин замер на пороге, остановленный отвратительным запахом, идущим из подземелья. Он успел заметить в полумраке мух. Целые полчища.

    Тошнота пригвоздила его к месту, и он почувствовал, что не в состоянии сделать ни шага. Увидев на верстаке возле самого входа корзину со старыми газетами, Робин схватил ее и выскочил наружу. Во дворе он поднял ребенка, уложил его в импровизированную колыбель и направился в сторону рощи. Он толком не знал, что будет делать дальше, но не хотел оставаться возле гаража ни одной минуты.

    «Я должен перелезть через стену, – говорил он себе. – Окажись я на той стороне, я добрался бы до деревни и попросил помощи».

    Главное – преодолеть препятствие раньше, чем Декстер здесь появится.

    Задыхаясь, Робин обежал всю ограду по периметру, изранив ноги крапивой, росшей у ее основания, но, к несчастью, так и не нашел возможности взобраться наверх. Стена не только была в прекрасном состоянии – ни трещин, ни разобранных кирпичей, но и деревья стояли от нее слишком далеко, чтобы использовать их в качестве лестницы.

    В изнеможении Робин опустился на камень. Младенец в корзине заскулил, сначала тихонько, а потом все громче и громче. Вскоре по парку, погруженному в мертвую тишину, уже раздавались его пронзительные вопли. Что бы ни делал Декстер в этот момент, он не мог их не услышать. Что бы он ни делал…

    Робин закрыл глаза. Перед ним вставали мучительные, безобразные картины. Он потер виски, чтобы поскорее их прогнать. Будь он достаточно сильным, убил бы Декстера не задумываясь.

    Ребенок продолжал заходиться в крике. Робин встал, не зная, что предпринять. Не могло быть и речи о том, чтобы отнести его в дом: новый хозяин наверняка его убьет. «Малыша нужно спрятать, – подумал Робин. – В лесу, в месте, где он будет в безопасности. Я скажу Декстеру, что оставил его на растерзание волкам, как в детских сказках».

    Вопрос был в том, достаточно ли безумен парень с гнусной ухмылкой, чтобы в это поверить?

    Самое важное сейчас – выиграть время, защитить мальчугана, пока не отыщется какой-нибудь способ удрать из западни, в которую превратился замок.

    Робин долго бродил по роще и наконец увидел поваленное дерево с полым стволом. Он сунул в дупло корзинку с младенцем. Что и говорить, сомнительное убежище, но ничего лучшего он не нашел. Робин невольно спросил себя, что произойдет, если ребенка учуют дикие звери, выходящие на ночную охоту. Выбора не было, и Робин поклялся, что вернется так быстро, как только сможет, с одеялом и питанием. Пока было тепло, но с заходом солнца температура быстро упадет, и тогда ребенок замерзнет.

    Оставив своего подопечного, Робин вышел из рощи и вернулся в дом. В буфетной он застал Декстера со стаканом коньяка в одной руке и сигаретой в другой.

    – Порядок, – объявил он. – Я ее муж. Ты хоть и маленький, но не глупый. Понимаешь, о чем я?

    – Понимаю, – пролепетал Робин. – Теперь каждую ночь ты будешь проводить в постели Антонии?

    – Верно. Отныне я тебе скорее отец, чем брат. Время детских забав прошло. Ты должен относиться ко мне с большим уважением, чем прежде, и не противоречить. Впрочем, скоро я действительно стану отцом. Я буду орошать Антонию своим семенем несколько раз за ночь, до тех пор пока это не принесет плодов.

    – Но Андрейс говорил, что у Антонии не может быть детей! – возразил Робин.

    Декстер презрительно повел плечами.

    – С ним – разумеется, – заметил он. – Со мной все будет иначе. Не забывай, что я – прародитель, наделенный великой миссией выведения новой породы людей.

    Робин опустил голову. Декстер пил коньяк, стараясь скрывать гримасы, которые уродовали его физиономию при каждом глотке. От алкоголя его уши стали пунцовыми.

    – Как ты поступил с карапузом? – сухо осведомился он.

    – Бросил в лесу, – с деланной беспечностью ответил Робин. – Там его сожрут звери. Здесь должны водиться койоты. Ведь мы все еще в Калифорнии, не так ли?

    Декстер задумчиво созерцал сизые кольца дыма, которые поднимались вверх от сигареты, тлеющей между его пальцами. Наверное, он не решался взять ее в рот из страха нарушить царственное величие кашлем.

    – Хорошо, – бросил он рассеянно. – Я собирался размозжить ему голову о мрамор камина, но и так сойдет.

    Он наклонил голову, словно прислушивался к тому, что могло доноситься со стороны рощи. Младенец, видимо, заснул, потому что не раздавалось никаких звуков.

    – Ей это пришлось по нраву, – хихикнул Декстер, поудобнее устраиваясь на стуле. – Антония… Я сразу догадался, чего ей не хватало. Старая обезьяна, должно быть, давно к ней не притрагивалась. Я, как никто, знаю женщин: изучил до тонкостей их повадки по телевидению. Не пропускал ни одной мыльной оперы!

    Робина охватил стыд. Он не хотел думать о том, что произошло между Декстером и Антонией… и о чем у него было лишь смутное представление. Его преследовал образ обнаженной женщины в туфельках и в жемчужном ожерелье. В особенности ее взгляд – затравленного, покоренного животного. Тогда понадобилось всего несколько минут, чтобы перед ним оказалась совсем другая, незнакомая ему Антония.

    – Старикан ей надоел, – продолжал Декстер. – Она хотела от него отделаться, даже если пока этого и не сознавала. Я-то понял. Ничего, она для порядку еще немного поломается, как все женщины, чтобы набить себе цену, а потом это пройдет. Уверен, из Антонии тоже выйдет отличная производительница: у нее широкие бедра и мощная грудь кормилицы. Сегодня же дам ей выпить первую порцию эликсира. Пусть будущий сын унаследует мои научные знания, не проходя через руки профессоров. Я дам ему все сразу, а он таким же образом передаст это своим детям. – И, вскинув голову, с очевидным удовлетворением Декстер изрек: – Прекрасно! Все постепенно приходит в норму. Видишь, Робин, твои опасения были напрасны. Мы – у себя дома и скоро преобразуем здесь все в соответствии с нашими потребностями и желаниями.

    32

    Воспользовавшись отсутствием Декстера, находившегося в королевской опочивальне, Робин собрал все необходимое для поддержания жизни младенца. Он стащил одеяла, лосьон против комариных укусов, упаковку бумажных пеленок, тальк и приготовил несколько бутылочек с молочным питанием, добавив в каждую ложку успокаивающего сиропа, найденного в шкафу детской. Снадобье предназначалось для того, чтобы обеспечить глубокий сон малышам в критический период, когда, по расхожему выражению, у них «режутся зубки». Для Робина сейчас было крайне важно, чтобы ребенок как можно больше спал. Если он будет молчать, Декстер, возможно, поверит, что он мертв.

    Прихватив еще и карманный фонарик, Робин пересек парк и вошел под сень деревьев. Под их ветвями жужжали насекомые, наполняя рощу звуками таинственной, недоступной пониманию людей напряженной жизни. Как и везде в Калифорнии, к лесопаркам подводилось искусственное орошение, чтобы уберечь растительность от высыхания, отчего там устанавливался особый «болотистый» микроклимат с неприятной влажностью. Хотя Робин сделал метки, ему не сразу удалось найти пустотелое дерево, где он оставил ребенка. Вероятно, обессилев после продолжительного и безрезультатного рева, тот крепко заснул. Робин вытащил своего подопечного из корзины и с помощью карманного фонарика приступил к гигиеническим процедурам, надеясь придать ему божеский вид. Не имея туалетной бумаги, он хорошенько подтер его пучком травы и присыпал тальком, как это делала Антония: он не раз наблюдал за ней, стоя в детской возле столика для пеленания. Закончив с этим не слишком приятным занятием, Робин приступил к кормлению. Как только резиновая соска коснулась ротика младенца, он с жадностью принялся втягивать в себя содержимое бутылочки.

    «Долго ли смогу я продержаться? – думал Робин. – Скоро Декстер начнет подозревать. Необходимо найти способ перелезть через стену».

    С ребенком это будет трудно. Робин будет вынужден привязать его к спине, как колчан со стрелами или корзину для сбора винограда…

    Когда рожок опустел, Робин стал баюкать малыша, который казался совсем обессилевшим, ибо вся его энергия ушла на плач. Сколько времени новорожденный может просуществовать в таких условиях? Робин не имел об этом ни малейшего представления. Кроме того, ежедневный рацион Нельсона придется свести к одной бутылочке, иначе Декстер обо всем догадается. Способна ли кроха вынести такие ограничения?

    Перед уходом Робин распылил немного лосьона на корзину и обработал края дупла, затем собрал испачканные пеленки и бросил их подальше в кусты. Пока это было все, что он мог сделать.

    По дороге Робин размышлял, что неплохо бы создать небольшой запас продуктов на всякий случай. Придя в замок, он устремился в буфетную и взял несколько банок с консервами, плитку шоколада, нарезанный ломтями хлеб и сухое молоко для младенца. Затем порылся в ящиках и собрал разную мелочь, которая могла ему пригодиться в полевых условиях: спички, нитки, перочинный нож, открывалку, моток прочной веревки, зажигалку… Сложив все в прочный мешок для мусора, он снова отправился в рощу, чтобы спрятать его в зарослях. Теперь Робин чувствовал себя увереннее. Он даже принял душ перед сном и долго лежал в темноте с открытыми глазами, уставившись в потолок и стараясь не думать о том, что могло происходить в спальне королевы, хотя это было и нелегко.


    На следующее утро Антония вышла к завтраку. Ее лицо осунулось, она двигалась как во сне. Когда Декстер делал какой-нибудь жест в ее сторону, она вся сжималась, словно девочка, которая ждет, что ее вот-вот отхлещут по щекам. Впрочем, это было похоже на реальность, поскольку на правой скуле у Антонии красовался здоровенный синяк, который ей не удалось скрыть под толстым слоем макияжа. Ее губы не переставали дрожать, а в глазах блестели с трудом сдерживаемые слезы.

    Робину пришлось взять на себя все обязанности по сервировке, поскольку Декстер, наряженный в мундир с золотыми нашивками, теперь важно сидел во главе стола, как и подобает настоящему хозяину. Он не сводил с Антонии покровительственного взгляда и не замечал присутствия Робина. Почти сразу Декстер начал разглагольствовать насчет несравненных достоинств передающегося универсального знания. Несколько раз он прерывал свою речь, обращаясь к Антонии, чтобы узнать ее мнение. Та на мгновение выходила из забытья и бормотала какую-то нелепицу в знак одобрения, что, по-видимому, вполне его удовлетворяло.

    Как только завтрак был закончен, Декстер выразил желание прогуляться по парку и взглядом приказал Антонии подать ему руку. Она поспешила исполнить волю «супруга», и парочка двинулась по направлению к фонтану, оставив Робину гору грязной посуды.

    Убрав со стола, Робин постарался как можно быстрее разделаться с грудой тарелок. Перед ним стала яснее вырисовываться перспектива новой жизни в «замке».

    «Он хочет сделать из меня и лакея, и помощника в его бредовых замыслах, – рассуждал Робин. – Изредка будет меня поощрять, но самая черная работа уж точно ляжет на мои плечи».

    События, произошедшие за последнюю неделю, окончательно убедили его в том, что утопия Декстера – плод его сумасшествия.

    «Когда-то я ему верил, – думал Робин. – Но с этим покончено».

    Царство детей… Воображаемая страна за рамками реальности, островок счастья, опухолью выросший на теле Соединенных Штатов… Какая глупость! У Робина не было никакого желания жить вот так, в изоляции от общества людей. Он и сам не знал почему, ведь во «внешнем мире» для него было мало радостного, но тем не менее… Время детских мечтаний ушло безвозвратно. Он не хотел мириться с ролью главного устроителя игр, которую собирался милостиво возложить на него Декстер, не мог стать вечным пленником этого парка. Еще меньше он представлял себя воспитателем и утешителем похищенных детей в период их «акклиматизации» в королевских владениях.

    Нет, невозможно. И недопустимо… Интересно, верил ли Декстер в эту сказку или просто ломал комедию?

    «Он воплощает в жизнь давнюю мечту, – пришел к выводу Робин, – но в глубине души не может не чувствовать, что такое „царство“ долго не протянет».


    Когда королевская чета вернулась с прогулки, Антония в изнеможении опустилась в кресло, стоявшее на балконе, а Декстер удалился в свой кабинет, чтобы продолжить работу над знаменем, эмблемами и гербами, которые он собирался использовать, заняв свое место на троне Южной Умбрии.

    В его отсутствие Робин решил поговорить с Антонией. Он испытывал к ней сложное чувство, в котором тесно переплелись отвращение, любовь и обида. Ему пришли на ум слова! блистательного Корнеля[14] о кардинале Ришелье:

    Сегодня утром знаменитый кардинал почил.
    Мне слишком много сделал он добра, чтоб я посмел
    злословить;
    И слишком много зла, чтоб стал его превозносить.

    В детстве Антония окружила Робина приторной ложью, заставила поверить в то, что он составлял смысл ее существования, а сама вопреки клятвам забыла о нем на следующий же день после того, как он исчез из замка. Она принадлежала к той же породе, что и Декстер: оба они из тех, кого раньше называли лунатиками. Антония не от мира сего и навсегда останется такой. Стоит ли на нее за это сердиться? Разумно ли негодовать на паралитика за то, что он не может добиться успеха на Олимпийских играх?

    – Матушка… – тихо произнес Робин, дотронувшись до ее руки. – Вы меня узнали? Я – Робин… Я прожил у вас целых восемь лет. Робин, мое имя вам о чем-нибудь напоминает?

    Бессмысленный поступок, но мальчик не сумел побороть этого желания. Антония вздрогнула, ощутив прикосновение его пальцев, захлопала ресницами, только теперь заметив присутствие Робина.

    – Я… я не знаю, – пробормотала она. – Вы… один из наших слуг… У меня плохая память на лица. Но вы рассказываете мне небылицы – вы не могли на меня работать восемь лет, потому что тогда вы были младенцем.

    Робин понял, что настаивать бесполезно. Вдобавок ко всему он боялся, что с минуты на минуту здесь появится Декстер.

    – Для того чтобы выбраться из замка, – зашептал Робин, – нужно открыть бронированные ворота. Это можно сделать с помощью электронной коробочки. Знаете вы, какие цифры нужно набрать?

    Антония посмотрела на него с недоумением.

    – Андрейс при мне это делал, – не отступал Робин. – Мне кажется, там было четыре цифры. Я знаю, где пульт, но мне не известна комбинация. Может быть, Андрейс где-нибудь ее записал? Вы не знаете?

    Антония выпрямилась в кресле, ее лицо исказил гнев.

    – Я не понимаю, о чем вы говорите, – злобно произнесла она. – Я не занимаюсь вопросами интендантства. Вы интересуетесь запасами продовольствия или числом кастрюль в буфетной? И потом, как вы смеете называть по имени принца, моего супруга? Откуда вы взялись, маленький наглец? Кто вас нанял? Терпеть не могу таких типов! Я велю вас высечь…

    Голос женщины скоро перешел в крик, и осторожность подсказала Робину, что сейчас самое лучшее для него – исчезнуть. Убегая, он видел, как на балконе побагровевшая Антония продолжала размахивать руками и раскачиваться в своем кресле.

    Робин нашел прибежище на кухне. Мысль, что он останется в замке вечным затворником, приводила его в смятение. Нажимать кнопки пульта наугад не имело смысла. Его знаний по математике вполне хватало, чтобы сообразить: возможные комбинации исчисляются тысячами, если не миллионами. Только случайность, абсолютно невероятная, нереальная случайность позволила бы ему попасть в яблочко с первой попытки.

    Нет, если уж он хочет отсюда вырваться, придется перемахнуть через ограду с ребенком за спиной, другого способа не существует.

    «Наверняка где-нибудь есть лестница, – размышлял Робин. – Но Декстер не даст мне возможности дотащить ее до стены».

    Он вышел из дома с твердым намерением хорошенько обследовать гараж, но в этот момент из окна высунулся Декстер и позвал Робина к себе. Теперь, изображая высокопоставленную персону, парень жеманничал, употреблял высокопарные выражения и не расставался с кружевным носовым платком, который закладывал за обшлаг рубахи по примеру щеголей времен Людовика XIV.

    Когда Робин поднимался, его одолевали дурные предчувствия. В кабинете повсюду валялись смятые листы бумаги, эскизы, на которых трудно было что-либо разобрать. Робину показалось, что перед ним наброски орденов, знаки отличия за заслуги в области литературы и искусства и вереница неизвестных геральдических фигур.

    – Узурпатор не умер, – объявил Декстер, шагая взад-вперед по навощенному паркету. – Недавно во время прогулки до меня из-за кустов донесся его писк. Стало быть, дикие звери с ним не расправились. Я этим очень, очень обеспокоен.

    Он направился к камину и, сделав резкий поворот, двинулся к Робину. Как видно, скрип досок под его каблуками доставлял ему удовольствие. Глядя на мальчика сверху вниз, Декстер вкрадчиво, с деланным дружелюбием, произнес:

    – Робби, ты должен уладить это раз и навсегда. Писк ребенка мешает мне сосредоточиться. А ведь я занимаюсь делом чрезвычайной важности. Речь идет о символике нашей страны, ее образе, который должен внедриться в сознание народа. – Декстер сделал плавный, полный достоинства жест рукой, показывая на окно. – Правда, он не так уж громко кричит, но все же отвлекает мое внимание, – добавил он. – Думаю, узурпатор уже на последнем издыхании, но все-таки, Робби, будь так любезен, отправься в лес и сверни ему шею или придуши подушкой. Надеюсь, это не отнимет у тебя много времени.

    Подойдя к Робину, Декстер запустил руку ему в волосы.

    – Ведь мы друзья, не так ли? – сказал он тоном, в котором и следа не осталось от притворного благодушия. – Хорошо бы сохранить нашу дружбу, братишка. Не забывай, что нам предстоит долго жить под одной крышей. Досадно, если придется поссориться в самом начале.

    Робин попятился.

    – Заткни ему глотку, черт тебя побери! – зашипел Декстер. – Я не собираюсь больше ждать.

    – Я… его отравлю, – предложил Робин. – Налью в рожок с молоком побольше снотворного.

    – Поступай как знаешь, только чтобы наверняка.

    Робин выбежал из комнаты. Под предлогом умерщвления младенца с помощью яда он мог теперь принести ему дополнительное питание. Разогрев на кухне молоко, он влил в бутылочку две ложки сиропа. Если повезет, малыш проспит до вечера. Когда Робин пересекал парк, он был почти уверен, что Декстер следит за ним из окна. Неужели он что-то заподозрил?

    Под сенью деревьев Робин сразу почувствовал облегчение. Как и накануне, он наскоро переменил малышу пеленки и накормил его. Несмотря на защитный лосьон, Нельсона сильно искусали комары. Тянуть с побегом было нельзя. Либо младенец умрет от истощения, либо Декстер явится сюда и займется им лично.

    После того как рожок опустел, Робин снова положил ребенка в корзину и стал тихонько качать. Сироп подействовал почти сразу. Уверенный, что младенец крепко спит, Робин выпрямился и еще раз прошел вдоль стены. Попасть на другую сторону можно было единственным способом: влезть на дерево, перебраться по нижней ветке как можно дальше от ствола и прыгнуть в пустоту, в надежде попасть на вершину стены.

    «Если я промахнусь, – думал Робин, – то упаду с четырехметровой высоты с ребенком, привязанным у меня между лопаток».

    При мысли, что он раздавит младенца, когда окажется на земле, Робин вздрогнул. Кроме того, с места, где он находился, невозможно было рассмотреть, оснащена ли верхняя часть ограды какими-нибудь средствами защиты: битым стеклом, гвоздями, металлическими шипами или колючей проволокой… Андрейс в том, что касалось пассивных средств защиты, был на редкость педантичен. Антония часто с гордостью говорила о хитроумных приспособлениях, обеспечивающих безопасность их владений. Раньше Робин не обращал на это внимания, однако теперь все было иначе.

    Наконец он присмотрел подходящее столетнее дерево, чьи нижние ветви были способны выдержать тяжесть двоих детей. Конечно, нужно пройти по этой естественной балке как можно дальше, пока она не начнет сгибаться. Тогда можно будет прыгнуть и попробовать приземлиться на торце стены.

    «Там могут быть бутылочные осколки, – подумал Робин, – и я пораню ладони».

    Он вздохнул. Тревожное чувство тисками сжимало грудь. Робин слишком много времени провел в роще, нужно немедленно возвращаться.

    Подходя к дому, он увидел на балконе Декстера. Парень стоял неестественно прямо, его руки были отведены за спину. Облаченный в парадный мундир, он старался держаться соответственно, но увы, обувь Андрейса оказалась ему мала и пришлось довольствоваться старыми кроссовками, которые были на нем в день побега из больницы. Столь явное смешение стилей наносило ущерб его великолепию, однако Декстер, казалось, этого не замечал.

    – Ну что, – спросил он, – дело сделано?

    – Да, – соврал Робин. – Мне пришлось подождать, пока он уснет. Уверен, он уже не проснется.

    – Дай-то Бог, – проворчал Декстер. – Мне не хотелось бы убедиться в том, что ты пытаешься меня надуть. Я бы нашел это весьма, весьма неприятным.

    Робин испугался, что его может выдать бледность, которую он ощущал. Он не умел хитрить и вряд ли успешно справлялся со своей ролью.

    От страха у Робина на висках выступил пот. Отсрочка подходила к концу. Больше он не сможет поддерживать иллюзию, что младенец мертв, и Декстер его уничтожит.

    – Молодец, – изрек парень. – Отправляйся готовить обед. Мне необходимо как следует подкрепиться. Сегодня вечером я обязательно сделаю Антонии ребенка. Он будет первым представителем моего многочисленного потомства, получившим чудесное наследство. Позднее, когда подрастешь и если она не будет слишком стара для деторождения, я отдам ее в твое распоряжение. Нехорошо, если все население будет происходить от одного и того же корня. Ты отлично сложен и, я надеюсь, сумеешь наградить ее парочкой полноценных зародышей. Для нее это будет большая удача.

    Робин побрел в буфетную.

    Благоразумнее всего было бы бежать с наступлением ночи. В то же время темнота делала операцию, необходимую для преодоления преграды, технически невыполнимой. Разве во мраке определишь расстояние? Как правильно рассчитать прыжок в таких условиях?

    «Завтра утром, – принял Робин единственно возможное решение. – На рассвете, когда они будут еще в постели, перелезу через стену и помчусь в деревню. Она недалеко, я запомнил, когда мы подъезжали к замку. Интересно, сколько до нее миль? Лишь бы не вывихнуть ногу, когда буду прыгать вниз…»

    Если он приземлится неудачно, сломает ногу, то не останется никакой надежды, что ему помогут. Да и кто мог оказаться поблизости? Вдоль стены шла проводка сигнализации, и вряд ли кому-нибудь придет в голову к ней приблизиться.

    Он останется там навсегда, стонущий, беспомощный… пока Декстер не доберется до него и не прикончит.

    33

    В эту ночь Робину уснуть не удалось. Он больше не мог оставаться в замке, где все вызывало в нем ужас. Андрейс убит, и Антония не была уже той, которую он когда-то знал… Любой ребенок на его месте давно бы обезумел от такого вихря страшных событий, но Робин успел пройти через «воспитание» Джедеди Пакхея и выжил после отвратительного нападения Хилтона Крапшоу, найдя силы не считать себя запятнанным до конца жизни. Вокруг него все рушилось, сказочный мир его детства рассыпался в прах… а между тем он не был сломлен. И Декстеру его не одолеть. Во всяком случае, не с такой легкостью, как ему кажется.

    С первыми лучами солнца Робин осторожно выскользнул из дома. Дрожа от напряжения, он пробежал через парк по росистой траве, вымочившей ему ноги по щиколотку, и, скрывшись под деревьями, устремился к месту, где находился ребенок. К счастью, тот спал, одурманенный большой дозой успокоительного. От него распространялось зловоние, но сейчас Робину было не до гигиенических процедур. С помощью толстой веревки он принялся стягивать края импровизированной колыбели, стараясь придать ей форму корзины, которую используют сборщики винограда. В результате получилось что-то вроде колчана для стрел, который Робин надел себе на спину. Ребенок тихонько постанывал, но не просыпался. Теперь предстояло самое сложное: влезть на дерево, проползти по самой толстой из нижних ветвей и прыгнуть вниз так, чтобы попасть на верхний торец стены.

    Робин вспотел. Соленые капли сбегали по лбу в глаза, и он почти ничего не видел. Мальчик стал взбираться по стволу, подтягиваясь на руках. Сил у него хватало: во время пребывания в прежнем дворце Робин много тренировался, и в лазаний по деревьям ему не было равных. Но в тот момент, когда его пальцы нащупали нижнюю ветку, росшую в сторону стены, над его головой облаком взметнулись обломки коры. Сначала он не понял, что произошло, и в изумлении смотрел на обнажившийся, словно обрубленный топором ствол, из которого уже вытекал прозрачный сок. Кусочки дерева больно впились ему в ладони. Робин был настолько поглощен предстоящим делом, что не услышал первого выстрела. Второй заставил его сжаться в комок. Вокруг него, как брызги фонтана, разлетались мелкие веточки, листья и осколки коры.

    – Я тебя вижу! – раздался издалека голос Декстера. – Знаю, что ты замыслил. Робин очень плохо себя ведет… Робин предает своих друзей. Если он не одумается, то будет сурово наказан.

    Предупреждение было произнесено наигранно-бодрым тоном, словно Декстер выкрикивал считалку на школьном дворе во время перемены. Робин соскользнул вниз и лег на землю, спрятавшись за толстым стволом, чтобы уберечь себя и младенца от нового залпа. Где Декстер раздобыл ружье? Скорее всего нашел среди вещей Андрейса. Седоусый мужчина предусмотрел нежелательное развитие событий, подготовив все необходимое на случай возможного штурма замка. А это означало, что боеприпасов у него достаточно.

    – Не прячься, – раздался гнусавый голос. – Мне отлично видно, где ты. Винтовка с оптическим прицелом, и я могу пересчитать все родинки на твоем левом ухе.

    Робин догадался, что Декстер пользуется мегафоном. Вероятно, Андрейс рассматривал и перспективу ведения диалога с полицией.

    – Уйти я тебе не дам! – крикнул Декстер. – Оттуда, где я нахожусь, прекрасно просматривается вся стена. Если попытаешься на нее залезть, я тебя пристрелю. Сегодня мне впервые пришлось взять в руки оружие, но оказалось, что я – прирожденный снайпер. Мне бы не хотелось продырявить тебе голову, ведь, ей-богу, я так тебя люблю! Но я не позволю тебе предавать семью. Не переходи в лагерь узурпатора… Умоляю тебя вернуться к рассудку, Робби. Нас ждут великие дела, и я рассчитываю на твою помощь. Мы – братья, и я в тебе очень нуждаюсь. Оставь свое ребячество, не заставляй меня впустую тратить время.

    Робин рискнул приподнять голову, чтобы попытаться определить, где засел Декстер. Сквозь ветки он разглядел, что тот стоял на балконе третьего этажа, опираясь на каменную балюстраду и размахивая мегафоном, который держал в левой руке. В правой у парня был здоровенный карабин, поблескивающий на солнце. Робин имел лишь смутное представление о современной военной технике – он лучше разбирался в мечах, которыми были вооружены римские легионеры, однако сразу оценил размеры опасности.

    – Я подожду! – бросил Декстер тоном, в котором уже не было ничего дружеского. – Посижу здесь с горой бутербродов и ледяным пивком под рукой… Но я буду начеку, дорогой братец. Ты ведь не сможешь все время лежать за деревом, не правда ли?

    Робин почувствовал, что ребенок зашевелился у него за спиной. Наверное, проголодался. Скоро младенец поднимет рев, но как его накормить, если еда осталась возле поваленного дерева, ярдах в тридцати отсюда?

    «Нужно продержаться до ночи, – подумал Робин. – Когда солнце зайдет, Декстер не сможет следить за каждым моим шагом, и я перелезу через ограду. Да… главное – дожить до наступления темноты».

    Несколько минут ничто не нарушало тишину, потом Декстер заговорил снова:

    – Мне известны твои мысли. Ты ждешь, когда стемнеет. Не строй понапрасну иллюзий: если до вечера не явишься с повинной, придется мне самому к тебе наведаться. Пока я еще недостаточно разгневан: ты молод, впечатлителен и любишь пустить слезу. Решено: даю тебе время на размышление. Знай, для того чтобы мы остались друзьями, тебе достаточно бросить ребенка в траву, чтобы я мог влепить в него пулю… Паф! Один меткий выстрел, и яблоко раздора уничтожено. Я расценю это как испытание на зрелость. Ведь должен ты наконец обрести твердость и силу духа? Брось карапуза, и я все спущу на тормозах. Ничто не должно стоять между нами, сила – в единении, надеюсь, ты понимаешь? Судьба Южной Умбрии целиком зависит от нашего доброго согласия.

    Декстер продолжал рассуждать еще минут десять, чередуя мольбы с угрозами, но скоро рев младенца заглушил его голос.

    Закрыв глаза, Робин поднялся на колени и привалился щекой к дереву. Сколько бы он ни думал, решения не найти. Конечно, Робину совсем не хотелось умирать, но и расстаться с ребенком он не согласился бы ни за что на свете. Положение было безвыходным.

    – У меня патронов хоть отбавляй! – вдруг взревел Декстер. – Старый болван оказался запасливым. Да здесь такой арсенал, что можно выдержать любой штурм! Оружие, пули, даже гранаты. Классно! После завтрака сразу начну тренироваться в стрельбе по мишени. Посмотрим, какой ты смелый!

    Робин снова лег в траву, чтобы хоть как-то обезопасить себя и ребенка, если враг перейдет от слов к делу. Ни в коем случае нельзя выглядывать из-за ствола. Приподняв голову и еще раз посмотрев вверх, Робин лишний раз убедился, что бежать невозможно: наиболее крепкая из нижних веток, способная выдержать их вес, находилась в зоне видимости «снайпера». Если Робин совершит ошибку, рискнув на нее влезть, то пуля остановит его на полпути.

    – Брось проклятого сосунка! – приказал Декстер, и в его голосе зазвучало сильнейшее раздражение. – Неужели ты предпочтешь этого недоноска родному брату? Избавься от него, и все будет в порядке. Я сошью тебе красивую форму с эполетами, разрешу носить ордена, хотя ты еще и слишком молод… Не дури, Робби. Ты можешь все испортить. Мы на пороге грандиозных событий, а ты все сводишь к нулю. Возвращайся в замок. Будем считать, что на тебя нашло временное помрачение, и забудем об этом навсегда. Стыдиться нечего: для юного возраста приступы слабости вполне нормальны. Я проявлю понимание, но не злоупотребляй моим терпением. Отвожу тебе время до четырех часов пополудни, подумай как следует… а потом я приду, и тогда пощады не жди.

    34

    – Порядок! – сообщил специальный агент Миковски, нервно проводя рукой по своей черной кудрявой шевелюре. – Есть зацепка. Одной из опергрупп, обходивших административные здания с фотографиями мальчишек и фотороботом Андрейса, удалось выйти на след.

    Санди постаралась взять себя в руки, чтобы скрыть охватившее ее волнение. С некоторых пор ей не нравился взгляд Миковски. Особенно последнее время. Несколько раз он настойчиво предлагал ей отдохнуть, что на деле означало отстранение от следствия. Пока начальник не осмеливался превратить просьбу в приказ, но это неминуемо случится, если она станет проявлять чрезмерную чувствительность.

    – Их опознал портье одного из служебных помещений, где размещаются представители шоу-бизнеса, – продолжил Миковски. – И он не ошибся. Большинство офисов занимают агенты, открыватели талантов. Там можно встретить кого угодно: от шпагоглотателя захудалого техасского цирка до знаменитого мага-предсказателя, гастроли которого расписаны на год вперед. Тип, которого мы разыскиваем, никакой не Андрейс и не Биллингзли. Его настоящее имя – Андре де Конте. Родился в Новом Орлеане в семье французских эмигрантов. Его папаша сколотил состояние благодаря дьявольскому везению: купив за гроши у апачей клочок никудышной земли, он напал на неиссякаемую, как говорят, нефтяную жилу.

    – Сколько ему лет? – поинтересовалась Санди.

    – Шестьдесят два года, – ответил Миковски. – Женат на женщине, которая моложе его на двадцать лет, некой Антонии Чеховой. Она происходит из родовитого русского семейства, разорившегося в пух во время революции. Супруги долго обивали пороги американских служб по усыновлению, но безрезультатно. Удалось поднять документацию. Женщина характеризуется как одержимая манией величия и с крайне нестабильной психикой. Каждый раз, когда она проходила беседу в роли кандидата, все завершалось неблагоприятным заключением психолога. Одного из них Андрейс даже пытался подкупить.

    – Вполне укладывается в схему, – проговорила Санди. – Теперь ясно, куда уходит корнями династический бред. Наверняка Антония воспитывалась в специфической среде русской иммиграции. Вельможи, удравшие от большевиков, предающиеся воспоминаниям в узком кругу единомышленников об утраченном величии. Царь, балы…

    – Распутин, Зимний дворец… – дополнил Миковски. – Я кое-что об этом знаю. Мои предки тоже оттуда, правда, скорее из мужиков.

    Он погрузился в изучение груды смятых факсов, отдельные строки которых были выделены желтым маркером.

    – Чета не ведет оседлый образ жизни, – продолжил он. – У них есть роскошная вилла во Флориде, но они туда не кажут носа. Мужчина раз в неделю появляется в своем офисе, встречаясь там с адвокатом, улаживает текущие дела, подписывает контракты, потом забирает деньги и исчезает. Его жену никто не видел на протяжении многих лет. Некоторые уверены, что она находится в одной из психиатрических клиник для богатых, но муж предпочитает помалкивать.

    Миковски поднялся с места.

    – Отлично! – бросил он. – Собирайся, посетим это чертово заведение. Там нас уже ждет адвокат, его вытащили прямо из постели, когда он досматривал утренний сон. Надеюсь, удастся вытянуть из него что-нибудь полезное.

    Они вихрем пронеслись через весь город, и вскоре машина остановилась возле величественного здания. Холл заполняла разнородная и пестрая толпа, в основном состоявшая из типов в кожаных куртках и ярких рубашках. Миковски и Санди с трудом пробили себе дорогу к лифту среди разряженных ковбоев, великолепных североамериканских охотников и бесчисленных двойников Элвиса Пресли. Санди отметила, что внутреннее убранство помещения с вызывающей роскошью в стиле Лас-Вегаса было подчинено одной цели – произвести впечатление. Все это стоило безумных денег и выставлялось напоказ. В офисе Андрейса витал легкий запах кожи и дорогих сигар. В некотором роде он напоминал английский клуб, в котором обосновались цыгане, но скорее всего так и было задумано. В углу комнаты мял в руках свою фуражку толстый человек в униформе, напротив него стоял адвокат. Оба попали с утра под непрерывный огонь вопросов. Переступив порог кабинета, Миковски сразу расставил точки над i.

    – Речь идет не о банальном налоговом правонарушении или утечке валютных средств, – сухо заявил он. – Расследуется дело о многократных похищениях, напрямую связанных с целой серией убийств. Вам решать, в каких границах стоит посвящать нас в финансовую деятельность хозяина этого кабинета, но знайте, что, давая ложные показания, вы перед лицом закона становитесь сообщником преступников.

    Адвокат занервничал, ему явно было не по себе. Никогда не работавший в области уголовного права, он чувствовал себя дилетантом. Прекрасный специалист по торговому праву, он знал, что ему не было равных в умении провести выгодную сделку или представить декларацию о доходах. Но он ни в малейшей степени не обладал изворотливостью и чванством тех молодых волков-юристов, которые начинают показывать клыки еще до того, как к ним приблизится полицейский. Сандра заметила, что на его лбу выступили капли пота. Когда адвокат заговорил, его голос звучал неуверенно. Он повторил, что ему ничего не известно о личной жизни его клиента.

    – Наши отношения не выходили за рамки деловых встреч, которые происходили здесь, в этой комнате, – сказал поверенный Андрейса. – Я приносил ему наличность и представлял на подпись текущие договора… Остальное меня не интересовало. Господин де Конте всего лишь один из моих клиентов. Он производил впечатление нелюдимого, очень одинокого человека. Я знаю, что он женат, но супругу никогда не видел. По слухам, она уже много лет содержится в психиатрической клинике, кажется, в Лос-Анджелесе.

    – Он богат? – спросил Миковски.

    – Да, – ответил юрист. – От отца он унаследовал значительное состояние. Техасские скважины, которые грамотно эксплуатируются и пока не проявляют никаких признаков усталости. Правда, мой клиент в это не вмешивается. Нефтяной бизнес его не интересует. Он одержим зрелищами: бродячие цирки и тому подобное. Настоящее хобби. Недавно господин де Конте приобрел три старых театра и теперь финансирует небольшие музыкальные труппы, часто себе в убыток. Но пока это ему по карману.

    – Большие расходы?

    – Огромные. Я пробовал призвать его к умеренности, но он и слышать ни о чем не желает. Шоу-бизнес – это область, где можно спустить последнюю рубашку.

    – Серьезное сокращение капитала?

    – Да. Вообще-то он странный тип. Не имеет постоянного адреса. Все время перебирается с места на место. Я даже не знаю, где он на самом деле живет.

    – Как же вы связываетесь?

    – Через абонементный ящик и автоответчик с записывающим устройством, который стоит вон там, на столе…

    Беседа, продолжавшаяся в том же духе, затягивалась. Санди окинула взглядом комнату, сразу заметив стоявший на подставке макет дворца, сказочного замка, который напомнил ей о воспоминаниях Робина и Декстера.

    – Моим коллегам вы говорили, что видели двух юных посетителей, – решился наконец Миковски. – Вы опознали их по фотографиям?

    – Да, – подтвердил адвокат. – Они сидели вот на этом диване. Я был очень удивлен, потому что мой клиент не имел обыкновения принимать у себя актеров во время наших встреч.

    – Что вы можете о них сказать?

    – Не знаю… Они произвели на меня странное впечатление. Особенно младший. Парнишка показался мне… как бы лучше выразиться? Слишком умным для своих лет, понимаете? И поразительно красивым: таких редко встретишь в жизни, разве что на страницах медицинских журналов, рекламирующих пластические операции.

    – А другой, постарше?

    – Здоровенная дылда… Тип самодовольного дурачка. Бесхребетный. Мне сразу пришло в голову, что тот, ребенок, полностью подчинил его своей воле. Да, я убежден: именно младший дергает за веревочки. Это видно но его взгляду. Взгляд взрослого человека, который просчитывает каждый свой шаг.

    Санди не выдержала.

    – У вас нет никаких доказательств! – возмущенно бросила она. – Вы фантазируете. Взгляду можно приписывать все, что угодно, и часто это оказывается далеко от правды. Многочисленные исследования опровергают вашу теорию.

    Миковски нахмурился, показывая всем своим видом, что ей не следует вмешиваться.

    – Господин абсолютно прав, – подлил масла в огонь портье, который до сих пор не открывал рта. – У меня сложилось точно такое же впечатление. Мальчик… когда он проходил через вестибюль, я его хорошенько рассмотрел. По-моему, он возглавлял группу. Неприятный взгляд, да. Необычный для ребенка его возраста.

    Санди впилась ногтями в кожаную подушку дивана. Пошло-поехало! Теперь они будут твердить одно и то же, подставляя друг другу плечо. Песенка на два голоса! Ей-то хорошо известно, каково происхождение подобной реакции. Робин был слишком красив и вызывал у представителей сильного пола зависть, которая мгновенно оборачивалась враждебностью. Возможно также, что у некоторых он пробуждал вытесненную склонность к педофилии, и все это приводило к тому, что в сознании мужчин, которые с ним встречались, рождалось убеждение в его порочности. Они попросту переносили на мальчика все те смутные или отрицательные чувства, которые он в них порождал.

    «Если я попытаюсь объяснить это Миковски, он обвинит меня в пристрастии», – с грустью подумала Санди.

    Тем временем портье и адвокат, объединив усилия, набросали довольно-таки зловещий портрет Робина.

    «Господи! – хотелось крикнуть Санди. – Вы говорите о десятилетнем ребенке, а не об Антихристе!»

    Но больше всего ее угнетало сочувственное выражение, не сходившее с лица Миковски, пока он выслушивал показания двух мужчин. Было ясно, что он раз и навсегда составил мнение о мальчике, которое уже ничто не в силах поколебать.

    «Он не выносит Робина, – думала Санди. – С самой первой встречи. Мальчик держался с ним высокомерно, это вызвало у него раздражение. Матайас вдруг почувствовал себя мелким полицейским чиновником в присутствии принца крови и до сих пор не может оправиться. Теперь он мстит. Хуже всего, что он даже не отдает себе в этом отчета».

    Когда стало очевидно, что ни портье, ни адвокат не имеют ни малейшего представления о месте, где скрывается Андрейс, их отпустили.

    – Главное, ни слова вашему клиенту, – проворчал напоследок Миковски, долго не выпуская локоть юриста из своих желтых от никотина пальцев. – Иначе вас привлекут к суду как сообщника. Не забывайте, что это прожженный тип. Если хотите спасти свою шкуру, держитесь подальше от его делишек.

    Адвокат кивнул и поспешил уйти. Затем специальный агент повернулся к Санди.

    – Досадно, – прошептал он. – Твое присутствие все осложняет. Теперь ты сама отлично видишь, что Робин – мозг этого дуэта. Все свидетельства совпадают. Он пользуется Декстером как орудием, подчинил себе несчастного дурака и манипулирует им.

    – Но ведь не Робин… на меня напал, – возразила Санди, – а Декстер.

    – Согласен, – подтвердил Миковски. – Но кто тебе сказал, что не Робин подал ему эту идею?

    – Какая чушь! – воскликнула Санди.

    Перехватив взгляд, который бросил на нее специальный агент, она испугалась. Желая разрядить обстановку, Санди стала прикуривать сигарету, с неудовольствием обнаружив, что у нее трясутся руки. Дрожащее пламя зажигалки еще больше выдавало ее нервозность.

    – Теперь основные силы брошены на поиск машины, – переменил тему Матайас. – Конечно, мы снова ищем иголку в стоге сена, но у нее тонированные стекла, а это уже примета. Проверим все заправочные станции в надежде, что похититель останавливался, чтобы пополнить запас горючего. Другая группа просеет через мелкое решето картотеки агентств по недвижимости. Как и раньше, будут искать большое строение с прилегающим парком.

    – Андрейс богат, – вздохнула Санди. – Может быть, у него есть собственный самолет или вертолет. В таком случае он уже далеко отсюда.

    Она не знала, чего хочет больше: найти Робина или оставить ему шанс вырваться на свободу.

    – Ведь ты уверен в его виновности? – спросила Санди, пытаясь поймать взгляд Матайаса.

    – Уверен, – не стал отрицать он. – Декстера обработал Робин. Психопат, но чертовски убедителен.

    – Ошибаешься! – отрезала Санди. – Робин – ребенок с исключительными способностями и, как все сверходаренные, возбуждает ненависть окружающих. Тебе он неприятен потому, что в его присутствии ты чувствуешь себя низшим существом. Довольно распространенное явление. Нередко вопреки всем ожиданиям такие дети плохо кончают. У них есть все необходимое для того, чтобы добиться успеха, однако, несмотря на это, они вступают в конфликт с обществом и не извлекают из своего дара никакой пользы. Некоторые пополняют ряды профессиональных неудачников… если только их не засасывает трясина наркомании.

    – Не стоит меня поучать, – глухо проворчал Миковски.

    – Вынуждена, – не сдавалась Санди. – Ты не хочешь меня услышать. Часто сверходаренные люди устают от того, что все их рассматривают как некое явление. Замечая раздражение и зависть, которые они неминуемо сеют вокруг себя, такие личности задаются целью стать как все, отказаться от своего дара. Они добровольно обрекают себя на неудачи, желая доказать другим, что нормальны и такие же посредственности, как большинство людей. Ничего хорошего, как правило, из этого не выходит, потому что посредственности-то как раз меньше всего любят неудачников.

    – Довольно, – сказал Миковски. – С меня хватит. Нравится он мне или нет, не я заставляю его себя вести так, как он это делает. И таким он был с самого начала. Мальчишка, видите ли, причисляет себя к высшему свету. Где твоя пресловутая объективность? Наверное, лучше мне отослать тебя домой.

    – Я пригожусь тебе во время штурма замка, – промолвила Санди. – Декстер не сдастся. Вы его не испугаете. Для него чем больше вас будет, тем лучше. Это будет его звездный час. Если кому и удастся установить с ним контакт, то только мне. Он достаточно развращен, чтобы захотеть со мной встретиться.

    – Ладно, – согласился Матайас. – Но пожалуйста, контролируй себя и не лезь в дела следствия. По моему твердому убеждению, Робин – манипулятор, и я упомяну об этом в своем отчете. Впрочем, вся группа думает так же.

    Санди промолчала. Она больше ничего не могла сделать для Робина. Приговор фактически уже вынесен. Если мальчик попадет в руки ФБР, ему грозят двадцать или тридцать лет пребывания в психиатрической больнице для заключенных. Его юный возраст не будет принят в расчет, потому что все чаще детей стали осуждать на те же сроки, что и взрослых, без малейшего снисхождения.

    «Мое мнение как эксперта не будет учтено, – подумала она. – Особенно после случившегося. Агрессия Декстера разбила все мои надежды. Вместо меня назначат кого-нибудь другого, и этот другой не даст себе труда как следует разобраться в деле. Если мне и позволят высказаться, то лишь в качестве свидетеля. Такие показания могут быть приняты во внимание, только и всего. Я никак не смогу повлиять на ход событий».

    Она сжала кулаки, в то время как к глазам подступали слезы. Почувствовав, что веки стали влажными, Санди отвернулась, чтобы скрыть свое состояние от изучающего взгляда начальника.


    Прошло три часа с тех пор, как опергруппа начала обыск в служебном помещении Андрейса, обследуя каждый уголок. Прибывший на место специалист вскрыл вделанный в стену сейф, но все безрезультатно. Любитель зрелищ оказался настолько предусмотрительным, что не оставил никаких следов. В офисе Андрейса не было ничего, что выходило бы за рамки его интереса к цирку и музыкальной комедии. Над рабочим столом хозяина висела старая афиша популярного в 1950-е годы варьете «Зигфилд Фолиз». Стены украшало множество фотографий синхронного плавания, вновь вошедшего в моду после Второй мировой войны. На одной Сандра узнала Эстер Уильямс – чемпионку США по плаванию и кинозвезду Голливуда. Это был особый мир, вне времени и пространства, окрашенный в поблекшие тона, где от конфетти пахло старыми окурками, а блестки приобрели серую матовость золы.

    – Их засекли! – раздался вдруг вопль Матайаса Миковски. – Какой-то парень, путешествующий автостопом, сказал, что его чуть не сбил автомобиль с тонированными стеклами, промчавшийся на бешеной скорости. Почти сразу машина резко затормозила, выехав на обочину, и водителя, открывшего дверь, стошнило прямо в кювет. По описанию, которое дал свидетель, можно предположить, что речь идет об Андрейсе. Заявление туриста подтверждается и показаниями владельца станции техобслуживания. Мужчина лет шестидесяти завернул к нему, чтобы заправиться… Вот здесь, взгляните.

    Он подошел к карте, развернутой на столе, и воткнул в нее цветной флажок.

    – Не видел ли заправщик двух ребят с ним? – спросила Санди.

    – Нет, только мужчину, – ответил специальный агент. – Он не смог рассмотреть, находился ли внутри еще кто-нибудь, из-за тонированных стекол.

    – А если Андрейс их убил? – прошептала Санди.

    – Этого нельзя исключать, – вздохнул Миковски. – Он мог отравить мальчишек за время поездки, подсыпав яд в питье. Потом ему не составило труда закопать их где-нибудь в кустах.

    Больше не было произнесено ни слова. Все молча уставились на карту, словно она могла подсказать ответ.

    – Так или иначе, теперь известно, в каком направлении они едут, – сказал Миковски. – Это сужает поле поиска среди агентств по недвижимости. Как только будут выявлены все большие особняки, сданные внаем, пошлем на разведку вертолеты. Дальше события будут развиваться очень быстро: операция может закончиться до наступления ночи.

    – Если Андрейс не забаррикадируется там вместе с заложниками, – заметила Санди.

    – Думаешь, он окажет сопротивление?

    – Он ни за что не согласится на разлуку с Антонией, это уж точно. Андрейс безумно любит свою жену. Если поймет, что его прижали и он в западне, есть большая вероятность того, что Андрейс предпочтет массовое отравление. Он убьет себя и уничтожит всех, кто его окружает. И Декстер не станет противиться такому исходу, скорее наоборот.

    – Не выставляй, пожалуйста, Декстера в качестве боевого слона! – возмутился Миковски. – Ты знаешь мое мнение: он только статист.

    Санди воздержалась от возражений.

    – Готовься к худшему, – сказала она, отворачиваясь. – Не рассчитывай, что они благоразумно выйдут по первому требованию, с руками за головой.

    Через час оперативники, посланные на прочесывание агентств по недвижимости, доложили о подозрительном строении, расположенном севернее деревни Санто-Эрминио. При заключении сделки пожилой господин расплачивался наличными, и у него были седые усы.

    – Чувствуется, что Андрейс устал, – сделала вывод Санди. – Даже не дал себе труда изменить внешность. Втайне, наверное, он хочет, чтобы все поскорее закончилось.

    Миковски больше не расставался с телефоном. Опергруппа находилась в боевой готовности.

    – Я принял окончательное решение не использовать вертолеты, это может его насторожить, – произнес Миковски. – Откуда появиться им в таком пустынном месте? Поедем на машинах. Все детали обговорим по дороге.

    Санди молча кивнула. У нее тревожно забилось сердце: она очень боялась того, что должно было произойти в ближайшие часы.

    РОБИН И САНДИ

    УТРЕННИЙ ПАУК – К СЛЕЗАМ, ВЕЧЕРНИЙ – К НАДЕЖДЕ

    35

    Робин плакал, у него больше не осталось сил для борьбы. Уже несколько часов он просидел, скорчившись, за деревом с обтесанным выстрелами стволом, которые то и дело долетали с балкона. После очередного выстрела кора вздымалась пыльным облаком над его головой, и обнаженная древесная плоть начинала распространять вокруг странный запах сока. Было жарко, и Робин умирал от жажды, как, по всей видимости, и младенец, который сначала долго ревел, но потом погрузился в оцепенение и только слабо постанывал.

    Декстер ни на минуту не оставлял свой наблюдательный пост, даже для естественной надобности. Он просто поднимался во весь рост, расстегивал ширинку и мочился вниз с балкона.

    Солнце начинало садиться. Самое позднее через час Декстер слезет со своего насеста и с винтовкой под мышкой и карманами, набитыми патронами, пересечет парк и войдет в рощу. Тогда не придется уповать на его милосердие. «Он меня застрелит, – подумал Робин. – И ребенка тоже».

    Мальчик терял самообладание. Палящее солнце, свист выстрелов, страх, что его ранят, истощили запасы сопротивляемости Робина. К своему удивлению, он начинал ненавидеть Нельсона, потому что именно младенец явился причиной того, что с ним теперь происходило. Робин был твердо уверен, что не сумеет избавиться от Декстера. Что толку прятаться среди деревьев, все равно рано или поздно его настигнет пуля. За день он смог убедиться, до какой степени ловко его «братец» обращался с оружием. Значит, не стоило строить иллюзий насчет возможности выжить. В лучшем случае, если Декстер израсходует патроны, Робин будет давать круги вдоль стены, все время возвращаясь к исходной точке. Он был в ловушке, ему негде и не у кого искать спасения. Словно Декстер готовился устроить сафари в зоопарке и стрелять в хищников, которые были заперты в железных клетках.

    – Решайся, Робин! – раздался гнусавый голос из мегафона. – У тебя осталось мало времени на раскаяние. Я воздам тебе по заслугам. Вместо того чтобы упорствовать, пораскинь мозгами. Когда я окажусь в лесу, поздно будет меня умолять.

    Внезапно до Робина донесся отдаленный гул моторов. Машина… Несколько машин выехало на дорогу, ведущую к усадьбе. Откуда им здесь взяться? Декстер, очевидно, тоже задал себе этот вопрос и положил мегафон на каменные перила балкона. До сих пор никто сюда не приезжал. Деревня находилась не близко, и ее жители давно потеряли интерес к одинокому претенциозному строению в викторианском стиле, которое время от времени снимал какой-нибудь городской простофиля, желающий почувствовать себя помещиком.

    Зачем ехали сюда автомобили? В этом было что-то из ряда вон выходящее.

    Робин прислушался, но ветер, увы, перестал дуть в сторону замка. «Полиция! – мелькнуло у него в голове. – Нас нашли. Так и должно было случиться».

    Робин не двинулся с места, боясь оказаться между Сциллой и Харибдой. Он заметил, что Декстер покинул балкон. Возможно, через оптический прицел он разглядел машины и теперь готовился к обороне замка, как это происходило в эпоху Средневековья? «Нельзя терять ни секунды, – подумал Робин. – Я должен влезть на дерево. Вот только хватит ли у меня сил?»

    Да, нужно воспользоваться отсрочкой, которую неожиданно предоставил ему Декстер, перебраться через стену и затаиться в кустах, пока дом не окружили полицейские. Корзину с ребенком лучше оставить в зарослях, люди из ФБР все равно его найдут и решат, что с ним делать. К тому же одному будет намного проще, если придется бродяжничать.

    Робин выпрямился, сделал несколько наклонов, чтобы размять затекшие ноги, и стал взбираться по стволу. Сок, который выступил на ободранной древесине, затруднял подъем, однако Робину удалось достичь толстой ветки, росшей в направлении стены. Он пополз по ней так быстро, как только мог, раздирая в кровь руки об обломки сучьев и не замечая боли. Вскоре Робин почувствовал, что ветка слегка сгибается под его тяжестью. Как только он заметит, что она клонится к земле, нужно остановиться и… прыгнуть. Верх стены находился от него примерно на расстоянии ярда. Не так уж много… но если он неудачно приземлится, то упадет к подножию ограды с внутренней стороны.

    Прищурившись, Робин огляделся. Автомобилей еще не было видно.

    «Они остановились в начале дороги, – догадался он. – Дальше полицейские пойдут пешком. Потом окружат дом и начнут штурм». Хорошо бы успеть до того, как они выставят патруль у стены, отрезав ему все пути к свободе.

    Набрав в легкие побольше воздуха, как перед погружением в воду, Робин, вытянув вперед руки, бросился в пустоту. Оказавшись на торце кирпичной кладки, он почувствовал, что расцарапал все ладони, но держался крепко. Перебрасывая ногу через стену, он увидел, что сильно поранил колено. Робин позволил себе небольшую передышку и несколько секунд оставался наверху, оседлав стену. Теперь ему предстояло спрыгнуть с трехметровой высоты. Если не удастся сгруппироваться и правильно упасть, он переломает ноги: в траве могли скрываться камни или обломанные ветки, которые заставят его потерять равновесие.

    Однако времени на размышления у Робина не было. Он обязательно должен соскочить вниз раньше, чем его заметят полицейские. Сначала он плавно соскользнул по стене, держась за края, а потом отпустил руки. Удар о землю больно отозвался в позвоночнике, на мгновение оглушив, и Робин покатился по траве. Почти сразу же он встал и, пошатываясь, пошел в направлении буйно разросшегося кустарника, который живой изгородью окружал подступы к усадьбе. Робин вполз в самую гущу, надеясь, что никому не придет в голову искать его там. Руки и колени были в крови, а бедро противно ныло, словно во время удара там что-то сместилось. Робин закрыл глаза и постарался справиться с дыханием. Когда через несколько минут на развилке появятся полицейские, никто из них не должен заподозрить, что он засел в зарослях, как гном из ирландской сказки.


    – Оставайся здесь! – сухо приказал Миковски. – Боюсь, дело принимает нехороший оборот. Деревенские жители утверждают, что все послеобеденное время оттуда доносилась стрельба. Люди предположили, что там проводятся соревнования. Мне кажется, в замке идет настоящее сражение. Возможно, Андрейс недооценил боевой дух противника.

    Сандра Ди Каччо промолчала. Не время вступать в дискуссию. Опергруппа была уже на месте. В касках и пуленепробиваемых жилетах бойцы тихо продвигались к бронированным воротам. Через несколько секунд они уже взбирались по стене сразу в нескольких местах. Кроме упоминания о выстрелах, в показаниях жителей не содержалось ничего заслуживающего внимания. Никто не видел обитателей усадьбы. Правда, они наблюдали, как оттуда выезжал большой черный автомобиль с затененными стеклами, какие нечасто встретишь в местах, где предпочитают ездить в джипах и пикапах.

    Первые залпы раздались, когда спецназовцы достигли гребня стены. Один, сразу получив пулю в лицо, упал на спину и корчился в судорогах.

    – Убирайтесь! – пронзительно зазвенел искаженный мегафоном юношеский голос. – Здесь вам нечего делать. Вы нарушили границу частного владения, принадлежащего потерянным детям, на которой взрослым появляться запрещено. Если вы продолжите, я буду вынужден вас наказать и приму все необходимые меры, чтобы не допустить вражеского вторжения на данную территорию.

    Санди узнала голос Декстера. Он повторял фразы из телевизионных фильмов, которые, как ему казалось, были полны магического смысла. Свидетелю менее искушенному тон парня, возможно, показался бы гневным, однако Санди без труда уловила в нем нотки триумфа. Втайне Декстер ликовал. Он, выросший в психбольнице, непризнанный мыслитель и неизлечимый шизофреник, самостоятельно противостоял всей мощи ФБР, диктовал федеральной полиции свою волю! Он становился на одну доску с полубогами и захлопывал у них перед носом дверь.

    – Это всего лишь мальчишка, которому попало в руки оружие, – прошептал Миковски. – Надо, чтобы снайпер с дерева попробовал его нейтрализовать, не убивая. Пока о заложниках не было сказано ни слова. Не пойму, почему не проявляется Андрейс?

    – Декстер скорее всего убил его. Он взял власть в свои руки, разве ты не понимаешь? Теперь владелец – он.

    – Назад! – последовал приказ ее начальника. – Отойди подальше. Я тебя позову, если будет нужно вести диалог.

    Санди послушно направилась в сторону дороги, чтобы скрыться за линией деревьев, в то время как федеральные агенты занимали позиции вокруг стены.

    – Я вас предупредил! – прокричал Декстер. – Вы и не подозреваете о моем могуществе! Вы об этом пожалеете!

    Через несколько секунд горячая волна подхватила Санди и бросила на землю. Позади нее что-то взорвалось. Бомба? Граната? – она не поняла. Санди покатилась по траве, пытаясь защитить лицо руками. В воздухе разлился едкий химический запах, от которого у нее запершило в горле. Раздалось еще два страшных удара где-то совсем рядом. В рядах спецназовцев возникло замешательство, люди метались во всех направлениях среди грохота, пламени и гари. Кто-то закричал:

    – Это взрывчатка! Вот черт! Он закидывает нас взрывчаткой!

    Санди поползла по траве, пытаясь выбраться из опасной зоны. В одном ухе у нее звенело, будто туда вживили электрический звонок, подол юбки тлел, а на левом рукаве чернел след, оставленный горящей травой. Она скатилась в канаву, а за ее спиной продолжали греметь взрывы. Продолжая двигаться в дыму, Санди не сразу разглядела небольшую фигурку, перемещавшуюся в десятке ярдов впереди нее.

    – Робин! – закричала она.

    Мальчик обернулся. На его лице застыло выражение ужаса, руки и ноги были в крови. Санди бросилась к ребенку, приняв решение: она это сделает, даже если ей придется поставить крест на карьере или сесть в тюрьму. Разве сможет она себе помешать?

    Санди подбежала к мальчику и обхватила его лицо руками.

    – Послушай, Робин. Времени для разговоров нет. Они все настроены против тебя. Я хочу тебе помочь. Следуй за мной и не задавай вопросов, ладно?

    Мальчик кивнул. У него больше не было сил.

    – Сейчас мы подползем к машине, ты спрячешься в багажник и не покинешь его ни при каких обстоятельствах. Если удастся, я отвезу тебя в город. Оставайся в багажнике и не показывай оттуда носа, что бы ни случилось. Я с тобой, ты ведь знаешь, правда?

    Робин снова опустил голову в знак согласия. Ладони у мальчугана были изранены, словно кто-то пытался его распять. Санди дала ему свой носовой платок, и они кое-как добрались до автомобиля. Тем временем Декстер продолжал бомбардировать бойцов ударной группы. Агенты ФБР залегли в ложбинах и других естественных укрытиях, думая только о том, как бы защититься от огня.

    «Нас никто не заметит», – с радостью подумала Санди.

    Когда Робин улегся в багажнике, она дала ему бутылку минеральной воды, найденную на сиденье.

    – Будь спокоен, дорогой, – услышала она свой ласковый голос. – Теперь я обо всем позабочусь.

    36

    Через час после начала штурма Декстер взорвал дом. Было это запланированным самоубийством или результатом неосторожного обращения с боеприпасами, теперь никто не смог бы определить. Так или иначе, половина строения была сметена с лица земли. От парня ничего не осталось в полном смысле слова, а от тела Антонии – лишь несколько фрагментов. Погибающего от обезвоживания, но все-таки живого младенца нашли в парке. Что касается Робина Пакхея, то решили, что он погиб вместе с Декстером Маллони. В подземном гараже, единственном месте, не поврежденном при взрыве, следователи наткнулись на полуразложившийся труп Андрейса.

    Миковски с трудом скрывал дурное настроение. На месте событий уже успели появиться репортеры. Просочились слухи, что агенты ФБР, надеясь поскорее добиться сдачи безумцев, использовали запрещенные взрывчатые вещества. Пришлось срочно созывать пресс-конференцию прямо среди дымящихся руин и воронок от взрывов.

    Санди невероятно повезло: она улизнула из-под пристального ока дорожной полиции благодаря своему удостоверению сотрудника Федеральной службы. Только однажды она испытала мгновение леденящего ужаса, когда ее остановила группа медиков, чтобы оказать ей помощь: они разглядели ссадину у нее на лбу. Санди поспешила отделаться от них, изобразив на лице улыбку, однако ее ладони настолько вспотели от нервного напряжения, что, преодолев это последнее препятствие, она с трудом оторвала их от руля.

    Средства массовой информации подняли беспрецедентную шумиху, телепрограммы наперебой выдвигали свои версии случившегося. Особенно их внимание приковывала одна деталь: десятилетний ребенок и восемнадцатилетний юноша в результате взрыва невероятной мощности буквально испарились, и от них не осталось следов. Правда, один отставник-пиротехник, у которого взяли интервью, подтвердил, что в этом не было ничего удивительного, если в момент взрыва значительного количества тринитротолуола люди находились в его эпицентре.

    Таким образом, поимка похитителей-рецидивистов оказалась здорово подпорченной ужасающими обстоятельствами, в которых она проходила, и триумф Миковски был фактически сведен к нулю.

    Через час после выхода в эфир информационного бюллетеня ФБР объявило о начале проведения внутреннего расследования с целью выяснить, не применялись ли в ходе операции незаконные методы и средства. И лишь вскользь упоминались имена шестерых специальных агентов, получивших серьезные ранения во время этого странного боя.


    Когда уже стемнело, Санди привезла Робина к себе. Спускаясь в подземную стоянку, она вдруг поняла, что вряд ли им удастся не встретить в лифте никого из соседей. Вид мальчика – раненого, в лохмотьях, не мог не вызвать у жильцов подозрений. Санди вышла на улицу и купила бинты и кое-что из одежды для Робина в магазине, работавшем круглые сутки. Вернувшись на пустынную стоянку, Санди помогла Робину выбраться из багажника и обработала его раны с помощью тампонов с бактерицидной пропиткой. Мальчик молчал, выглядел растерянным и покорно позволял делать с собой все, что она хотела. Кое-как приведя ребенка в порядок и перебинтовав ему руки и колени, Санди натянула на него новые рубашку и джинсы, которые только что купила. При этом она испытывала такое огромное удовольствие, что даже испугалась.

    «Бог ты мой! – сказала себе Санди. – Я, похоже, начинаю играть в „дочки-матери“».

    Убедившись, что вокруг ни души, она взяла Робина за руку и пошла с ним к лифту. Было уже поздно, и Санди надеялась, что если повезет, то они не встретятся с соседями. В этот час многие, наверное, досматривают спектакль или сидят в баре. Оказавшись в кабине, Санди попросила Робина убрать руки в карманы, чтобы скрыть бинты. Небеса были к ним милостивы, и они спокойно добрались до нужного этажа, не столкнувшись с нежелательными свидетелями. Войдя в квартиру, Санди первым делом задернула штору, включила лишь две слабенькие лампочки и отвела своего подопечного в комнату для гостей.

    – Тебе сейчас необходимо поспать, – сказала она. – Утро вечера мудренее.

    Заставив Робина принять легкое снотворное, Санди сделала ему противостолбнячный укол, поскольку была уверена, что мальчику ни разу в жизни не делали прививок. У нее по спине пробежал холодок при мысли, что у ребенка могло начаться воспаление. Как она тогда объяснит его пребывание здесь?

    Решив, что лучше об этом не думать, Санди помогла Робину раздеться, так как перевязанные руки ограничивали его в движениях.

    – Дверь я оставлю приоткрытой, – сказала она. – Если тебе что-нибудь понадобится, зови меня, не стесняйся.

    Не ответив, Робин скользнул в постель, а Санди вышла из комнаты.

    «Сумасшедшая, – раздался некстати внутренний голос. – Если в ФБР станет известно, чем ты занимаешься, тебе несдобровать!»

    И в то же время ее не покидало радостное возбуждение.

    Сейчас Санди была не в состоянии строить долгосрочные планы, но овладевшая ею непонятная дерзкая сила подхлестывала ее упорство, заставляла пройти через все испытания, чтобы оставить у себя Робина, оставить для одной себя…

    Она посмотрела на телефон. Еще не поздно. Можно позвонить в Федеральное бюро и сообщить, что ей удалось подобрать мальчика на проселочной дороге. Не очень правдоподобное объяснение, но вряд ли кто-нибудь станет докапываться до истины. Или просто набрать номер Миковски, что сразу вернет ее «в ряды», и она перестанет чувствовать себя преступницей. Однако Санди прекрасно понимала, что делать этого не станет.

    Налив себе виски, она долго сидела в гостиной, перебирая в уме неясные варианты их будущей жизни вдвоем с Робином. У отца был дом в Малибу, где он когда-то встречался с подругами. Отказавшись с годами от своих привычек, отец передал ключи дочери. Санди там почти не появлялась, поскольку терпеть не могла местной фауны, состоявшей в основном из наглых преуспевающих бизнесменов с атлетическими телами, любовно вылепленными с помощью бодибилдинга. Она знала, что недостаточно красива, не так уж молода и не настолько богата, чтобы претендовать на место в довольно узком кругу этих господ. Дом, однако, обладал целым рядом несомненных достоинств и мог стать роскошной конспиративной квартирой. Просторный, с чердаком, превращенным в очаровательную гарсоньерку, устланную белым мехом в полном соответствии с дурным вкусом своего времени, дом стоял на сваях и окнами смотрел на океан. В этом фешенебельном гнездышке Робин смог бы вести уединенное существование, по крайней мере первое время. Потом нужно будет придумать что-то другое. Например, уехать из Калифорнии на север и начать там новую жизнь. Окончательно порвав с прошлым, Санди станет выдавать себя за вдову или разведенку, в одиночку воспитывающую своего мальчика. Если Робин тоже приложит к этому усилия, соседи ни о чем не догадаются.

    Санди предавалась размышлениям до глубокой ночи и в конце концов уснула на диване. Пустой стакан выскользнул из ее пальцев, но она даже не услышала, как он упал и покатился по паласу.


    На следующее утро Робин уже не выглядел таким изнуренным, но в нем по-прежнему чувствовалась растерянность. Санди заставила его проглотить сытный завтрак и сделала ему перевязку.

    – Старайся никому не показываться, – инструктировала она мальчика. – Ни в коем случае не отодвигай шторы: вокруг дома могут крутиться журналисты в надежде взять у меня интервью, и если на окна нацелены телеобъективы, тебя могут засечь. Какое-то время необходимо соблюдать осторожность, а потом мы переберемся в другое место и будем жить на морском берегу. Всего несколько дней, потерпи немножко. Я уволюсь с работы, чтобы развязать себе руки, и меня никто не станет задерживать…

    Она говорила все это больше для себя, не уверенная, что Робин ее слушает. Ребенок сидел за столом, не поднимая глаз, по-прежнему непроницаемый, отчужденный. Да, нелегко будет его приручить. Но она должна попытаться завоевать сердце мальчика, заслужить его доверие. И это совсем не так просто, как она сначала представляла.

    – Сейчас я пойду на работу, – объявила Санди, поднимаясь со стула. – Мое поведение не должно измениться, иначе у них возникнут подозрения. Старайся побольше отдыхать, ты очень бледный. Поройся в книжном шкафу, там много интересного.

    Санди чувствовала, как фальшиво звучат ее слова, с какой неловкостью она себя ведет, и ушла, так и не осмелившись поцеловать ребенка на прощание.

    «У меня еще нет на это права, – думала она. – Возможно, позже, когда я сумею получше себя зарекомендовать».

    В лифте Санди не могла отделаться от ощущения, что во взглядах соседей скрыта тайная недоброжелательность. Все, разумеется, знали, что она была как-то связана с полицией и последним громким делом. Вероятно, слухи об изнасиловании, жертвой которого она стала, дошли и сюда. В домах с хорошей репутацией этого не любили. Рано или поздно она получит приглашение к управляющему, где ей в завуалированной форме дадут понять, что отныне ее присутствие здесь нежелательно и наилучший выход – выставить квартиру на продажу. О, конечно, хлопоты возьмет на себя служба по недвижимости, отвечающая за сохранность жилого фонда, там очень квалифицированные сотрудники, ей не о чем беспокоиться… С одной из пациенток Санди случилось нечто подобное. Отказавшись поддаться давлению, она была подвергнута жесточайшей обструкции: жильцы перестали с ней здороваться, и женщине пришлось испытать на себе тысячи мелких оскорблений и бытовых неурядиц, которые касались почему-то именно ее квартиры.

    Нет, Санди поступит по-другому – сразу уедет. Впрочем, она немедленно подаст заявление об увольнении, сказав, что прекращает сотрудничество с Федеральным бюро, чтобы год провести дома и заняться своим здоровьем. Никого не удивит такое решение, ведь всем известно, что женщины, подвергшиеся насилию, не могут сразу вернуться к нормальному образу жизни. Под этим благовидным предлогом она растворится в небытии… вместе с Робином.

    В офисе она встретилась с Миковски, который, судя по всему, пребывал в мрачном расположении духа. Уж кто-кто, а Санди прекрасно понимала своего начальника. Дело, которое он считал своей козырной картой, рассыпалось у него в руках. Он рассчитывал на успешную поимку похитителей, надеясь подняться на очередную ступеньку служебной лестницы, а вместо этого ему чуть не влепили обвинение в применении ядерного оружия против двух жалких мышат. Средства массовой информации раздули невероятную шумиху, обыгрывая на все лады факт полного исчезновения тел во время взрыва, в то время как другие, выигрышные для него обстоятельства дела обходились молчанием и нигде не упоминались. И хотя следственная комиссия не нашла в действиях опергруппы ничего предосудительного и служебная репутация Миковски и его команды не пострадала, у всех оставалось чувство обиды и несправедливости.

    «Он знает, что такой случай не предоставляется дважды, – думала Санди. – Возможно, это вообще был его единственный шанс. Карьера специального агента почти всегда базируется на одной блестяще проведенной операции. По теории вероятности, удача редко стучится в одну и ту же дверь два раза подряд».

    Матайас не попал в яблочко, упустил поезд, который должен был доставить его на землю обетованную, где ждали успех и слава. Хуже того, «дело похитителей» оставит на его служебной биографии несмываемое пятно, и нечего уповать на оправдательное заключение внутреннего расследования: теперь в ней всегда будет сомнительное, неясное, вызывающее кривотолки место.

    Сандра предложила хмурому, неразговорчивому Миковски пойти в кафетерий и выпить по чашечке кофе. Он искоса взглянул на нее, и она вздрогнула: ей показалось, будто он что-то подозревает.

    Неужели она раскрыта? Миковски – сыщик от Бога, обладающий звериной интуицией разведчика, резидента, заброшенного на территорию противника и привыкшего жить в окружении врагов.

    – Куда ты подевалась? – вдруг спросил Миковски, ощупывая пальцами края пластмассовой чашки, когда они уселись за столик. – После взрыва я тебя везде искал.

    – Я очень испугалась, – солгала Санди. – Потеряла голову. Ты был прав, не стоило мне вас сопровождать. Вне себя от страха, я бросилась к машине. У меня было только одно желание: уехать из этого ада.

    Матайас покачал головой, но Санди не поняла, удовлетворен ли он ее ответом.

    – Знаешь, – проворчал специальный агент, – меня все время преследует одна мысль. Она бьется у меня в висках, и я не могу от нее избавиться.

    – Какая мысль? – спросила Санди.

    – Мне кажется, этот маленький негодяй Робин оставил нас в дураках, – продолжил Миковски. – Хочешь, расскажу тебе, как все происходило? Он заставил идиота Декстера устроить побоище, предварительно настроив его против полиции, а сам тем временем прихватил деньги, запалил бикфордов шнур, подведя его к взрывчатке, и укрылся в лесу в ожидании фейерверка. Когда здание взлетело на воздух, он, воспользовавшись паникой, перелез через ограду и удрал. В момент взрыва все были настолько ошарашены, что могли не заметить того, что происходило вокруг. Я убежден: Робин не погиб, а интуиция меня подводит редко. Уверен, что он сейчас бредет по какой-нибудь сельской дороге, в полной безнаказанности, с карманами, набитыми деньгами. Не забывай, он дьявольски умен. Мальчишка спрячет кубышку в надежном месте, взяв ровно столько, сколько необходимо для выживания. Когда все использует, придет пополнить запасы, и так далее…

    – Матайас, – прервала его Санди, – Робин – десятилетний ребенок. Он не сможет находиться в бегах.

    – Думал я и об этом, – произнес Миковски с нотками раздражения в голосе. – По моему мнению, он постарается нанять себе воспитателя, компаньона, опекуна, уж не знаю кого… или просто няньку – девицу, которая вместо него снимет квартиру и купит машину. Он поступит с ними, как с Декстером. Выберет кого-нибудь поглупее и начнет его обрабатывать. Женщину, например, очарованную его красотой. Простушку, которую он легко окрутит. Она и станет его нянькой, поможет ему вырасти. Через три года он изменится до неузнаваемости, как это часто происходит с подростками… Он провел нас, не сомневаюсь.

    – Послушай, Матайас, – сухо промолвила Санди, – ты несешь чушь. Эта история выбила тебя из колеи, ты на ней зациклился. Никому не говори о своих предположениях, уж тем более коллегам: они решат, что ты тронулся умом.

    – Ты права, – вздохнул специальный агент. – Придется держать язык за зубами… хотя это ничего не меняет: я уверен, что не ошибаюсь. Пойми, я обязательно должен был об этом хоть кому-нибудь рассказать. Ведь ты умеешь хранить профессиональную тайну?

    У Санди сжалось сердце. Ей совсем не нравился взгляд, которым окинул начальник. Неужели он с ней играет? Намекает, что она помогла Робину бежать? Каждая фраза, произнесенная Миковски, приобретала в его устах двоякий смысл. Не собирался ли он ей сказать: «Мне известно, где мальчишка… Избавься от него, пока тебя не посадили за укрывательство преступника. Считай, что ты предупреждена. Сделай все необходимое до того, как я перейду в атаку».

    Она молча допила кофе.

    – Мы влипли в грязную историю, – грустно произнесла Санди, – которая доконала нас обоих. Я собиралась тебе сообщить, что решила уехать. Мне необходимо поставить на этом точку. Может быть, пройти курс лечения у психоаналитика. Надеюсь, что больше никогда не вернусь к работе в Бюро. Займусь чем-нибудь другим… психологией предпринимательской деятельности, например. Менее кровавое поприще…

    Миковски посмотрел на нее ледяным взглядом, в глубине его зрачков зажглись недобрые искорки. Но может быть, ей только почудилось?

    – Понимаю, – сказал он. – Тебе пришлось пройти через тяжелое испытание. Я почему-то все время забываю, что ты не полицейский.

    Санди почувствовала волнение, убежденная в том, что плохо сыграла роль невинной жертвы и это не укрылось от Матайаса.

    Конец их беседы свелся к обмену банальностями. Специальный агент спросил, куда она едет, и Санди принялась лгать, говоря о Канаде, о диспансере для детей-аутистов, которым руководила ее однокурсница… Продолжая произносить пустые слова, она все время думала: «Миковски видит меня насквозь. Догадывается. Завтра же утром постучит в мою дверь, предъявив ордер на обыск».

    Они вышли из кафетерия и отправились каждый по своим делам. В этот день у них больше не было возможности поговорить.


    В течение следующей недели они не только несколько раз встречались, но однажды даже вместе поужинали в итальянском ресторанчике. Обыкновенный ужин, не имевший романтического продолжения. Миковски не сделал ни малейшей попытки продлить общение, и в его словоохотливости Санди не заметила никакого налета чувственности.

    «Решил получить бесплатную консультацию, – мелькнула у нее мысль. – Хотя и делает вид, что нуждается в дружеском совете».

    Но в этом-то как раз у Санди не было уверенности, и она все время оставалась начеку. Неспокойный голосок, звучавший в ее голове, взывал к осторожности, предостерегал, что бывший начальник играет с ней, как кошка с мышкой. И действительно, Робин стал его навязчивой идеей.

    «Ничего удивительного, – рассуждала Санди. – Если бы Миковски нашел ребенка, он мог в один день стать звездой и моментально продвинуться по службе».

    Она стала его бояться и часто смотрела в зеркало заднего вида, проверяя, не преследует ли ее какая-нибудь машина. В квартире Санди шторы всегда были опущены, и рано или поздно эта странность обязательно должна была обратить на себя внимание соседей. Пришло время уезжать. Однако Санди не осмеливалась, постоянно чувствуя незримое и едва ли не мистическое присутствие Миковски. Она мысленно видела его то возле своего автомобиля, то под окнами, то на балконе соседнего дома с биноклем в руке. Санди знала: Миковски достаточно упрям, чтобы без ведома коллег заниматься делами следствия во внерабочее время. Если уж он держит ее под прицелом, уйти будет трудно. Вот почему Санди никак не могла решиться уехать ночью, спрятав Робина в багажнике. Ей казалось, что Миковски обязательно остановит ее в тот момент, когда она будет выезжать со стоянки, и не хотела рисковать.

    Бывали минуты, когда подозрения рассеивались, и тогда Санди испытывала к Миковски нежность, к которой примешивалась грусть.

    «Мы упустили что-то очень важное, – говорила себе она. – Нас ожидало удивительное любовное приключение, но никто не захотел сделать первый шаг. От Матайаса я слишком многого ждала. Глупо. А теперь поздно… У меня есть Робин».

    Сделай Санди хоть одно движение, произнеси лишь слово, и Миковски положил бы ей на руку свою тяжелую ладонь и сказал: «Давай забудем всю эту чертовщину и подумаем о нас…» Но разве способна она переступить через свою гордыню? Что толку в том, что она психолог? Она все время вела себя неправильно, с самого начала. Чаще всего так и бывает: сапожник – без сапог. Большинство ее коллег по уши увязали в леденящих кровь сердечных неурядицах, в которых были не в состоянии разобраться. Мужья или жены наставляли им рога, дети становились наркоманами. Из своей учености, в муках приобретенной на университетской скамье или в кабинете психоаналитика, они не могли извлечь для себя ни малейшей пользы! И она не исключение.


    Санди разобрала ящики стола, передала дела сотруднице и покинула местное отделение Федерального бюро, чтобы никогда туда не возвращаться. Напоследок ей пришлось устроить нечто вроде прощальной вечеринки, на которую явилось не так уж много народа. Даже Миковски ушел раньше других под каким-то благовидным предлогом. Поговаривали, что в последнее время он пристрастился к алкоголю и вечерами таскался по барам. Как следует набравшись, специальный агент всем надоедал рассказами о криминальном гении десятилетнего возраста, который под покровом ночи совершал свои гнусные злодеяния, сидя на кубышке с сокровищами, спрятанными в лесу. Никто не принимал эти сказки всерьез, и полицейские любезно доставляли его домой, когда он был не в состоянии вести машину сам. Санди к выходкам бывшего начальника относилась с недоверием. Не хитрил ли Матайас? Не пробовал ли усыпить ее бдительность?

    Миковски вполне мог прикидываться дурачком, чтобы заставить ее совершить ошибку, а когда она окончательно почувствует себя в безопасности, выйти из тени и защелкнуть на ее запястьях стальные кольца наручников. Нет, она ни за что не даст себя провести. Так легко он ее не получит.


    Наконец Санди решила, что ночью уедет из города, поместив Робина в багажник. Больше ни дня не хотела она выносить мрачной атмосферы квартиры, всегда погруженной в полумрак, не говоря уж о заметно участившихся визитах консьержки. От затворничества, к которому они оба были приговорены, Санди страдала сильнее, чем ребенок.

    В Малибу ощущение замкнутого пространства сразу смягчилось близостью океана. Можно было не только видеть, но и слышать его голос… и крики чаек. Правда, с Робином контакт налаживался медленно. Санди с изумлением стала замечать, что иногда разговаривает сама с собой, чтобы не жить в полной тишине. Ей так и не удалось понять, что же скрывается в белокурой головке мальчика. Всегда вежливый, спокойный, он не проявлял по отношению к ней никакого участия и сердечности, а ей так хотелось видеть его веселым и ласковым. «Ты слишком спешишь, – утешала себя Санди. – Робин к тебе еще не привык. Чего он только не натерпелся за эти месяцы, а ты хочешь, чтобы он бросился в объятия к первому встречному?»

    Когда Робин поинтересовался, нет ли новостей о Декстере, Санди протянула ему газету. Отвечая на его вопрос о судьбе Джудит Пакхей и Джедеди, она не стала скрывать от него обстоятельств трагедии, произошедшей на ферме. Ни то ни другое событие мальчик никак не прокомментировал.

    – Ради Бога, не смотри на меня как на психолога, – однажды вечером сказала ему Санди. – Ничто больше не связывает меня с Федеральным бюро. Теперь я – твоя сообщница. Если нас схватят, обоим грозит тюрьма. Вот почему мы вынуждены скрываться. Через некоторое время, когда я все подготовлю, мы уедем с тобой далеко отсюда, на север, и наша жизнь изменится. А пока наберись терпения: такие дела не делаются за пару недель.

    Робин покорно кивал, а Санди не могла отделаться от ощущения, что он ей не верит. Она догадывалась, о чем думает мальчик: она похитила его для себя, для собственного удовольствия. Для этого и поселила здесь, на берегу океана…

    Впрочем, далек ли он был от истины?


    Шли дни. Каждый раз, когда Санди наведывалась в город, где у нее были приемные часы в клинике, она содрогалась при мысли, что, вернувшись, обнаружит пустой дом. Чтобы поскорее разделаться со своими служебными делами, Санди передала оставшихся пациентов коллегам-психоаналитикам. Несколько раз она узнавала в толпе силуэт Миковски, который ее преследовал по пятам. Случалось такое и в Малибу, где она приняла за него продавца мороженого. Санди по-прежнему постоянно чувствовала присутствие специального агента, словно он ждал, когда она совершит промах, допустит ошибку, которая позволит ему устроить засаду в ее новом жилище.

    Вечерами Санди играла с Робином в шахматы или любовалась им, когда тот рассматривал книги по искусству.

    «Что ждет нас в будущем? – спрашивала она себя в такие моменты. – Мы чем-то напоминаем одну из тех жалких пар, которые совсем не подходят друг другу: престарелая любовница и юный жеребец. Ущербный союз, который не может долго продлиться. Женщина, нашедшая сына-любовника, и мальчик – мамашу-шлюху… Как все это грустно!»

    Санди не сводила глаз с нежного профиля ребенка, отдавая себе отчет в том, что наслаждается последним сиянием его красоты. Как не вспомнить Декстера? Она знает, что Робина ждет та же судьба. Он относится к тем прелестным детям, которых безнадежно уродует отрочество. Через два года он подурнеет, а значит, их медовый месяц будет кратким. Нужно этим пользоваться, пока еще есть время.

    «Может быть, я освобожусь от чар Робина, когда изменится его внешность?» – думала она. Странно было то, что Санди почти жаждала освобождения. Но в ожидании этой еще призрачной свободы она упивалась близостью ребенка, подобно тонкому знатоку произведений искусства, заполучившему редчайшую, единственную в своем роде статую. Санди могла созерцать Робина часами, приходить в восторг от его грации, мимики и движений. Временами у него бывало совершенно особенное выражение лица, неподражаемый взмах ресниц или наклон головы, за которые можно было без колебаний отдать все сокровища мира, собранные в музеях.

    Иногда Санди страшилась этой зависимости, и ей приходила в голову мысль о зловещем предназначении Робина.

    «Робин – тяжелый наркотик, – размышляла она. – Он перевернул жизнь или стал причиной смерти всех, кто к нему приблизился. Мальчик опасен, и меня он тоже отравил. Единственный способ излечиться – это дождаться, когда его красота померкнет, а затем и вовсе сойдет на нет. Тогда он станет просто подростком, как тысячи других».

    В один прекрасный день рука провидения повернет переключатель, и ореол маленького ангела погаснет навсегда. Угри и фурункулы доведут дело до конца. Сандра уже начала обдумывать, как будет происходить этот тяжелый переход, и надеялась, что сумеет подготовить мальчика к жизни в реальном мире, с которым ему вскоре придется столкнуться. Она рассчитывала, что отец поможет ей достать фальшивые документы на Робина. Действительно, Сандро Ди Каччо поддерживал связь с мафией и не раз хвастался, что на короткой ноге с информационными пиратами, компьютерными гангстерами, способными получать доступ к официальным картотекам и изготавливать поддельные паспорта для находящихся в бегах рецидивистов. Санди решила попросить его об этой услуге. Отец обязан помочь. Понадобятся бумаги, удостоверяющие ее право на усыновление, свидетельство о рождении, школьный аттестат, и все это должно быть включено в электронные архивы соответствующих организаций. Под этой ширмой Робин получал шанс включиться в реальную жизнь, по крайней мере у нее была надежда.

    Но действительно ли верила Санди в такую возможность? Нет, она боялась, что, проснувшись однажды утром, обнаружит пустую клетку. Если слишком долго смотреть на море, не может не возникнуть мысль о побеге.

    – Тебе не придется все время жить взаперти, – подбадривала Санди Робина. – Мне удалось найти работу в Бостоне. Это станет первым этапом. Там, где нас никто не знает, ты сможешь выходить на улицу, вести нормальную жизнь.

    Вот только знать бы, а хочет ли он продолжать жить рядом с ней, Санди?

    «Робин меня не любит, – все чаще приходило ей на ум перед сном. – Я не смогла его покорить. Он по-прежнему мечтает об Антонии, воцарившейся в его сердце навечно. Образ этой женщины невозможно вытравить из его памяти».

    И Санди тихо плакала, испытывая сладкую отраду от раздражающих уголки глаз теплых слез. Нет, она не испытывала никакой неприязни или ревности к королеве Южной Умбрии и ее династическим химерам. Кто такая она, Санди? Ничтожество с образованием психолога, мучающаяся родовыми схватками. Не более чем любитель-зоолог, тщетно пытающийся приручить животное исчезающего вида, которое гордится своей принадлежностью к вымирающему племени.


    Однажды, когда Санди приехала в город встретиться с отцом, она столкнулась с агентом Миковски. Они решили выпить по стаканчику, демонстрируя деланную сердечность, как это всегда бывает, когда встречаешь приятеля, с которым связаны плохие воспоминания. Матайас сообщил, что добился своего перевода во Флориду. Он готовился уехать туда на будущей неделе, чтобы никогда уже не вернуться в эти края. Сандра смотрела на него и удивлялась тому, что еще пару месяцев назад испытывала к нему сильное влечение. Но вот пришел Робин и в неправдоподобно короткий срок погасил искру, которой так и не суждено было разжечь пожар.

    «Правильно ли это? – подумала она. – Не лучше ли забыть о ребенке и попытаться связать свою судьбу с Матайасом?»

    Широкая загорелая ладонь специального агента лежала на столе. Достаточно было положить на нее свою руку. Санди не оставляла мысль, что он только этого и ждет. Одно движение, и она останется на стороне света, не отдастся во власть бьющих из глубин подсознательного темных источников. Выбор за ней, выбор, который нужно сделать прямо сейчас…

    Нет, невозможно. Робин на нее рассчитывает. Робин существует только благодаря ей. Она не может его бросить.

    – А как ты? – спросил Миковски. – У тебя все в порядке?

    Снова ложь. Санди стала рассказывать, что собирается отправиться в Латинскую Америку и поработать там в диспансере.

    – Когда вернешься, – тихо произнес Миковски, – и если я тебе понадоблюсь, знаешь, где меня найти.

    И опять его слова прозвучали двусмысленно. Будто он говорил ей: «Когда попадешь в очередную переделку, девочка, вспомни о старике Миковски. И тогда ты поймешь, что поставила не на ту лошадь».

    Они расстались с чувством неловкости, понимая, что упускают что-то очень важное, но не желая терять лицо и делать последний ход, поставив на карту все.


    Вернувшись поздним вечером в Малибу, Санди увидела, что Робин заснул на диване, стоявшем напротив большого окна гостиной. На журнальном столике лежал рисунок, выполненный пастельными карандашами, которые она ему подарила, когда мальчик, разглядывая иллюстрации, заинтересовался древнеегипетской восковой живописью. Под рисунком, на котором был изображен океан в час заката, стояла подпись, выведенная изящным старомодным почерком:

    Последние лучи света перед наступлением ночи (фрагмент).

    Примечания

    1

    На самом деле такой армии не существовало, была белоказачья Уральская армия. – Здесь и далее примеч. пер.

    (обратно)

    2

    Темно-коричневая краска из смолистого вещества, создающая особый эффект.

    (обратно)

    3

    Арпан – старинная французская земельная мера, равная одному акру.

    (обратно)

    4

    Меннониты – одно из направлений протестантизма; амиши ветвь меннонитства.

    (обратно)

    5

    Главный персонаж книги Элизы Вернет «История маленького лорда Фаунтлероя».

    (обратно)

    6

    Игра слов: во французском языке quarantame означает «карантин» и «сорок».

    (обратно)

    7

    Крестьянин-земледелец в арабских странах.

    (обратно)

    8

    Грубая волосяная одежда монаха, отшельника, ведущего аскетический образ жизни.

    (обратно)

    9

    Горе побежденным (лат).

    (обратно)

    10

    Амида-буцу – одно из главных божеств японской мифологии, обитающее в «заоблачной стране» и являющееся воплощением Будды.

    (обратно)

    11

    Фантазм – термин, применяемый в психоанализе для обозначения видений, образов, возникающих во время галлюцинаций или сновидений.

    (обратно)

    12

    В 1995 г. во время штурма агентами ФБР одной из резиденций секты давидиан, находившейся в штате Техас, погибло около 90 человек, в том числе 17 детей.

    (обратно)

    13

    Крэк – кристаллический кокаин (арго).

    (обратно)

    14

    П. Корнель. «Стихотворения».

    (обратно)












  • "Сказки о вашем малыше"
    Код для получения скидки 10% - RG7100