Электронная библиотека Пупсика

Если Вы не можете
найти нужную Вам книгу,
пишите - постараюсь помочь
Книги Журналы superpups21@mail.ru
Партнёрская программа
Главная

Всеволод Нестайко


Рассказы





Чернильница

    ОНИ даже похожи друг на друга. Оба курносые, сероглазые и белобрысые. Только Лёшка чуть выше ростом и худощавее.
Дружат они давно, ещё с детского сада. Пятый год. И ни разу не ссорились. Все, кто их знает, говорят, что их водой не разольёшь. Вместе они готовят уроки, вместе ходят в кино, вместе летом отдыхают в пионерлагере... — всегда и всюду вместе.
И поклялись Лёшка и Костик вообще никогда в жизни не расставаться. Профессию они себе уже выбрали. Будут моряками дальнего плавания. И, конечно, на одном корабле. Правда, сначала они думали стать капитанами, но, когда узнали, что двух капитанов на одном корабле не бывает, решили быть штурманами или даже просто матросами.
Это лето они провели в пионерском лагере на берегу Азовского моря. Сколько они там замечательного увидели, узнали и пережили, — трудно передать.
Лето кончилось. Через несколько дней — в школу.
И хоть жалко расставаться с весёлым, славным летом, но настроение у ребят хорошее. Им уже хочется в школу — соскучились.
А тут ещё новость: оказывается, родители приготовили им подарок. К первому сентября Костику и Лёшке шьётся новая школьная форма. Вот это здорово! Форма! Почти как у настоящих моряков! Ух ты!.. Если вы когда-нибудь мечтали о кораблях и о дальних плаваниях, вы должны знать, какую роль в этих мечтах играет бравая морская форма. Без формы не может быть настоящей морской выправки. Это факт! Костик и Лёшка по нескольку раз в день спрашивали теперь у родителей: ну как, скоро? Когда уже будет готово? Ребятам казалось, что дело движется ужасно медленно, и они волновались: а вдруг не успеют к первому?
Форменные фуражки уже были куплены. Костик и Лёшка целыми днями не снимали их с головы. И друзья уже представляли себе, как они явятся первого сентября в школу в новеньких форменных костюмах.
До первого оставалось два дня. Завтра форма должна быть готова.
Между прочим, шили форму Лёшке и Костику не в одной мастерской: Костику — на улице Ленина, Лёшке — на площади Победы.
Вечером Лёшка сказал Костику:
— Завтра с утра, как получишь — сразу надевай и выходи. И я тоже. Ладно?
— Ага, ладно! — ответил Костик.
Разве он знал, как получится!..
Проснулся Костик очень рано. И сразу стал торопить маму: «Ну, пошли, пошли уже!»
Наконец, в десять часов они отправились в мастерскую. Приходят — очередь. Сели. Ждут. Приходит их черёд, и вдруг им говорят: «Извините, пожалуйста, ваш заказ не готов. Неожиданно заболел мастер. Но мы постараемся сделать на второе-третье число».
Вот тебе на!.. Костика будто громом пришибло. Он растерянно посмотрел на маму и дрогнувшим голосом спросил:
— Мам... как же?.. Что же теперь будет?
Мама тоже была расстроена, но стала успокаивать Костика:
— Ну, ничего, сынок. Что же я могу сделать? Да ты не огорчайся! Ведь второго-третьего будет готово. Тогда и наденешь. Подумаешь — один день! Ходил же ты в прошлом году без формы. В крайнем случае, можешь пока одну фуражку надеть.
Одну фуражку! Ну, что она понимает, мама! Какая же это форма — одна фуражка! И потом легко сказать — один день. Ведь какой это день! Первое сентября! Костику так хотелось именно в этот праздничный, торжественный день прийти в новой форме! Именно первого. Потом будет не так интересно. А теперь — всё пропало!..
«А Лёшка будет в форме!..» — подумал Костик, и от этой мысли ему стало до того грустно, что даже защемило в горле.
Они вышли на улицу. Мама пошла в магазин, а Костик, опустив голову, уныло поплёлся домой.
— Костик!
Он поднял голову. Навстречу медленно и важно шёл... Лёшка. Костик даже не узнал его сразу.
Лёшку действительно трудно было узнать. Гимнастёрка, отглаженные брюки навыпуск, чёрный блестящий пояс со сверкающей пряжкой, форменная фуражка лихо сидела на затылке. Лёшка сиял...
Не в силах скрыть зависти, Костик мрачно смотрел на друга и молчал.
— Ну, а... ты? Где твоя форма? — удивлённо спросил Лёшка.
— Да-а... — Костик махнул рукой и отвернулся.
— Что такое?
— Да-а... — тяжело вздохнув, повторил Костик, — не готова. Мастер заболел. Только второго-третьего числа будет...
— Да ну?! Что ты говоришь? Ох ты!
На лице у Лёшки искреннее огорчение, но Костику почему-то кажется, что друг притворяется. Да и слишком сияющий вид у него.
— Да тебе-то что? У тебя ж вот есть. И... и радуйся, — раздраженно сказал Костик. Первый раз за всё время их дружбы Костик испытывал к Лёшке недоброе чувство.
— Знаешь, я пойду домой, — проговорил Костик, — мне нужно... маме помочь... Будь здоров!
Ему не хотелось видеть сегодня Лёшку.
— Будь здоров, — тихо ответил Лёшка.
...Утро первого сентября. Солнечное, ясное, праздничное! «Дорогие ребята! Поздравляем вас с новым учебным годом!» — доносится из репродуктора. И в комнату врывается бодрая, весёлая музыка... Костик собирается в школу. Не спеша и как-то неохотно складывает в портфель книги и тетради. Невесело у него на душе. Подумать только — какой-то костюм: всего лишь брюки и гимнастёрка, а как испортили человеку настроение!
Мама утешает:
— Ничего, Костик, не огорчайся. Завтра ведь будет готово.
Но Костика ещё больше расстраивают её слова.
— А я вовсе не огорчаюсь. Чего мне огорчаться? Подумаешь! — бормочет он. Наконец, Костик взял портфель, поцеловал маму и ушёл.
Костик и Лёшка живут на одной улице, почти рядом. Каждое утро, чтобы идти вместе в школу, встречаются они на углу возле аптеки.
Вот и сейчас... Вдруг Костик остановился и удивлённо поднял брови. На углу стоял Лёшка. Но... где же Лёшкина форма? Лёшка был в своих обычных серых штанах и синей курточке, в которой он и в прошлом году ходил в школу.
Несколько мгновений ребята молча смотрели друг на друга.
— А... а где же твоя форма? — спросил наконец Костик.
— Да... знаешь... мне... я вчера вечером случайно... чернильницу перевернул... Всю... Все брюки залил... и гимнастёрку. Вот досада! Мама теперь стирает... Второго-третьего будет готово.
Лёшка как-то странно улыбнулся и покраснел.
Костик пристально посмотрел ему прямо в глаза. Лёшка не выдержал и отвернулся.
Костик вдруг всё понял. И ему стало очень легко и как-то даже радостно на душе. Костик понял, что Лёшка всё врёт, что никакой чернильницы не было, а просто... Просто Лёшка — друг, и больше ничего.
— Лёшка! Эх, Лёшка!..
Костик ничего больше не мог сказать. Ему было стыдно, что он так расстраивался из-за какой-то там формы.
...Прохожие невольно оглядывались и с улыбкой смотрели на двух мальчиков, которые, размахивая портфелями, в обнимку шли по улице и в такт напевали что-то весёлое.
Наверное, прохожие думали, что это идут братья...

ШУРА И ШУРКА

ШУРКА сразу невзлюбил её. И потому невзлюбил, что она оказалась его соседкой по парте. А он хотел сидеть рядом с Севкой, или Толей, или же с кем-нибудь из своих друзей-футболистов. Впрочем, Шурка сам виноват, что так получилось. Не следовало ему в первый день занятий так шуметь, вертеться на парте и размахивать руками.
— Бойчук, успокойся! — несколько раз строго обращалась к Шурке новая учительница Ольга Борисовна. Но он не унимался. Ольга Борисовна решила, что Шурка самый недисциплинированный в классе и потому должен всё время быть у неё на глазах.
И вот Толя с Севкой спокойно сидят себе вместе на предпоследней парте, а Шурка торчит на самой первой, перед столом учительницы. А рядом с ним — молчаливая девочка в очках. Своим прилежным поведением и примерным видом она ужасно раздражает Шурку. Просто тетрадь по чистописанию, а не человек! И окончательно разозлился Шурка, когда узнал, что его соседку по парте зовут тоже Шура. Это было просто невыносимо! Позовёт его кто-нибудь — обязательно она откликается, её зовут — он бежит. Шурке даже стало казаться, что ребята специально, чтобы подразнить, так часто обращаются к нему.
И потихоньку Шурка начал изводить Шуру. Засунет её учебник куда-нибудь под парту, и она потом всю переменку ищет его. Или же набросает в чернильницу бумажек. Шура мокнет перо в чернила, и в тетради расползается длинная безобразная клякса. Но — странное дело — Шура никогда не жаловалась на него учительнице. Только пожмёт плечами, отвернётся и промолчит. Как-то Ольга Борисовна спросила, кто кем хочет быть.
— Я вратарём! — выпалили одновременно Севка и Толя.
— А я учительницей, как вы! — пропищала Валя.
— Я шофёром!
— Я агрономом!
— А я... доктором, — тихо и смущённо проговорила Шура.
Шурка посмотрел на неё, презрительно скривился и подумал: «Ну ещё бы! Иначе и быть не могло!» Шурка терпеть не мог докторов. Когда ему было семь лет, он заболел малярией, и огромный усатый доктор заставлял его принимать отвратительные горькие таблетки. А потом у Шурки болели зубы. И до сих пор мурашки пробегают у него по спине, когда он вспоминает о бормашине. В общем, доктора для Шурки были самыми неприятными людьми на свете.
С тех пор Шурка стал называть Шуру «Айболиткой». А она по-прежнему не обращала и на это никакого внимания.
Однажды солнечным утром Шурка шёл в школу. Воздух был прозрачен и чист. Опавшие листья ласково шелестели под ногами. Мальчишки гоняли по асфальту большие тёмно-коричневые, будто лакированные, каштаны.
А Шурка шёл медленно, еле переставляя ноги. Ему было как-то не по себе.
В школе Ольга Борисовна сразу заметила, что Шурке нездоровится, но он сказал, что у него «просто плохое настроение».
А к вечеру Шурке сделалось совсем плохо, и среди ночи перепуганная мама побежала вызывать «скорую помощь».
В больнице врач сказал маме: «Острый приступ аппендицита. Нужна срочная операция!». Шурку положили на какой-то странный стол на колесиках и повезли по длинному коридору...
От яркого света Шурка зажмурил глаза. А когда открыл, — прямо перед ним стояла высокая женщина в очках и в белом халате. Улыбаясь, она говорила:
— Ну, что, паренёк! Болит... Ну что ж, сделаем так, чтоб никогда больше не болело.
И вот Шурка на операционном столе.
— А как тебя зовут? Шурка?! Вот как! У меня тоже есть одна родственница — Шурка. Только девочка... А в каком же ты классе? Вот совпадение! И моя Шурка в третьем... А учишься ты как? Отличник, должно быть.
— Ай! — не крикнул, а просто сказал Шурка.
— Больно?! Неправда. Я ведь ничего еще не делаю. Приготовляю только инструменты...
Женщина говорила негромко и так спокойно, что Шурке стало легко и совсем не страшно. — Ну, вот и всё... Теперь можно идти спать. Всё в порядке...
Шурку снова перенесли на стол с колесиками и повезли. А женщина в очках шла рядом, положив руку ему на плечо. Когда Шурку переложили на койку, она заботливо поправила подушку и осторожно подоткнула ему одеяло со всех сторон. У неё были ласковые, нежные руки, как у мамы. И Шурке сразу сделалось очень тепло и уютно.
— Доктор, скажите, как вас зовут? — неожиданно спросил Шурка.
— Клавдия Васильевна. А что? — Так... — покраснел Шурка и сказал: — Вот если бы все доктора были такими... добрыми... Их никто бы не боялся...
Клавдия Васильевна засмеялась:
— Чудак ты! А доктора все и есть добрые. Такая уж у них профессия — добрая. Спи, Шура, спи! Покойной ночи...
На другой день, проснувшись, Шурка не сразу сообразил, где он. Он лежал на белоснежной кровати у самого окна — большого и высокого. Шурка хотел подняться, встать — не смог. И сразу вспомнил...
И хотя самое страшное было уже позади, Шурке почему-то вдруг стало очень грустно и тоскливо. Он подумал, что теперь врачи, наверное, надолго запретят ему играть в футбол.
От жалости к самому себе Шурка тихо заплакал.
На дворе шёл дождь. По окнам палаты дробно стучали мелкие искристые капли...
— Шурка, — раздался вдруг негромкий знакомый голос.
Мальчик от неожиданности вздрогнул, повернул голову и... оторопел. Возле кровати стояла Шура в большом взрослом халате, с засученными рукавами, ещё более смешная и нескладная, чем обычно.
— Ну, как? Как ты себя чувствуешь? Знаешь, мы все в классе так переживали, так переживали, когда узнали, что у тебя аппендицитная операция...
Шура говорила быстро-быстро, глотая слова и волнуясь. Она совсем не была похожа на молчаливую, прилежную школьную Шуру.
— Я сразу догадалась, что ты здесь. Ведь это же больница скорой помощи... Ты только маме ничего не говори. А то, если она узнает, что я была, она мне задаст. К больным же нельзя просто так приходить. Да ещё сразу после операции. Есть специальный день...
— Какой маме? — ничего не поняв, тихо спросил Шурка.
— Да маме же. Которая тебе операцию делала. Это же моя мама. А меня здесь все знают. Мы ведь рядом с больницей живём. Я сказала, будто мама футляр от очков забыла и прислала меня. И тётя Даша пустила. А я сюда... А мама сейчас спит, она ночью дежурила. Ну, я пойду, а то войдёт кто-нибудь. Ну, будь здоров, выздоравливай.
И Шура заторопилась к выходу.
Ты с ней давно дружишь? — спросил Шуркин сосед, лысый мужчина с чёрными мохнатыми бровями.
Шурка смутился и пробормотал что-то невнятное.
На следующий день она опять пришла.
Правда, теперь получилось немножко иначе.
Шурке надоело, наконец, читать книгу, которую передала ему мама, и он смотрел в окно. На подоконнике прыгали и громко чирикали воробьи. Шурка с интересом наблюдал за ними. Но вот снизу послышался какой-то шорох, и воробьи вмиг разлетелись. На подоконник легли две руки, потом показалась зелёная фетровая шапочка, очки, и мальчик узнал Шуру. Она кивала ему и шевелила губами — что-то говорила. Он досадливо поморщился, покачал головой — не разобрал. Потом девочка исчезла: должно быть, не удержалась и спрыгнула на землю. А через минуту в форточку влетел и упал прямо Шурке на подушку комок смятой бумаги. Шурка развернул и прочитал:
«Здоров, Шурка! Как ты себя чувствуешь?
Мы про тебя всё знаем от Шуры Лебедевой. Лежи спокойно. Шура сказала, что если сейчас ты будешь лежать спокойно, то потом сможешь опять играть в футбол. Не скучай...
Завтра приёмный день, и мы придём всем классом.
Севка и Толя».
Шурка даже громко засмеялся от радости. Как чудесно иметь хороших, верных друзей!
...Через две недели Шурка впервые после болезни шёл в школу. По дороге он встретил! Шуру. Они шли рядом и почему-то оба молчали.
И вдруг, уже почти у самой школы, сзади донёсся чей-то знакомый голос:
— Шур-а-а!
Они обернулись вместе, как по команде, не зная, кого из них зовут. Потом посмотрели друг на друга и... рассмеялись — дружно и весело.
А из окна удаляющегося троллейбуса им улыбалась и махала рукой Клавдия Васильевна, Шурина мама...

ВИТЯ И СЕРЁЖА

ОНИ познакомились совершенно случайно на волейбольной площадке детской спортивной школы. Витя часто приходил сюда смотреть, как играют в волейбол.
И вот однажды на скамейку рядом с ним сел смуглый, похожий на цыганёнка, мальчик. Сначала они не обратили друг на друга никакого внимания. А потом неожиданно разговорились. Смуглого мальчика звали Серёжей. Он учился, как и Витя, в третьем классе. Выяснилось, что Серёжа в Киеве совсем недавно. Месяц тому назад он приехал из Владивостока. У Вити сразу загорелись глаза, когда он услышал это. Ещё бы! Ведь не каждый день встретишь мальчика из Владивостока. И Витя сразу же забросал Серёжу вопросами. А какой Тихий океан? А катался ли Серёжа на океанском пароходе? А видел ли он живого дикого тигра? А медведя? А кита?..
Уже давно окончили игру волейболисты. Стемнело, и на небе зажглись звёзды, а мальчики всё ещё сидели на опустевшей площадке. Говорил Серёжа, а Витя слушал.
Серёжа рассказывал о далёком приморском городе Владивостоке, о Тихом океане, который совсем не тихий, а, наоборот, очень грозный и суровый, об уссурийской тайге, где бродят настоящие дикие тигры, которых Серёже, к сожалению, видеть не пришлось, и о многом другом.
На следующий день мальчики встретились на том же месте. Витя держал в руках небольшую потрёпанную книжку — «Полёт на луну» Жюля Верна.
— Читал? — спросил он Серёжу. — Я скоро кончу. Вот мировая книжка!
— Не читал... Расскажи, — попросил Серёжа.
И теперь уже Серёжа, раскрыв глаза и затаив дыхание, слушал рассказ об отважных и весёлых артиллеристах, которые решили полететь на луну. Так несколько дней подряд после уроков встречались Серёжа и Витя на волейбольной площадке детской спортивной школы. Они так привыкли к этим встречам, что с нетерпением ожидали их.
Но однажды Витя пришёл и увидел, что площадка почему-то закрыта. «Значит, он не придёт сегодня», — подумал Витя и испугался, что никогда больше не увидит Серёжу. Он растерянно посмотрел по сторонам, потом медленно побрёл домой.
Но не успел он пройти и полквартала, как его догнал Серёжа.
— Витька, здорово! А я тебя искал!
Витя так обрадовался, что сразу ничего не мог сказать, потом нерешительно предложил:
— Пошли... пошли ко мне, ладно?
— Пошли, а чего же, — согласился Серёжа. Всё время, пока Серёжа сидел у него, Витя был так возбужден, что не мог найти себе места. То он бросался к книжному шкафу и, переворачивая там всё вверх дном, искал книги; то бежал в чулан доставать модель парусной шхуны «Товарищ»; то лез под диван в поисках своих коньков — «настоящие норвеги, понимаешь!»
И хотя от шхуны остались одни паруса, а «норвеги» где-то безнадёжно затерялись, мальчики провели время очень весело.
Уже перед уходом Серёжа зачем-то подошёл к письменному столу и увидел под стеклом Витины табели за первый и второй класс — оба с круглыми пятёрками.
— Ого! — Он как-то особенно посмотрел на Витю. — У тебя все пятёрки?..
— А, ерунда! Подумаешь, пятёрки! — почему-то покраснел Витя.
Но Серёжа уже заговорил о другом.
— Да, Витька, знаешь, что у меня есть? Книга на китайском языке. Мне подарил её китайский пионер Ван Ли.
— А откуда ты его знаешь? — Познакомился в поезде, когда ехал из Владивостока. Книга, конечно, непонятная, какие-то закорючки, столбиками написанные, — иероглифы. А картинки красивые. Наверное, интересная книга. Хочешь посмотреть?
— Хочу. А когда?
Серёжа подумал и сказал:
— Завтра. В четыре часа... — И ещё раз повторил: — В четыре часа.
Когда Серёжа ушел, Витина мама сказали:
— Славный мальчик Серёжа... Только ты смотри, Витя, не ссорься с ним. А то вечно у тебя так получается: начнёшь с кем-нибудь дружить, трёх дней не пройдёт, а ты уж и поссорился.
— Да что ты, мама! Я с Серёжей никогда не поссорюсь.
На следующий день в школе не было последнего урока, и Витя пришёл домой рано. Он пообедал, быстро приготовил домашние задания и стал ждать четырёх часов. Но как медленно тянется время, когда чего-то с нетерпением ждёшь! Вите казалось, что прошёл по крайней мере час, а прошло всего пятнадцать минут. Наконец, в два часа он не выдержал: «Пойду!» Из школы Серёжа уже, конечно, вернулся, пообедал, и уроки уже приготовил. А если ещё не успел, так я посижу тихонько, мешать не буду. А чего ждать в самом деле?!»
Серёжа жил недалеко. Через двадцать минут Витя стоял перед дверью его квартиры. Почему-то долго не открывали, и Витя уже собирался ещё раз позвонить, как вдруг послышался голос Серёжи: «Я сам, мама, я сам!» Раздались быстрые шаги, щёлкнул замок, и дверь отворилась.
— Здорово, Серёжа! Можно? — весело сказал Витя.
То, что произошло после этого, показалось Вите страшным сном. Вместо того чтобы ответить: «Привет, Витька! Заходи!», Серёжа вдруг испуганно вытаращил глаза, вскрикнул:
— Ой! Ой! Нельзя! — и захлопнул дверь.
Витя остолбенел. Он даже сразу не понял, что случилось. Кровь хлынула к его лицу, и перед глазами поплыли красные круги. Он машинально повернулся и вышел на улицу. Потом пошёл всё быстрее и быстрее, почти побежал. Ему казалось, что все прохожие уже знают о том, что его, Витю, друг только что выгнал из дому, то есть не пустил даже на порог. Витя готов был провалиться сквозь землю от стыда и обиды.
Когда поздно вечером Витя пришёл домой, мама, многозначительно покачав головой, сказала:
— Ох, уж эти друзья! Ты что, теперь каждый день будешь приходить так поздно? Ты бы уж и ночевать у него оставался. Ну, что, весело было? Чем же это вы занимались?
— Да... ничем. Играли... в шахматы и вообще... играли... — пробормотал Витя, краснея. — Спать хочу. И он поспешил лечь спать.
Потянулись трудные дни. Приготовив уроки, Витя уходил из дому и возвращался домой только вечером. Ходил в кино, в читальню, во Дворец пионеров. Не хотелось отвечать на мамины расспросы о Серёже. Ну, не мог же он рассказать маме всё, как было! Это значило бы не иметь ни гордости, ни самолюбия. Скрыть своё настроение от мамы было, конечно, трудно. Как-то вечером, внимательно посмотрев на Витю, она сказала:
— Что, поссорились всё-таки? Эх, Витя, не умеешь ты по-настоящему дружить!
Витя так сильно сжал зубы, что они скрипнули. Отвернулся и ничего не ответил. Больше мама не спрашивала о Серёже. А Витя продолжал о нём думать каждый день. Его мучил один и тот же вопрос: «Что же всё-таки произошло? Почему?» И вновь он остро переживал чувство незаслуженной обиды и стыда.
И вот однажды Витя ехал в трамвае по той улице, где жил Серёжа. Рядом сидели какие-то две женщины и говорили о чём-то взрослом и малоинтересном. Вдруг одна из них спросила:
— Татьяна Павловна, а как ваш Серёжа поживает, привык в новой школе?
— Да вы знаете, беда с ним, — грустно ответила Татьяна Павловна. — На Дальнем Востоке почти два месяца болел. А потом мы две недели в дороге были. Понятно, отстал он.
Витя насторожился и стал прислушиваться. А женщина, которую звали Татьяной Павловной, между тем продолжала:
— Он теперь дома с учительницей по всем предметам занимается.
Помолчав немного, Татьяна Павловна равнодушно взглянула на Витю и задумчиво проговорила:
— Самолюбивый мальчик Серёжа. Такая у него неприятность с товарищем вышла... Его друг, Витя, круглый отличник. И Серёжа ни за что не хотел, чтобы Витя узнал о том, что он занимается дома с учительницей. Как-то раз пригласил он своего Витю на четыре часа. А тот пришёл не в четыре, а в половине третьего. Как раз в это время учительница была... Серёжа так растерялся, что не пустил его в квартиру. Товарищ, конечно, ничего не знал, обиделся и больше не приходит. А Серёжа переживает, просто места себе не находит. Я уж ему говорила: «Пойди сам к нему. Ты же виноват». «А что я ему скажу?», — отвечает. Врать не умеет, а правду сказать самолюбие не позволяет. Я сама пошла бы к этому мальчику и всё объяснила, но не знаю, где он живёт, а учится он в другой школе.
Витя смотрел в окно и делал вид, что ничего не слышит. У него гулко стучало сердце.
Женщины уже давно вышли из трамвая, на их место сели старик и девушка, а Витя всё ещё сидел, крепко ухватившись за скамью. Он даже проехал три лишние остановки. О чём он думал и что чувствовал, — я не буду говорить. Скажу только одно: если вы увидите Витю и Серёжу, которые идут по улице обнявшись и о чём-то весело и дружно разговаривают, пожалуйста, не подумайте, что у Вити нет ни самолюбия, ни гордости! Нет! Просто у него, кроме гордости и самолюбия, есть ещё и что-то другое...

ЛИЛИИ

ВОЛОДЯ, худощавый рыжеватый мальчик лет десяти, лежал на берегу реки и читал сказки Андерсена. Время от времени он поднимал глаза и задумчиво смотрел вдаль.
Солнце медленно опускалось за горизонт, и длинные косые тени ложились на землю. В гулкой предвечерней тишине таинственно шептались камыши и о чём-то непонятном тоненькими голосками звенели в траве кузнечики.
Низко над землёй проносились острокрылые листочки. Казалось, они только что вылетели из прочитанной мальчиком сказки. И заливисто щёлкал невидимый в ветвях старой вербы соловей — сказочный соловей китайского императора.
И чудилось, что вот-вот раздвинутся камыши и на большом тёмно-зелёном листе водяной лилии выплывет Дюймовочка...
Володя, как зачарованный, смотрел вокруг, и ему уже представлялось, что он вправду попал в какую-то чудесную сказку, и сейчас же обязательно случится что-то необыкновенное и чудесное.
И вдруг... послышался тихий всплеск, шелест, и из камышей вышла тоненькая девочка в коротеньком белом платьице. На голове у неё был венок из белых водяных лилий. Большие голубые глаза удивлённо и настороженно смотрели на мальчика.
Это было так неожиданно и такой сказочной, ненастоящей показалась Володе эта синеглазая девочка, что он испуганно заморгал и перестал дышать:
«Дюймовочка!..»
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Потом девочка пожала плечами, что-то буркнула себе под нос и исчезла так же внезапно, как и появилась. Только густые камыши, лукаво покачивая своими коричневыми головками, шелестели о том, что она только что была здесь.
Володя долго не мог прийти в себя от удивления. Скакали и путались мысли, часто-часто стучало сердце... «Что это за девочка? И как она попала в камыши? И венок из белых лилий! Странно! Словно в настоящей сказке!»
Всего лишь три дня назад. Володя приехал сюда, в этот небольшой районный городок, в гости к дедушке. Домик дедушки стоял на окраине, около самой речки. Вокруг было тихо и безлюдно. До ближайшего дома — не меньше чем полкилометра. И Володя очень скучал. За три дня он не увидел ни одного мальчика, с которым можно было бы познакомиться.
Хорошо, что у дедушки хоть книжек было много. Полный шкаф. И книжки как раз такие, которые больше всего нравились Володе, — про путешествия и приключения, сказки... Володю даже немного удивляет, что дедушка любит такие «детские» книги. А впрочем, ничего удивительного здесь нет.
Володин дедушка всю свою жизнь провёл в странствиях. Всю Украину прошёл пешком, на Дальнем Востоке побывал, на Севере, в Средней Азии — где он только не был! А сколько приключений с ним случалось! Начнёт рассказывать — до утра бы слушал. Неспокойный человек — Володин дедушка. И большой мечтатель. Ещё совсем недавно мечтал на Северный полюс отправиться. Да старый уже — силы не те. Сейчас он работает заведующим районной детской библиотекой, специально выбрал себе такую должность, чтобы всё-таки быть ближе ко всяким путешествиям и приключениям (хоть и в книжках они). Володя очень любит своего дедушку, прямо-таки влюблён в него. Вот через несколько дней дедушка в отпуск идёт, тогда Володя, конечно, не будет скучать. А сейчас...
Снова тихо шумят камыши, и соловей заливается на старой вербе, как и вчера. Володя лежит на берегу, на том же самом месте. Перед ним книжка. Но он не читает. Он не может читать, сердце его почему-то тревожно бьётся. Время от Времени мальчик посматривает на камыши. И кажется ему, что вот-вот они снова раздвинутся и выйдет вчерашняя синеглазая девочка в белом венке из водяных лилий.
Володя напряжённо ждет и от каждого звука вздрагивает и вытягивает шею, всматриваясь. Но время идёт, а камыши стоят молчаливые и неподвижные...
Вчерашняя девочка! Что это за девочка? Кто она? С нею, наверное, интересно. Она, вероятно, весёлая и любит приключения. И смелая. Ведь не побоялась же вечером сама в камышах блуждать. Володе очень хочется познакомиться с нею. Кажется, никогда и ни с кем ещё так не хотелось ему познакомиться. И хочется, очень хочется, чтобы знакомство это произошло как-то необыкновенно и очень интересно.
Володя подпирает голову руками и закрывает глаза. Ну, например: буря на море, гибнет корабль. Володя спасает девочку, и... и они знакомятся.
Или — пожар. Горит дом, в котором она живёт. Никто не решается подойти к нему. А Володя смело кидается в пламя и выносит её.
Или — тёмный лес. На девочку напали бандиты и хотят убить её. Но Володя...
Эх! Мечты — мечты! А на самом деле... Откуда тут возьмутся море и корабль? И пожары бывают так редко. А бандиты... Володя никогда не видел настоящих, живых бандитов.
Трудно надеяться на возможность какого-нибудь интересного случая в этом скучном районном городке! Володя решительно поднялся с земли. Всё равно, всё равно он найдёт её. Ну не пропадать же с тоски вот так, одному.
Живёт она, очевидно, где-нибудь поблизости. Наверное, в одном из тех домиков, что под горою. Вчера она побежала как раз в ту сторону.
Через несколько минут Володя уже шёл по узенькой улочке, заглядывая в щели заборов. Что он будет делать, когда увидит девочку, он не знал, да и не думал об этом. Сначала нужно найти, а там — видно будет.
Володя проходил мимо открытой калитки одного из дворов и вдруг остановился, как вкопанный. По дорожке, посыпанной жёлтым песком, шла тоненькая синеглазая девочка в белом платье.
Володя так растерялся, что даже присел. И в тот же миг бросился к забору, где росли кусты бузины. Сам не зная почему, он вдруг испугался. Испугался, что она его увидит — что делать тогда?.. Но девочка не заметила его. Она подошла к калитке, закрыла её и направилась в сад.
Володя прижался щекою к забору и, затаив дыхание, начал сквозь щель следить за девочкой.
— Лиля! Лиля! Иди же молоко пить! — позвал кто-то из дому. И девочка быстро побежала на веранду.
«Лиля... Лиля... лилия... имя какое у неё, интересное... и подходящее...» — подумал Володя, сразу же вспомнив венок из белых лилий, в кото¬ром вчера увидел девочку. И ему стало приятно, что у неё такое имя.
С веранды по ступенькам медленно, боком сошла сухонькая, сгорбленная старушка, держа в руках пузатенький медный самоварчик.
Володя посмотрел на неё, и почему-то у него больно-больно сжалось сердце. Отчего?.. И сразу понял. Ну, конечно же. Старушка эта очень похожа на его, Володину, бабушку, — такая же медленная, мягкая походка, такие же седые волосы, уложенные сзади узлом, сухие морщинистые руки и такие же ласковые добрые-добрые глаза. Бабушка... Ровно три года тому назад, как раз в то время, когда Володя гостил здесь, она умерла. Неожиданно и как-то тихо, незаметно — просто утром не поднялась...
Это была первая смерть в Володиной жизни. С тех пор слово «смерть» всегда вызывает в воображении мальчика одно и то же: небольшая, но светлая комната с глиняным полом, наполненная острыми пряными запахами чебреца, полыни и сухой травы; чёрное платье с пожелтевшим от времени кружевом и морщинки на бабушкином лице — множество морщинок, тёмных, глубоких, страшно неподвижных...
Как плакал тогда Володя! Он очень любил бабушку, она была добрая, ласковая и весёлая. Они с дедушкой всегда подшучивали друг над другом, смеялись...
Володя смотрит на старушку, которая возится с самоваром, и ему кажется, что это не какая-то незнакомая, а его родная бабушка, и так хочется позвать её: «Бабуся! Бабуся!» И такая вдруг нежность к ней, хочется подбежать, уткнуться лицом ей в колени, — чтобы она своею жёсткой тёплой рукой погладила по голове, сказала что-нибудь.
Бабушка разожгла самовар, приятный запах дыма распространился вокруг. Вошла Лиля, села на лестницу, молча смотрит на самовар и о чём-то думает...
У Володи уже занемела щека, которой он прижался к забору, но уходить отсюда не хочется. Так бы, кажется, и стоял тут целый день.
...Может, вам смешно? Но нет! Не смейтесь! На следующий день Володя снова здесь. Пугливо озираясь, он крадётся вдоль забора, устраивается поудобнее около щели в кустах бузины и смотрит, смотрит, смотрит. Смотрит, не отрываясь, затаив дыхание... Лиля бегала по дорожкам с мячом, поливала цветы на клумбах, дразнила собаку, чи¬тала, облокотившись на перила веранды. И, конечно, ни о чём не догадывалась. А Володе казалось, что он знает её по крайней мере сто лет. Такой она была ему знакомой-знакомой.
Прошло пять дней. И вот однажды... Володя только что подкрался к забору, только припал к заветной щели, как скрипнула калитка и из неё, чуть не зацепившись за Володину ногу, вышла Лиля. Володя притаился и замер. «Куда это она?» Лиля быстро пошла по улице. Володя спохватился и, крадучись, перебегая от одного забора к другому, побежал за нею.
Улица круто спускалась вниз, к речке.
Как раз в этом месте был мост. Старый, деревянный, гнилой. Несколько месяцев тому назад его начали ремонтировать — сняли перила, настил, но потом почему-то работу прекратили. И он так и стоял — словно скелет какого-то странного зверя, который зашёл в речку напиться. Чёрные прогнившие балки уныло висели над водой.
Лиля шла прямо к мосту. Наверное, ей нужно было перейти на ту сторону. На какой-то миг она нерешительно остановилась, но потом смело ступила на чёрную скользкую балку и, балансируя, медленно пошла по ней.
«Ух, молодец! — с восторгом подумал Володя. — Ничего не боится. Вот это девчонка!»
И, забыв про осторожность, вышел из кустов и остановился около самого моста, внимательно нпблюдая за нею.
Лиля дошла уже до середины моста... И вдруг
— Ой! Девочка поскользнулась, закачалась, взмахнула руками и...
Володя испуганно вскрикнул и стремительно кинулся на мост. В голове, как молния, промелькнуло: «Море... корабль... пожар... бандиты... Неужели это вправду?.. Скорей!..»
На секунду остановился, отшатнулся назад — мост был довольно высокий, метра четыре. Но сейчас же зажмурился и прыгнул... Больно ударило в грудь, в уши, огнём опалило кожу, и перед глазами поплыли красные круги. Мягко стукнулся головою о дно и отчаянно заработал ногами и руками, — чтоб скорее вынырнуть. Наконец жадно вдохнул воздух и замотал во все стороны головой.
И увидел — в нескольких метрах от него... спокойно плавала Лиля. Удивлённо моргая широко открытыми глазами, она с любопытством смотрела на Володю. Потом, запинаясь, спросила:
— А ты откуда?.. Что, тоже упал? Это был такой неожиданный вопрос, что Володя совсем растерялся. Сказать, что бросился спасать её, — смешно. Ей не нужна помощь, она плавала не хуже его. И мальчик смущённо пробормотал:
— Ага... упал... тоже... ага...
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и потом вдруг оба весело рассмеялись.
— Вот так мост!
— Вот это приключение!
Они вышли на берег. Посмотрели друг на друга и снова захохотали — так, что эхо разнеслось над рекою. Вид у них, действительно, был смешной: мокрая одежда прилипла к телу, и с неё потоками стекала вода. Наконец успокоились.
— Ничего, высохнем.
— Понимаешь, я хотела лилий нарвать возле того берега... Там много их. И большие... Ну ничего, я всё равно нарву.
Шмыгая носом, Лиля начала выкручивать на себе платье.
Володе очень хотелось продолжить разговор, но он не знал, что сказать. Подумал и спросил:
— А ты... в каком классе учишься?
— В четвёртом. А ты?
— Т-тоже... — Володя учился в третьем, но ему было как-то неловко признаться, что он младше.
— Я больше всего на свете люблю лилии. Они такие чудесные, красивые... Но почему-то они быстро, очень быстро вянут.
— Их в воду ставить нужно.
— Всё равно вянут.
Помолчали.
— Вообще скучно здесь, — сказала Лиля. — Правда? Я папе говорила, что не нужно сюда на дачу ехать. Лучше было бы в Крым или на Кавказ.
— Да нет, по-моему, тут ничего, так себе, жить можно...
— Даже читать нечего. Я уже всё-всё прочитала.
Володя оживился:
— А у меня есть. Много. У меня дедушка библиотекарь. Хочешь, я тебе дам почитать? Сколько хочешь, хоть целый вагон.
— Серьёзно?! Вот хорошо: Принеси. Что-нибудь, интересное. Ладно? Подожди, — а как тебя звать? А то мы разговариваем и даже не познакомились.
— Володя, — он, как взрослый, протянул ей руку.
— Лиля.
— А я знаю... — случайно вырвалось у него.
— Что?
Он сразу опомнился, понял, что сказал лишнее, и густо покраснел:
— Да нет, нет, ничего... Это я просто так... — И, чтобы переменить разговор, быстро спросил:
— А ты где живёшь? А то как же я тебе книгу,принесу?
— Да тут недалеко, в седьмом номере, на Пушкинской... Ну, ладно, я пойду переоденусь, а то простудиться можно! Так ты принесёшь? Только хорошее что-нибудь... Принесу.
Она уже отошла, потом обернулась:
— Подожди! А я, кажется, тебя уже видела раньше! На речке. Правда? Это ты был?
— Угу...
— Вот чудной! — она как-то загадочно засмеялась и побежала дальше.
И Володя тоже побежал домой. Дедушки не было, и Володя обрадовался этому. А то начал бы расспрашивать, интересоваться. А рассказывать ничего не хотелось:
Володя быстро переоделся и подошёл к книжному шкафу. Долго выбирал. Наконец вытащил «Приключения Чиполлино» Родари. «Наверное, не читала!»
Володя вышел и уже направился было на Пушкинскую, но вдруг остановился, подумал и повернул к реке.
Разделся, прыгнул в воду и поплыл к тому бе регу. И вскоре возвратился, держа в руках две большие красивые лилии. В белоснежных лепестках, словно в фарфоровых чашечках, переливались и дрожали жемчужные капли воды.
Хотя теперь, казалось бы, можно было идти совсем спокойно и открыто, Володя по привычка осторожно крался вдоль забора. Около калитки остановился, не решаясь войти, и несколько минут настороженно прислушивался.
И вдруг со двора донесся пронзительный истерический крик. Володя вздрогнул и припал к щели.
— Как ты смела трогать мои цветы!.. Они завянут теперь! Завянут! И-и-и! У-у-у!
На веранде стояла Лиля и визжала не своим голосом. А перед нею — сгорбленная старушка, похожая на Володину бабушку. Дрожащим голосом она уговаривала:
— Да что ты, что ты, Лилечка, как тебе не стыдно? Я ж случайно... Я не хотела...
— Мне не стыдно! Мне не стыдно! Как ты смела! Ты мне надоела... Я больше не могу... И-и-и... У-у-у...—отчаянно визжала Лиля. Лицо у неё было перекошено от злости, некрасивое, отталкивающее...
Володя оторопело смотрел на неё и не верил своим глазам.
Лиля ещё раз крикнула и побежала в комнату.
Некоторое время Володя не мог двинуться с места, застыл около щели, хотя во дворе никого уже не было. Потом повернулся и медленно пошёл по улице. На душе было так гадко и противно, будто это он сам сейчас совершил подлый, недостойный поступок.
Незаметно очутился около речки. И вдруг заметил, что всё ещё держит в руке лилии. Но теперь они были сморщенные, некрасивые, лепестки пожелтели и закрылись — лилии увяли.
Володя размахнулся и кинул цветы в речку — далеко, на самую середину.

„ШЛЯПА"

ЛЁД весело потрескивает и звенит под коньками. Маленькие колючие снежинки серебристыми искрами несутся навстречу.
Хорошо на катке!
Володька, Петя и Костик, трое неразлучных друзей, «три танкиста», как называют их в школе, взявшись за руки, летают по кругу. Они то мчатся друг за другом, то едут рядом, то гоняют наперегонки.
Ловко катаются ребята на коньках! А лучше всех — Володька, стройный, высокий парнишка в кубанке, из-под которой торчит непослушный рыжий хохолок. Он и «перебежку», и «ласточку» делает и задом наперед ездит. Настоящий конькобежец Володька.
И вообще Володька — отчаянный парень.
Костик и Петя называют Володьку не иначе как «командир».
...«Три танкиста», взявшись за руки, мчались по кругу. Вдруг Костик громко засмеялся.
— Гляньте, хлопцы, какой чудак появился! Вон, возле барьера!
Володька с Петей посмотрели и тоже засмеялись.
— Ого! Вот так герой!
Возле барьера стоял мальчик в пушистой заячьей ушанке, закутанный ярким клетчатым шарфом. На нём были большие, не по ноге ботинки с коньками. В руках мальчик держал лыжные палки. Рядом с ним стояла девушка и говорила:
— Ну, смелей, Кира, смелей! Левой, а теперь правой. Раз, два! Ну! Смелей!
Но ни советы девушки, ни лыжные палки не помогали. Не успевал Кира сделать и одного шага, как ноги его разъезжались в разные стороны, и он падал на лёд. Потом молча поднимался и, ни в чём не бывало, начинал всё сначала.
— Ну и шляпа же ты, Кира, — говорила всякий раз девушка, помогая ему встать.
— Иди, Люда, катайся! Я сам! Не надо! — берчал ей в ответ Кира.
Девушке, действительно, скоро надоело возиться с ним, и она убежала кататься. Кира остался один. Володька, Петя и Костик с хохотом промчались мимо него.
— Шля-я-па, догоняй!..
Кира с завистью посмотрел на них, взмахнул своими лыжными палками и упал...
— Ой, шляпа, с дороги! — крикнул Володька. Ребята, сделав круг, мчались прямо на Киру.
Тот хотел было отойти, но лишь беспомощно переступил с ноги на ногу. Володька ловко повернул и, пролетая мимо мальчика, будто невзначай легонько толкнул его локтем. Этого было достаточно, чтобы Кира потерял равновесие и опять упал.
— Дурные! — крикнул он. — Вот дурные!.. Володька резко затормозил и остановился.
Костик и Петя тоже.
— Костик! — сказал Володька. — Мне послышалось, что этот человек что-то нам сказал.
— Да, командир. Этот человек назвал нас дураками.
— Гм! Нас ещё так никто не называл. И это сказала какая-то шляпа, которая даже стоять на коньках не умеет. Что будем делать?
— Да, командир, — в тон Володьке подхватил Костик. — Это нахальство. Мы не можем этого так оставить. Предлагаю всыпать этому человеку!
— Поехали!
Кира уже поднялся и мрачно, исподлобья смотрел на приближающихся ребят.
— Ты что сказал? Повтори! — ставил подбородок вперёд Володька.
— Дурные — сказал! Чего лезете? Я вас трогаю? Да?
— А вот я тебе сейчас как дам, так будешь знать, как оскорблять людей. — А ну, дай!
— И дам! Что, думаешь, посмотрю!
— А ну, дай, попробуй!
— А, что с ним говорить, с нехорошим человеком. Дай ему, командир, и всё! — нетерпеливо сказал Костик.
Но Володька колебался: во-первых, у него уже прошёл воинственный пыл, а во-вторых, очень уж беспомощный вид был у этого упрямого мальчугана, который едва держался на ногах. К тому же Кира не проявлял никаких признаков беспокойства, очевидно, он был не из робких. Это тоже останавливало.
— Попались бы вы мне у нас на заставе. Я бы с вами не так поговорил, — вдруг грозно сказал Кира. — Я б вам показал! Не таких видали!
— На какой это заставе? — ехидно поинтересовался Володька. — Может быть, на пограничной? Посмотрите на этого пограничника!..
— Да, на пограничной! — отрезал Кира, с трудом повернулся и поковылял к барьеру. Никто его не останавливал. Мальчики были озадачены. Несколько минут они сконфуженно молчали. Потом Володька проговорил:
— Братцы, вы слышали, что он сказал? Может быть, это в самом деле правда? А?
— Гм! Кто его знает. Может быть, — согласился Костик.
— Да, пожалуй! — подтвердил Петя.
— Так чего же мы стоим? Пошли узнаем!
Кира стоял возле барьера, потирая рукой ушибленное колено.
— Послушай, ты вообще откуда? Нездешний, наверное? — примиряюще спросил Володя.
— А вам зачем знать? Вам-то что? — буркнул Кира.
— Да просто так, интересно.
— Ну да, нездешний. Разве не видите? — Кира криво улыбнулся. — Ваши, здешние, небось, на коньках хорошо ездят, как вы.
— Нет, почему, не обязательно, — польщённый похвалой, засмеялся Володька. — А ты всё-таки откуда?
— Я же говорю с заставы. С пограничной. С южной границы.
— Ишь ты! А ты не врёшь? — пристально посмотрел Володька Кире в глаза.
— Если не верите, так зачем спрашивать, — обиделся Кира. — Подумаешь. Я могу не говорить.
— Да ты успокойся. Я просто так... пошутил,— поспешил сказать Володя.
Он уже сам видел, что Кира не врёт: было что-то такое в его голосе, что не оставляло сомнения в правдивости его слов.
— Ты расскажи, как там у вас... Интересно, наверное. Да?
— Конечно, интересно. — Кира оживился. — Вы фильм «Застава в горах» видели? Так это почти про нашу заставу. У нас тоже такие случаи бывали. Мой папа — помощник начальника заставы. Он за свою жизнь двадцать восемь нарушителей границы сам задержал. Пятнадцать лет на границе служит.
— Ух ты! — вырвалось у Володьки. — А ну, расскажи какой-нибудь случай.
— Не-е-е! Это долго. А мне пора. Вон уже Люда мне машет.
— А ты завтра на каток придёшь?
— Ага... Люда — это моя двоюродная сестра. Она у нас всё лето гостила. А теперь я на каникулы сюда приехал. Специально зиму посмотреть, Я же никогда даже катка не видел. В кино только. У нас зимы не бывает. И на коньках я никогда не катался... А вы смеётесь. Люде, конечно, неинтересно со мной. А я, честно говоря, не думал, что это так трудно — научиться на коньках... На коне — куда легче. Я умею.
— Да ну! — вместе сказали Петя с Костиком.
— Ну да! У нас все умеют. Даже мама. Люда этим летом научилась... А вот на коньках не выходит. Самое главное — ботинки Людины на меня велики.
— Конечно, это много значит. Надо, чтобы ботинки обязательно по ноге были, — авторитетно заявил Костик.
Подошла Люда.
— Ну, пойдём! Ты что, не видел, как я тебе махала. Небось, хвастался ребятам, как ты приз завоевал?
— И вовсе нет, — покраснел Кира. — А ну тебя! — махнул рукой и заковылял к раздевалке.
— Какой приз? — спросили у Люды мальчики.
— Да он же у нас великий наездник! Этим летом, когда конные состязания были, он на своём Крепыше всех обогнал. Приз получил — часы. Он их дома оставил, чтоб на катке не разбить. Вы же видели — он всё время падает. Не умеет на коньках кататься. На одном коне у него лучше получаетсятся, чем на двух коньках. Люда засмеялась и побежала догонять брата.
— Да, хлопцы, — сказал Володька. — Вот тебе и «шляпа». Сами мы «шляпы».
На следующий день они пришли на каток очень рано. Ворота ещё были закрыты, и бородатый сторож, похожий на Деда Мороза, огромной деревянной лопатой расчищал лёд от снега. Наконец, каток открылся. Но ребята не торопились заходить. Они топтались у входа, держа коньки под мышками. Вскоре пришёл Кира. Пришёл почему-то один, без Люды. Ребята поздоровались и вместе направились в раздевалку. Кира долго возился, наматывал на ноги бесконечное количество портянок, чтобы нога не болталась в ботинке.
Володька смотрел на него, сокрушённо качая головой. Потом вдруг решительно подошёл и протянул ему свои ботинки с коньками.
— На!.. Возьми!.. Насовсем!.. Как раз на тебя будут. Сразу научишься. А мне… У меня дома ещё одна пара есть...
— Да нет... что ты! — Кира покраснел от смущения. — Не надо. Спасибо!..
— Да бери, чего там, — сказали Петя с Костиком.
— Да что вы, хлопцы. Спасибо... Я же скоро уезжаю. А там, у нас... где же я там кататься буду?
— А зачем — «там». Ты здесь будешь. Ещё больше недели осталось. На таких коньках в два счёта научишься. Вот увидишь!
...Володька стоял у барьера, держа в руках Кирины лыжные палки, и смотрел, как Петя с Костиком осторожно, с двух сторон поддерживая Киру, выводили его на лёд. Без лыжных палок, на Володькиных коньках. Вот он сделал первый шаг, оттолкнулся и, держась за ребят, поехал — медленно, неуверенно, пошатываясь. Споткнулся, хо¬тел было упасть по привычке, но ребята вовремя подхватили, и он опять поехал, улыбаясь от радости...
Володька задумчиво смотрел на удаляющихся ребят.
Если бы вы знали, как ему хотелось быть сейчас на месте Пети или Костика!

ШУТКА

РРРАЗ! Портфель выскользнул из руки и шлёпнулся на тротуар. Славик вздрогнул и резко обернулся.
«Опять... Ну чего он лезет?..» — от обиды у Славика выступили слёзы на глазах.
Игорь Бровкин покатывался со смеху. Ну и потеха! Третий раз подряд выбивает он портфель у Славика, и тот никак не может вовремя заметить опасность. Кто же виноват, что он такой растяпа, этот Славик Зеленевский!
У Славика задрожали губы, и он быстро-быстро засопел — сейчас расплачется.
— Да чего ты надулся? — сказал Игорь. — Это же шутка. Шуток не понимаешь? А ты у меня тоже выбивай. Разве я тебе запрещаю? Пожалуйста!
Хорошая шутка! Новый портфель Славика за несколько дней от таких шуток стал старым. И легко сказать — «пожалуйста, тоже выбивай». Пробовал Славик — ничего у него не получается. Неловкий он. Только замахнётся, а Игорь уже заметил.
Хорошо Игорю, что он такой быстрый. Здорово наловчился. Без промаха бьёт. Раз — и готово. Не успеешь оглянуться — портфель уже на земле. Многих ребят донимал Игорь своей «шуткой». Но почему-то особенно часто — Славика. Наверное, потому, что Славик рассеянный и с ним легче «шутить». И портфель у него большой, очень удобный для того, чтобы выбивать.
Славик поднял портфель, взял его под мышку и, оглядываясь, пошёл дальше. А Игорь, весело насвистывая, побежал домой. У него было очень хорошее настроение.
Игорь Бровкин живёт вдвоём с мамой. Больше у него никого из родных нет. Папа погиб на фронте в последний год войны. А сестёр и братьев никогда и не было. Маму свою Игорь крепко любил и всегда был ласков с ней. Глядя на него, никто и не подумал бы, что этот сорванец может быть таким нежным и хорошим сыном.
Мама уходит на работу рано утром, когда Игорь ещё спит, а приходит поздно, и видятся они только по вечерам и в воскресенье. Обед Игорю разогревает соседка тётя Клава.
Когда Игорь гуляет с ребятами во дворе, он как-то забывает, что мамы нет дома, но когда сидит и готовит уроки, очень скучает. И всё время смотрит на часы — много ли ещё осталось до маминого прихода.
У Игоря весёлая мама — любит смеяться и шутить. Но сегодня она пришла с работы какая-то мрачная, недовольная и неразговорчивая. Игорь подумал, что, может быть, тётя Клава нажаловались ей на него, и поспешил поскорее раздеться и лечь в постель. Но мама так ему ничего и не сказала...
А утром, проснувшись, Игорь удивился и встревожился — мама была дома. Она лежала в кровати очень бледная, с воспалёнными глазами. Поверх ватного одеяла накинуто ещё зимнее пальто. Возле маминой кровати сидела на стуле тётя Клава с озабоченным, серьёзным лицом. А за столом седоусый врач в белом халате что-то писал.
У Игоря сжалось сердце. Было так непривычно и страшно видеть маму больной. Он был уверен, что мама вообще не может болеть. Игорь болел — это да. И одно время довольно часто. Мама целые ночи просиживала возле его постели. И было приятно чувствовать на разгорячённом лбу лёгкую, прохладную руку!.. Хорошо и спокойно — мама рядом.
Игорь сразу почувствовал себя беспомощным и каким-то одиноким.
Врач попрощался и ушёл. Тётя Клава взяла рецепт, который он выписал, и пошла в аптеку заказывать лекарство.
Игорь умоляющими глазами посмотрел на маму и сказал:
— Мамочка, выздоравливай скорее. А то я очень волнуюсь...
Мама улыбнулась и погладила Игоря по голове:
— Не волнуйся, сыночек, я скоро встану. Ты только веди себя хорошо, тогда всё будет в прядке. Ну... собирайся в школу, а то опоздаешь...
— Может быть, мне не идти? А?
— Ну что ты, что ты! Обязательно иди. Игорь нехотя стал собирать книги. Вскоре пришла тётя Клава.
— Игорь, — сказала она. — Я заказала лекарство. Оно будет готово в час дня. Когда будешь возвращаться из школы, зайдёшь и возьмёшь.
В школе Игорь сидел как на иголках. Никогда ещё уроки не казались ему такими бесконечно долгими. Через каждые пять минут он хватался за карман — проверял, на месте ли талончик на лекарство. И лишь только раздался последний звонок, Игорь сорвался с места и помчался в аптеку.
Возле окошка с надписью «Выдача лекарств» стояло несколько человек. Еле дождался Игорь своей очереди. Наконец, аптекарь выдал ему большую пузатую бутылку с тёмно-коричневой микстурой и сказал:
— По столовой ложке, три раза в день!
Нести бутылку в руках было неудобно. В карман — не влезает.
Игорь открыл портфель, втиснул туда бутылку и побежал домой.
На перекрёстке он остановился. Надо была перейти улицу, а тут как раз трамвай, и троллейбус, и машины. Никак не проскочишь! Игорь нервничает, переминается с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывает на светофор. Ну когда же наконец!..
Вдруг кто-то сильно рванул портфель вниз.
Рука вмиг разжалась и...
— Ой! — вскрикнул Игорь и обернулся. Сзади стоял Славик Зеленевский. Лицо его расплывалось в радостной улыбке.
— Ага! — победоносно проговорил Славик. — Вот и мне удалось. Ага!..
Портфель Игоря лежал на тротуаре. Из него вытекала тоненькая струйка тёмно-коричневой микстуры.
— Что... что ты наделал?! — задыхаясь, проговорил Игорь.
— А когда ты — так ничего! Да?! — обиженно надул губы Славик. — Ведь это шутка! Ты же сам говорил: «Пожалуйста!» Вот я и пожалуйста!.. Подумаешь — чернильница разбилась.,. У меня три раза... Славик не договорил и вдруг испуганно заморгал глазами, повернулся и пустился бежать. Ему показалось, что Игорь сейчас бросится на него с кулаками. Но... он зря испугался. Игорю было не до него.
Игорь быстро присел на корточки и осторожно подмял портфель, внутри которого звенели осколки стекла.

В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ

МАЛЕНЬКИЙ мальчик плакал. Он сидел на подоконнике, прижавшись лицом к окну, и по холодному, запотевшему стеклу медленно, капля за каплей, текли слёзы.
В комнате, ярко освещенной электрическим светом, стоял празднично накрытый стол. А в углу — небольшая, но нарядная ёлка, под которой лукаво щурился красноносый Дед Мороз. Кроме этого безмолвного игрушечного деда и заплаканного мальчика Гешки, в доме никого не было.
А за окном далеко-далеко тянулась бесконечная, занесённая снегом степь, над которой сияла серебряная луна. И Гешке казалось, что на всём белом свете, кроме этой холодной далёкой луны и бесконечной степи, нет сейчас никого и ничего. И было очень горько.
И вдруг в комнате раздался резкий звонок. Гешка вздрогнул. «Ну вот... и всё... Всё пропало!..» И слёзы, догоняя одна другую, быстро-быстро побежали по стеклу. Как ждал Гешка этого |момента, и как нехорошо всё получилось...
Маленький полустанок, где живёт Гешка с папой и мамой, затерялся в глухой степи. Кругом тишина и безлюдье. Лишь изредка с шумом и лязгом проносится поезд. В школу Гешка ходит за четтыре версты, в соседнее село. Он привык, и это не кажется ему далеко.
Сегодня утром в школе был новогодний утренник, ёлка. Понятно, что Гешка, как и вообще все люди, с нетерпением ждал праздника. Стихотворение выучил, чтобы прочесть на утреннике. Хорошее стихотворение! И читал его Гешка здорово. Позавчера Гешка даже сон уже видел: будто стоит он в большом школьном зале возле огромной, до потолка, ёлки и громко читает стихотворение; все аплодируют, кричат Гешке «Ура!», а потом подходит Дед Мороз и вручает Гешке подарок — большую книжку с картинками.
Но случилась беда. С самого раннего утра в степи бушевала метель. И мама Гешку на утренник не пустила. Да Гешка и сам понимал — не дойти в такую погоду. Чуть не плакал Гешка от досады и горя. А папа посмотрел внимательно и говорит: «Ничего, Гешка, не горюй. Раз такое дело — будешь вместе с нами встречать Новый год. По-настоящему. Правда, шпингалетам полагается ночью спать. Ну да раз в жизни, я думаю, можно. Ложись пораньше, чтобы выспался, а перед самым Новым годом мы тебя разбудим».
Гешка обрадовался, конечно. Ещё бы! Кому в восемь лет приходилось по-настоящему встречать Новый год? А вот Гешка — будет. Как взрослый!
В шесть часов вечера Гешка был уже в постели. Перед тем как лечь, он на всякий случай незаметно завёл будильник ровно на двенадцать. А вдруг забудут разбудить!
То ли от того, что он очень боялся проспать, то ли просто так, случайно — проснулся Гешка сам в одиннадцать часов вечера. Позвал папу — никто не ответил. Вскочил, оделся, стал искать. В доме пусто. Ни папы, ни мамы нет. Гешка заволновался: куда они могли уйти? Всё приготовлено к встрече Нового года, на столе пироги, всякие вкусные кушанья — и никого нет. Гешке стало страшно.
Метели уже не было, на небе мерцали звёзды, светила луна. Вдоль железнодорожного полотна молча выстроились телеграфные столбы в белых снежных шапках... И вот зазвонил будильник. Новый год пришёл, а папа с мамой не пришли. У Гешки больно сжалось сердце...
На небе, возле самого горизонта, вдруг зажглись три новые красные звезды. На секунду застыв, они дрогнули, оторвались от неба и поползли по степи. Они приближались и всё увеличивались, светили всё сильнее и ярче. Над верхней звездой взметнулось вверх прозрачное облачко, и по степи покатилось жалобное и протяжное «ту-ту-ууу..» Это шёл поезд. Огромный чёрный паровоз, шипя белым паром, прогромыхал мимо. И вдруг заскрипели колёса, застучали буфера, и освещенные окна вагонов заслонили от Гешки небо. Поезд остановился. «Пуф-паф! Пуф-паф!» — недовольно пыхтел паровоз.
Гешка удивился — поезда никогда не останавливались здесь. Удивился и обрадовался — все-таки веселее. Мигом набросил пальто и шапку и выскочил во двор.
В окнах вагонов мелькали фигуры людей, руки с поднятыми бокалами — доносились смех и песни. Пассажиры встречали Новый год. И Гешке снова стало тоскливо и грустно.
Но тут дверь одного из вагонов распахнулась, и и морозный воздух вместе с клубами пара вырвались весёлые звонкие слова:
— С Новым годом! С Новым годом, семнадцатая!..
На площадке вагона стоял большой усатый человек в военном кителе и в ушанке. Это он сказал эти странные слова.
Скрипнул снег — человек спрыгнул на землю.
— В чём дело? Почему стоим? — спросил он у пробегавшего мимо проводника.
— Впереди путь замело, товарищ полковник. Местная бригада третий час расчищает. Кончают уже. Через полчаса поедем...
«Так вот где папа с мамой»,— подумал Гешка, и ему сразу стало легче.
Полковник стоял, засунув руки в карманы, и задумчиво смотрел в степь. Потом он повернул голову и заметил Гешку, который притаился возле шлагбаума.
— О, это ты? — удивлённо спросил он, словно знаком с Гешкой тысячу лет. — Ты чего же не спишь? А?
И Гешке вдруг стало весело.
— Новый год встречаю, — бойко сказал он. — А папа с мамой снег чистят. Гешка я...
— Ишь ты! — улыбнулся полковник и снова задумчиво посмотрел в степь. — А я вот смотрю... Знакомые места. Где-то здесь наша семнадцатая батарея стояла. И встречали мы тут 43-й год. Как сейчас помню. В бою встречали... Тихо сейчас... А тогда шумно было... Ух, как шумно, Гешка... А теперь — тихо... хорошо! Хорошо!..
А потом полковник начал расспрашивать Гешку про его дела, как он живёт, учится и прочее. И Гешка стал рассказывать. Кстати и о сегодняшнем дне всё рассказал. Полковник внимательно слушал и сочувственно качал головой.
— Так, говоришь, стихотворение выучил даже? Так чего же ты? Давай — читай! Не пропадать же стихотворению...
И — можете верить, можете не верить — Гешка взял и прочёл полковнику стихотворение. Здорово прочёл — самому понравилось. А про полковника и говорить нечего. Полковник был в восторге. И всё повторял:
— Ну и молодец ты, брат Гешка, прямо-таки молодец. Я б так никогда не сумел.
Громко и протяжно загудел паровоз, и поезд тронулся.
— Ну, прощай Гешка! Очень рад, что познако¬мился с тобой! — полковник крепко пожал Гешкину руку и вскочил на подножку.
Поезд набирал скорость.
И пока на небе, возле самого горизонта, вновь не появились и не исчезли три красные звезды, Гешка всё стоял и махал рукой.
А потом оттуда, где скрылся поезд, появились две фигурки: одна больше, другая меньше. И Гешка, у которого радостно и весело стучало сердце, побежал им навстречу.

„ПРЕСТУПЛЕНИЕ" ЖОРЫ ГОРОБЕЙЧИКА

ВИТЯ Деркач принёс потрясающую весть: Жора Горобейчик играет в куклы!
Если б это сказал не Витя Деркач — никто бы не поверил. Но Витя Деркач никогда в жизни не врал. Это все знали.
Было так. Витя пошёл к Жоре узнать, что задано по арифметике (Витя два дня болел). Подходит уже почти к самому Жориному дому. Вы же знаете, где живёт Жора Горобейчик — на этой старой кривой Митрофановской улице, которая сплошь состоит из маленьких ветхих одноэтажных домиков, огороженных деревянными заборами. Какая-то дореволюционная улица.
Так вот, подходит Витя почти к самому дому и вдруг слышит за забором Жорин голос. Но не в Жорином, а в соседнем дворе. Витя уже хотел крикнуть, позвать Жору, но потом передумал и решил сначала посмотреть, что делает Жорка в соседнем дворе. И заглянул в щель между досками. И... Честное слово, лучше бы он не заглядывал! То, что он увидел, — было ужасно. Жора сидел на земле, держал в руках отвратительную курносую куклу с глупыми голубыми глазами и надевал на неё белый передник. «Сейчас Маша будет варить обед. Вот-вот придут гости, а ничего ещё не готово. Ай-яй-яй, какой скандал!»
Витя собственными ушами слышал, как Жора сказал эти позорные слова. И в ответ... в ответ раздался пискливый девчоночий смех. Кроме Жоры, Витя никого не видел — мешали кусты. Поэтому он не знает, сколько там было девчонок — одна или много. Но были — это факт!
Жора Горобейчик, вратарь футбольной команды третьего «Б» класса, играл с девчонками в куклы! Витя не хотел верить своим глазам. Но, к сожалению, глаза его не обманывали. Витя минут десять стоял у забора и смотрел. А потом… Вы ж понимаете, что Витя не стал отрывать Жору от этого увлекательного занятия. Он плюнул и ушёл. Какая может быть арифметика, раз такое дело!
Хлопцы мрачно молчали. Вот это да! Вот это новость! Ведь даже девчонки из их класса уже давно не играют в куклы!
И тут хлопцы вспомнили, что Жора последнее время вёл себя как-то странно и подозрительно. После школы спешил домой, часто пропускал тренировки, а один раз даже не пришёл на матч... Теперь понятно! Торопился играть с девчонками в куклы. Променял футбол на девчачью игру. И кто б мог подумать! Ну, если бы это был какой-нибудь маменькин сынок, тюфяк, — тогда понятно. А то ведь настоящий, нормальный хлопец. Лучший вратарь во всей школе!
— Да знаете... знаете... — захлебываясь, проговорил Митя Шульга, по прозвищу Вареник. — Да он же нас всех опозорит! Ведь если узнает кто-нибудь из третьего «А» — мы прoпали!
Да, это верно! Если узнает третий «А» — будет скандал. По всей школе немедленно пойдут разговоры, что все хлопцы из третьего «Б» играют в куклы, что они не футболисты, а тряпичники, что им не в футбол играть, а соску сосать; да мало ли что ещё придумают!
Третий «А» вечно соперничал с третьим «Б». Он не мог простить, что у третьего «Б» лучшая успеваемость, лучшая дисциплина, а самое главное — лучшая футбольная команда. И уж, конечно, если они узнают про Жору Горобейчика — добра не жди.
По-моему, это со стороны Горобейчика просто преступление, — с жаром сказал Вареник, — он совершенно не думает о классе, а только о себе. В конце концов, если ему уж так хочется играть в эти дурацкие куклы — заперся бы себе где-нибудь в тёмной комнате, чтобы никто не видел, и играл бы хоть целый день. А то — во дворе. Раз Витька увидел, — значит, мог увидеть и Лёнька Косой из третьего «А». Он как раз на Митрофановской живёт... Предлагаю объявить Жорке бойкот!
— Ну и что? Что это даст? — спокойно возразил Вовка Вовченко, капитан команды и самый авторитетный человек в классе. — Бойкот — ерунда! Надо сделать так, чтобы он просто перестал играть в эти... куклы.
— А как? — спросил Вареник. — Сказать ему — не играй, а он скажет, — пошли вон, я никогда и не играл, это Витька всё выдумал. Попробуй докажи!
— Очень просто. Надо застать его на месте преступления. Подследить и застукать. И высмеять так, чтоб он на всю жизнь забыл это дело.
— Идея! Правильно! И сегодня же!
Разговор происходил на большой переменке во дворе школы.
После уроков должна была состояться очень ответственная тренировка футбольной команды. Через неделю финальная встреча с третьим «А».
Когда прозвенел последний звонок, Жора Горобейчик подошёл к Вовке Вовченко:
— Тренировка будет?
— К сожалению, нет. Откладывается по техническим причинам, — и Вовка, прищурившись, испытующе посмотрел на Жору. Но Жора не обратил на его взгляд никакого внимания. И даже не спросил, что это за такие «технические причины». Попрощался и побежал домой.
— К куколкам побежал, злодей! К девчонкам! Ну подожди, будут тебе куколки, будут тебе девчонки! — прошипел ему вслед Вареник.
...Май месяц. Солнце уже светит почти по-летнему — ослепительно и жарко. Отцвела черёмуха, догорают белые свечи каштанов, в садах, в сквериках и на бульварах распустились гроздья сирени, наполняя воздух опьяняющим ароматом. В ботаническом саду безбрежное море зелени неумолчно шумит разноголосым птичьим голосом. Красота!..
А на кривой «дореволюционной» Митрофановской улице совсем здорово! По ней почти не ездят, и между булыжниками мостовой пробивается трава, а кое-где жёлтые одуванчики. Вдоль обоих тротуаров растут старые каштаны; их ветви сплетаются и делают улицу похожей на длинный и зелёный коридор. Маленькие покосившиеся домики утопают в цветущих садах.
Даже не верится, что в большом, шумном городе могут быть такие улицы — тихие и безлюдные.
Осторожно пробираясь вдоль заборов и перебегая от дерева к дереву, двигаются хлопцы по Митрофановской. Лица у них напряжённые и торжественные. Тишина и зелёный таинственный полумрак безлюдной улицы наполняют их сердца необъяснимым сладостным волнением. Им уже кажется, что они идут открывать какую-то необыкновенную тайну, и что их ожидают удивительные, сногсшибательные приключения.
Они крадутся, затаив дыхание, и всё время подозрительно оглядываются — не следит ли кто за ними. Но на улице по-прежнему безлюдно и тихо.
Наконец Витя Деркач остановился и замогильным голосом произнёс:
— Здесь!
Хлопцы сгрудились вокруг него. Отталкивая лбами друг друга, они припали к щели между досками.
Раздавался возбужденный шёпот: «Подвинься!», «Уйди!», «Ой!», «Не толкайся, а то как дам!», «Пошёл, тоже ещё!», «Куда лезешь!», «Ш-ш-ша!»
Последнее изречение принадлежало Вовке Вовченко. Хлопцы сразу затихли и притаились.
Сначала не было ничего ни слышно, ни видно. Только шелестела листва да мелькали перед глазами испещрённые солнечными зайчиками ветки сирени. Но вот где-то слева, за кустами, раздался голос девочки. Потом голос Жоры Горобейчика. Однако, как ни прислушивались хлопцы, слов нельзя было разобрать.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, они двинулись вдоль забора. Забор круто заворачивал и упирался в глухую стену какого-то сарая. Между сараем и забором зияла большая щель — даже руку просунуть можно.
— Сюда! Только тихо! — шепнул идущий впереди всех Вовка Вовченко.
И хлопцы увидели Жору. Они застыли и даже перестали дышать.
Никаких сомнений не было: Жора играл в куклы. Он стоял на коленях перед маленьким игрушечным столиком, за которым сидели синий плюшевый мишка, целлулоидный негритёнок и знакомая уже Вите Деркачу голубоглазая кукла Маша. Жора накладывал в маленькие жестяные тарелочки песок и говорил:
— Сейчас мы быстренько позавтракаем и двинемся в кругосветное путешествие. Пароход «Санта Мария» стоит под парами. Кажется, уже был второй звонок? Правда, Таня?
— Конечно, конечно! Надо торопиться, а то опоздаем.
Хлопцы слышали только пискливый тоненький голосок. Самой девочки они не видели — она была где-то за сараем.
— Будет тебе сейчас путешествие! Кругосветное! «Санта Мария»! — процедил сквозь зубы Вовка. — Хлопцы, пошли!
Хлопцы только и ждали этого приказа.
Они мигом перелезли через забор, спрыгнули в сад, и через несколько секунд Вовка Вовченко уже стоял, скрестив руки на груди и прищурив глаза, перед ошеломлённым Жорой.
— Какая трогательная картина! Вы только посмотрите! Вратарь республики играет в цацки-куколки. Колоссально! Заслуженный мастер спорта по куклам полусреднего веса. Вот не знал! Всё презрение, на которое только был способен Вовка, он вложил в эти обидные слова.
Застывший от изумления и неожиданности, Жора всё ещё стоял на коленях.
Это было здорово! Вовка Вовченко в величественной гордой позе, а перед ним на коленях, с игрушечной кастрюлькой в руках — Жора Горобейчик. Прямо как в театре!
И, чувствуя весь «драматизм» положения, Вовка трагическим голосом произнёс:
— Ну что ж! Раз так, то хотя бы познакомь нас со своими... партнёрами. Интересно посмотреть, на кого ты нас променял, — тут он обернулся, ища глазами девочку, голос которой только что слышали хлопцы. — Позна...
И вдруг Вовка осёкся. Слова застряли у него и горле. Он заморгал глазами и замер с открытым ртом. Возле сарая под кустом цветущей сирени стояла небольшая белая кровать. На кровати лежала бледная худенькая девочка лет девяти. Она была странно неподвижная, словно окаменевшая. Казалось, она закована в какой-то ослепительно белый панцирь. Были видны только её тонкие худые руки, лежащие поверх простыни, и маленькая белокурая головка, чуть повёрнутая в сторону ребят. Большие тёмные глаза девочки смотрели испуганно и растерянно.
В саду стало так тихо, что было слышно, как где-то за кустами озабоченно и недовольно гудит шмель.
Жора поднялся с земли, стряхнул песок с коленей и, выпрямившись, хрипловатым срывающимся голосом сказал:
— Что ж. Знакомьтесь — это Таня. Моя новая соседка. Только... подойдите, хлопцы. Она... не встаёт. Она... в гипсе лежит. Второй год уже. У неё болезнь позвоночника. Теперь ей всего месяц лежать осталось. Потом она встанет. И всё будет нормально. А пока... Ей, конечно, скучно — лежать всё время. Ну и... — Жора покраснел. — Я её развлекаю... как могу... Таня! Это — хлопцы, о которых я тебе говорил. Мировые ребята!..
«Мировые ребята» молчали, опустив головы. Вы знаете, есть такое выражение — «хотелось провалиться сквозь землю». Очень меткое выражение! Может быть, первый раз в жизни хлопцы почувствовали, какое это меткое выражение. Им хотелось именно провалиться сквозь землю от неловкости и жгучего стыда. Но — увы! — они не могли никуда провалиться. И они подошли к белой кровати, стоящей под кустом цветущей сирени, и познакомились с Таней, и по очереди пожали её маленькую худую руку.
И Вовка Вовченко, капитан футбольной команды и самый авторитетный человек в классе, сказал, ни на кого не глядя:
— Вообще, мы... случайно сюда попали. Мы тебя искали. Чтоб сказать, что тренировки сегодня не будет... по техническим причинам. — Надо же было что-то сказать.
***
Третий «А» класс был крайне удивлён. Футболисты третьего «Б» отказались от матча.
Вовка Вовченко официально сообщил, что матч переносится «по техническим причинам». И вообще футболисты третьего «Б» очень странно вели себя последнее время. На переменках они таинственно шептались по углам, а после уроков все вместе куда-то исчезали. И лица у них были какие-то странные. Безусловно, они что-то задумали.
Между прочим, Лёнька Косой из третьего «А» уже несколько раз видел их на Митрофановской улице...

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ СТРАНИЦА

ВЕЧЕР На тёмно-синем небе загорелись и замигали яркие чистые звёзды. Деревья в саду расплылись и растаяли в сумерках. По-вечернему остро запахла зелень. И на клумбе около дома уже раскрыла свои сиреневые крестики матиола и разливает вокруг пряный дурманящий аромат. Белый табак старается заглушить её — да где там! Даже едкий терпкий запах дыма, что вьётся из трубы соседнего дома, не может соревноваться с нею...
Тишина... Тёплый благодатный летний вечер медленно опускается на землю.
Под забором, в густом бурьяне, лежит мальчик... Лежит на спине, смотрит прямо в звёздное небо и чувствует себя глубоко несчастным и одиноким. На глаза время от времени навёртываются слёзы, и тогда звёзды на небе расплываются и становятся похожими на большие сияющие дрожащие кольца...
Тишину вечера лишь изредка нарушают грустное мычание сонной коровы и неохотный лай собак. Да ещё порою ленивый вечерний ветерок принесёт издалека какие-то еле слышные странные звуки.
Каждый раз, услышав эти звуки, мальчик с новой силой ощущает своё одиночество. Он хорошо знает, что это за звуки. Это в сельском клубе сейчас демонстрируют кинофильм «В квадрате 45».
Мальчику девять лет, и зовут его Стёпка. Две недели тому назад Стёпкины родители уехали на курорт. А Стёпка остался дома с сестрой Наташей.
Перед отъездом мать сказала: — Стёпа, смотри веди себя хорошо и во всём слушайся Наталочку. Если я узнаю, что ты озорничал, я... — и не договорила, лишь выразительно посмотрела на мальчика.
— Ладно... — спокойно согласился Стёпа, он ещё мог сказать? Он и не думал, что это так трудно. И, главное, разве он знал, что Наташа окажется такой...
Наташа только год, как живёт в городе, учится в геологоразведочном техникуме. И вот сейчас, перед самым отъездом родителей, приехала домой на летние каникулы.
Стёпка с Наташей всегда были в хороших отношениях и, несмотря на то, что Наташа на семь лет старше, дружили. Друг друга выручали. Разорвёт, например, Стёпа случайно новую рубашку — Наташа никогда не ябедничает, сама зашьёт аккуратненько, так, что и не заметно — и никто ничего не знает. Стёпка тоже не выдавал сестру. Бывало, задержится Наташа, придёт поздно вечером — Стёпка подтверждает: у подруги уроки учила, — сам, мол, видел... И так всегда...
А тут вдруг изменилась. С первого же дня начала командовать — туда не ходи, этого не делай! Ешь чуть ли не каждые полчаса! Что это такое, люди добрые!
И Стёпка, конечно, взбунтовался.
— Ешь манную кашу! Тебе нужно поправляться. Если ты не поправишься — мама будет меня ругать...
— Не хочу!
— Ешь, тебе говорят!
— Не хочу!
Ну, какая может быть манная каша, когда он яблок зелёных так наелся, что живот болит.
— Не хочу!
— Ах, не хочешь! Ну, ладно! Сегодня я с Ниной иду в кино «В квадрате 45», про шпионов, а ты дома будешь сидеть. Вот!
— И пусть! Подумаешь! — И Стёпка убежал и спрятался здесь, в бурьяне. Это было уже под вечер. Через полчаса Наташа начала собираться в кино. Пришла её подруга Нина, и они вдвоём о чём-то громко и весело говорили, вертелись перед зеркалом — «наряжались». А Стёпка лежал в бурьяне и скучал. Ждал — может, позовут... И, правда, Наташа вышла на крыльцо, позвала:
— Стёпа!
Но он не откликнулся. Ему страшно хотелось пойти в кино, но у него был упрямый характер, и этот характер не пустил Стёпку, заставил промолчать, не откликаться. Сестра позвала снова.
«Вот если ещё раз позовёт, выйду!» — решил Стёпка Но... Наташа больше не позвала — ушла. А Стёпка остался. Один. С досады на сестру, на себя и на весь белый свет Стёпка чуть не завыл. Правда, можно было побежать, догнать Наташу. Ещё не поздно. Но — характер! Если бы у него был не такой характер!
...И вот уже второй час лежит Стёпка в бурьяне, и его сердце разрывается от скорби. Где правда на свете? Из-за какой-то пустяковой манной каши такое горе! Хоть бери — и умирай!
Но сколько же можно лежать в бурьяне! Стёпка, наконец, это надоело. Он поднялся и уныло побрёл по саду.
Тихо шелестят деревья. Звонким голосом где-то под домом стрекочет сверчок, и в пруду за огородами бестолково квакают лягушки — будто кто-то большой и ленивый хохочет под водой.
...Стёпа остановился — в траве под развесистой старой яблоней что-то белело. Нагнулся, поднял. Это был исписанный листок из тетради, смятый и влажный от росы. Стёпка развернул его, поднёс к глазам и узнал Наташин почерк. А в нижнем углу увидел большую жирную цифру — 22. Удивлённо поднял брови — что это? И вдруг — вспомнил!.. Ну да! Это же тот самый! Конечно, тот самый! Позавчера Наташа целый день что-то искала. И очень нервничала. Говорила — пропал лист из тетради по какой-то там геофизике: двадцать вторая страница. Как раз по этой геофизике Наташа получила на экзаменах неудовлетворительную отметку. Никто дома про это не знал, только один Стёпка. Но он не ябеда!
Наташа решила целое лето потихоньку учить геофизику, а осенью сдать экзамен. И — вот тебе на! — потеряла одну страницу. Наташа чуть не плакала. Ведь на этой странице самое трудное — то, на чём она срезалась на экзамене...
Стёпка стиснул бумажку в руке. «Ага... сидишь там, кино смотришь, про шпионов. Восторгаешься. Про всё на свете забыла, — злорадно подумал он. — И не знаешь, что я нашёл! Вот порву сейчас — и всё. Будешь знать, как издеваться, одной в кино ходить!..»
Стёпка уже собирался разорвать заветную двадцать вторую страницу, как вдруг в его воображении возникла Наташа: сидит на диване, подогнув колени, и старательно зашивает его, Стёпкину, рубашку, разорванную в драке.
Стёпа медленно опустил руку, в которой сжимал листок, присел под деревом, прислонился к стволу и задумался.
«Нет, не буду... Пускай знает, что я не такой! Наоборот, я ей отдам эту страничку. Пусть знает, что я благороднее её в тысячу раз...»
Стёпа начинает думать, как это получше сделать. Вот приходит Наташа, и он спокойно и равнодушно говорит ей: «Ну, как фильм?.. А я знаешь, очень рад, что не пошёл... У меня здесь много интересного было...» А потом небрежно, между прочим, скажет: «Кстати, я тут случайно одну бумажку нашёл. Ты её, кажется, искала. Вот...» Повернётся и пойдёт спать. А Наташа… Он прислушался — послышались шаги. Скрипнула калитка: это вернулась Наташа.
Стёпке показалось, что даже дерево начало дрожать — так бешено забилось у него сердце.
Наташа зашла в дом, потом быстро выбежала и тревожным голосом позвала:
— Стёпа! Стёпочка!.. Где ты?..
Не торопясь, Стёпа вышел из сада на освещённый лунным светом двор.
— Стёпа! Стёпочка!.. — бросилась к нему сестра.
— Ну, как фильм?.. — стараясь говорить спокойно, дрожащим голосом начал Стёпа.
— Где ты был?
— Как... фильм?..
— Да... так... ничего особенного... А всё-таки жаль, что не пошёл... Я же тебя звала. Ты что — не слышал? Где ты был?
— А... а... — все подготовленные слова мигом вылетели из Стёпиной головы, и он сказал: — А... я... тут всё время... искал... всюду. И нашёл, что ты позавчера потеряла... На! — и он протянул ей страницу.
Наташа посмотрела на брата и быстро-быстро заморгала глазами. Потом некоторое время молча переводила удивлённый взгляд то на Стёпку, то на страницу из тетради, которая дрожала у него в руке.
И вдруг, поняв, стремительно бросилась и обняла брата.
— Ой, Стёпочка, спасибо! Спасибо тебе! Ой, какой ты у меня хороший!.. Ты же меня просто спас!.. Ой, какая же я дурная!..
...Месяц заглядывал в окно и бросал на пол узорчатые дрожащие тени.
Стёпа уже давно спал, раскинувшись на кровати, и шевелил во сне губами. И снился ему фильм «В квадрате 45», которого он не видел...
А Наташа лежала с открытыми глазами, загадочно улыбаясь, смотрела на брата и думала: «Вот чудак! Хороший, славный у меня братик. Не нужно было мне с ним так сурово... Это мне наука».
И ещё думала Наташа о том, что Стёпка, конечно, никогда-никогда не узнает, что она ещё вчера сама нашла эту двадцать вторую стра ницу, аккуратно переписала (страница была грязная) и, уже теперь не нужную, бросила в саду...

ПИСЬМО

— НУ и ладно! Не приставай! Какое тебе дело! — Димка выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью. На комоде что-то упало. Звеня стеклом, задрожал и перекосился висевший возле двери большой портрет. И вновь, в который раз уже, больно сжалось сердце у Димкиной мамы.
Тяжело вздохнув, она поправила портрет и нежно провела рукой по раме.
— Ты слышал? Вот видишь... — грустно сказала она, глядя на портрет. — Как нам не хватает тебя! Как трудно сейчас стало с нашим Димкой, если бы ты знал...
Он совсем распустился, Димка. Совсем отбился от рук. Стал плохо учиться, по целым дням где-то пропадает, грубит, хулиганит. Почти ежедневно маме жалуются на него: там окно разбил, там подрался, там ещё что-нибудь натворил... А она... она весь день на работе. Разве уследишь. Пробовала уже и лаской, по-хорошему, не помогает. Говорила строго, кричала даже — грубит в ответ. Стал скрытным, замкнутым... А ведь совсем недавно, каких-нибудь три года назад, восьмилетний Димка по два часа простаивал на трамвайной остановке, ожидая маму с работы. И был такой ласковый, добрый и нежный. Часто говорил: «Вот вырасту, куплю автомобиль и буду тебя на работу возить». И всё — «мамочка», «мамуся».
Как давно она не слышала от него этого слова!
...С портрета ей весело и ободряюще улыбался молодой майор с седыми висками — Димкин отец.
И вдруг женщина вздрогнула от неожиданного воспоминания:
— Постой, я ведь совсем забыла... Как я могла забыть!
Долго в этот вечер мама рылась в ящиках комода, перебирала старые бумаги, письма, документы и фотографии. Что-то искала.
Димка уже давно спал.
И до глубокой ночи на письменном столе горела маленькая настольная лампа, прикрытая газетой. Мама читала и перечитывала какие-то письма, долго глядела на тёмное окно, словно прислушиваясь к завыванию ветра, который бесновался на улице, потом писала...
Димка проснулся в каком-то тоскливом и тревожном настроении. Утро было пасмурное, дождливое. Мамы почему-то уже не было дома, хотя она никогда так рано не уходила на работу.
На столе стоял приготовленный завтрак и лежала записка. Димка сначала не обратил на неё внимания. И только когда сел завтракать, прочитал:
«Дима! Это было очень давно, десять лет тому назад. Шла война, последний год войны. Твой папа приехал домой на один день повидаться с тобой и со мной перед тем, как отправиться в тыл врага на очень трудное и опасное задание, последнее папино задание.
Тебе тогда ещё не было года, ты только начал ходить и ещё ничего не понимал. А папе очень хотелось с тобой поговорить. И он решил написать тебе письмо, чтобы ты его прочёл, когда вырастешь.
Мне кажется, ты уже вырос и сможешь понять папино письмо. Прочти его.
Мама».
Под запиской лежал пожелтевший от времени двойной лист из тетрадки в клеточку, потёртый на сгибах. У Димки дрожали руки, когда он взял его, колотилось сердце.
«Дорогой Димка, сынок мой! Пишу тебе это письмо на тот случай, если со мной что-нибудь случится и мы с тобой не увидимся больше, — у Димки защемило в горле. — Ты такой сейчас маленький и славный, но ничего не понимаешь. Сидишь вот у меня на коленях и пытаешься, дурачок, размазать пальцем чернила на этом письме. И не знаешь, что я тебе пишу, тебе, малыш мой сероглазый. А когда ты будешь читать его, ты уже будешь большим и умным мальчиком. Так вот, Димка, хочется мне сказать несколько слов тебе. Запомни их, эти слова.
Может быть, я не вернусь. Так сложились обстоятельства. Если Родине будет нужна моя жизнь, я отдам её без колебаний. Нет у меня ни страха, ни сожаления. Я отдам свою жизнь за свободу Отчизны.
За это ты тоже, сынок, будешь бороться всю свою долгую жизнь. А если и тебе когда-нибудь придётся отдать свою жизнь Родине, будь стойким и мужественным.
А мужество не даётся сразу, мужество надо воспитывать в себе каждый день, каждый час. Будь всегда смелым — никогда ничего не бойся. Люби труд. Только труд даёт настоящее счастье. Занимайся спортом, закаляйся, чтобы быть сильным и ловким. И ещё — береги маму. Я оставляю её. на тебя. Ты ведь мужчина. Не огорчай её. Учись хорошо. Будь послушным.
И не забывай своего папу. Папа тебя очень любит и желает тебе, сынок, самого большого счастья.
Оно в твоих руках.
Целую тебя крепко. Твой папа».
От волнения строки письма прыгали перед глазами, тисками сжимало сердце. Было тяжело дышать...
Несколько раз перечитал Димка папино письмо. И с каждым разом до него всё больше и больше доходили эти простые и, казалось, уже много раз слышанные слова.
Димка почувствовал себя взрослым — первый раз в жизни. И впервые понял, какое это большое слово — «взрослый»...
Трудно передать Димкино состояние. Ни если вы когда-нибудь испытывали сразу и боль, и жгучий стыд, и раскаяние, и мучительную досаду на себя, и страстное желание искупить свою вину, — вы поймёте Димку.
Никогда ещё день не казался таким длинным. Никогда в жизни Димка не ждал так прихода мамы. Но её сегодня почему-то очень долго не было. Димка так и не дождался её, уснул.
...Проснулся он ночью. Поднял голову и первым делом со страхом посмотрел на мамину кровать. Неужели мамы ещё нет? Было темно, и он не мог сразу разобрать. Внизу, на улице, проехала машина с зажжёнными фарами, и дрожащие квадраты света поползли по потолку. Димка увидел, что мама лежит на кровати. Машина проехала, и стало опять темно и тихо. Димка прислушался. Старые ходики, висящие над кроватью, хрипло тикали в тишине. И мальчику вдруг показалось, что мама... не дышит. «А что если умерла!» — похолодел Димка. Он поднял руку и остановил пальцем маятник. Кровать скрипнула — мама повернулась во сне. Димка вздохнул, задерживая дыхание, и пустил маятник. Через несколько минут он уже опять спал, сжимая в руке под подушкой папино письмо...
И ему снился сон. В комнате, за столом, сидит отец, точь-в-точь, как на фотографии — в гимнастёрке, с погонами, с орденом Ленина. Улыбается прищуренными глазами, а на висках от уголков идут лучистые морщинки... Сидит и пишет письмо. На коленях у него — Димка, такой, как сейчас — одиннадцатилетний. Видит себя Димка почему-то со стороны. И так стыдно перед отцом! А потом вдруг видит — это не отец, а мама. Димка прижимаетя к её груди: «Мама! Мамочка! Прости! Родная моя! Я тебя очень люблю! Прости меня!»
Такой сон снился Димке.
Димка плакал во сне...

СЕРЁЖИН ГАЛСТУК

СЕРЁЖА сидит за письменным столом. Перед ним — раскрытый учебник, тетрадь, чернильница. Серёжа готовит уроки. Но он никак не может сосредоточиться. Уже несколько раз прочитал условие задачи и до сих пор не понял, о чём в ней говорится. Мысли скачут, обрывистые, путаные, бессвязные. И сердце то замирает, то бьётся быстро-быстро, словно хочет обогнать звонкое тиканье часов, что стоят на столе.
Сегодня Серёжа очень взволнован: его приняли в пионеры.
Время от времени Серёжа бережно дотрагивается пальцами до кончиков пионерского галстука. И это прикосновение такое непривычное и приятное-приятное.
Серёжа думает. День за днём вспоминает свою, пока еще коротенькую, небогатую событиями жизнь. Был ли в этой жизни какой-нибудь гадкий, недостойный поступок, за который нужно краснеть и стыдиться? Нет, кажется, не было...
Но не было и ни одного, ну хоть бы немножечко героического...
И Серёже очень досадно от этого. И даже стыдно перед самим собой. Эх, если бы всё то, что происходит в мечтах, перенести в живую жизнь!
Сколько мужественных, благородных и по-настоящему героических поступков совершил Сережа в мечтах сегодня!
Если бы всё это было не в мечтах, а в действительности...
— Николай! — слышится из соседней комнаты голос Серёжиного отца. — Только что звонили по телефону. Нас вызывают на завод. Срочное дело.
— Сейчас, сейчас иду, — отвечает звонкий юношеский голос.
Серёжа насторожился, прислушался — что это за срочное дело? Но уже хлопнули двери: отец и дядя Коля ушли.
В квартире тихо. Только из кухни доносится звон посуды — мама готовит ужин.
Коля! Дядя Коля!
Серёжа снова осторожно трогает рукой лёгкий шёлк пионерского галстука.
Никогда, никогда не думал Серёжа, что у него будет такой галстук и что вообще всё произойдёт именно так!.. И что с Серёжиным пионерским галстуком будет так тесно связано имя дяди Коли, родного Серёжиного дяди. Того самого дяди, которого Серёжа видит каждый день и который совсем даже не похож на дядю, а скорее на старшего брата — такой он ещё молодой.
Это случилось так неожиданно... Это случилось ещё вчера, накануне приёма в пионеры. Вечером. Серёжа сразу обратил внимание на то, что дядя Коля какой-то необычайно задумчивый, взволнованный и молчаливый. «Может, какие-нибудь неприятности», — подумал Серёжа.
Да и сам Серёжа был взволнован: ведь завтра — приём в пионеры... Даже есть не хотелось. После ужина дядя Коля пошёл в свою комнату и долго не выходил. Было слышно, как он выдвигает ящики, шелестит бумагой. Наконец, дядя Коля вышел: — На... Это — тебе...
И протянул Серёже пионерский галстук. Галстук был шёлковый, ярко-красный, но... не новый. Серёжа сразу это заметил и удивлённо поднял глаза на дядю. Тот положил ему руку на плечо и сказал глухим, прерывающимся от волнения голосом:
— Это, Серёжа, не простой галстук... Это... Я сейчас всё тебе расскажу... Я тебе нарочно не рассказывал раньше... Я знал, что настанет день... Я хотел именно в этот день рассказать... Дядя Коля сел на диван и обнял Сережу.
— Ты знаешь, Серёжа, ведь совсем недавно мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Кажется, словно вчера это было. Так всё помню. И особенно хорошо помню годы войны. Наверное, потому, что это были очень тяжёлые и страшные годы. Их просто нельзя забыть.
Твой дедушка и твой отец были на фронте. А я, тогда девятилетний мальчик, остался с матерью в Киеве. Так случайно получилось. Не успели выехать, понимаешь. Фашисты заняли Киев.
Когда я вспоминаю то время, мне почему-то всегда представляется лютое зимнее ненастье: снег метёт, ветер воет и холодно, страшно холодно, зуб на зуб не попадает...
Город как будто вымер. Люди боялись выходить на улицу. Да и было-то людей очень мало.
В нашем большом пятиэтажном доме (мы жили тогда на окраине Киева, на Куренёвке) осталось всего четыре семьи. Остальные квартиры стояли с открытыми настежь дверями, разграбленные, пустые. В них со свистом гулял ветер, шевелил разбросанные на полу обрывки старых газет и каких-то бумаг, звенели разбитые стёкла и неспрестанно хлопали сорванные с петель окна.
Это были жуткие квартиры. Казалось, в них кто-то ходит, невидимый и страшный.
У меня всегда замирало сердце, когда я шёл мимо этих квартир. А проходить приходилось ежедневно. Водопровод в нашем доме не работал — полопались трубы. И я носил воду из соседнего двора в большом синем чайнике без крышки.
Однажды я поднимался с полным чайником к нам на третий этаж.
На площадке второго этажа, как раз против дверей одной из пустых квартир, остановился отдохнуть. Я на каждой площадке останавливался: я быстро утомлялся, хоть никогда не говорил этого маме (Потому что она бы тогда сама носила воду, а ей и без того было тяжело). Отдыхая, я старался не смотреть на раскрытые двери. Мне было страшно. А в этот раз... Вдруг из глубины комнат послышались звонкие шаги. У меня захватило дух. Я хотел было, бросив чайник, бежать наверх к себе, но не мог, ноги не слушались, слов¬но примёрзли к мраморным плитам площадки.
Неожиданно в дверях появилась какая-то нелепая, неуклюжая фигура в куцем пальтишке с облезлым воротником, в мальчишеской шапке-ушанке и в старых порванных ботах. Из коротких рукавов торчали тонкие руки.
В полутьме я не мог разглядеть лица, но чувствовал, что этот странный мальчик внимательно смотрит на меня.
Наконец, он сделал шаг вперёд и сказал тихим, тонким, девчоночьим голосом:
— Коля... ты что... воду, — и, не зная, что дальше сказать, умолк. Но этого было достаточно, чтобы я сразу узнал, кто это. Это был не мальчик, а девочка, Катя Коршунова.
У меня отлегло от сердца. И даже сделалось как-то радостно от этой встречи.
Все мои друзья выехали на восток, и я думал, что, кроме меня, во всём доме никого из детей нет. Но, оказывается, я не один. Катя тоже осталась. Правда, она была на два года старше и на целую голову выше меня. Но всё-таки это была Катя, с которой я до войны играл в жмурки, в пятнашки, в снежки.
Она была отчаянная девчонка. Однажды (мне, правда, всегда было немного стыдно вспоминать об этом!) она заступилась за меня. Лёнька Косой, здоровила-второгодник из соседнего двора, прицепился чего-то ко мне, повалил и начал тузить. Катя, увидев это, бросилась к нему и так отлупила, что он два часа ревел.
Отец Кати был полковник-танкист. Симпатичный такой, весёлый. Помню, как-то перед войной, проезжая через Киев со своим подразделением, он катал нас всех на танке...
Он погиб в самом начале войны. Мы узнали об этом ещё до прихода немцев.
И почти в то же время погибла Катина мама — от фашистской бомбы. Катя осталась одна, со старой больной тёткой. Я почему-то был уверен, что они в последний момент успели выехать. Но, оказывается, не успели...
Катя нагнулась и взялась за ручку чайника.
— Давай помогу!.. Ведь ты устал...
Я покраснел и тоже ухватился за ручку:
— Не надо! Я сам. Пусти! Он не тяжёлый. Но она не захотела отпускать. И мы понесли чайник вдвоём. Когда мы остановились около на¬ших дверей, я посмотрел на посиневшие от холода Катины руки и сказал:
— Заходи к нам. У нас тепло сегодня. Мы сегодня стул спалили.
Катя криво усмехнулась, ничего не ответила и вошла следом за мною в комнату. Мамы не было дома, она пошла раздобывать еду — менять моё осеннее пальто на картошку.
Катя разделась, сняла шапку — и... Я не узнал её.
Раньше, до войны, у Кати были длинные чёрные косы. У неё даже привычка была — время от времени встряхивать головой, закидывая их за спину.
Теперь этих кос не было. Катя была подстрижена под машинку. Волосы немного отросли и торчали смешным ёжиком. Совсем как у мальчика. Заметив моё удивление, Катя снова как-то криво, невесело усмехнулась и сказала:
— Смешно?.. Лысая? Ничего, отрастут... Я скарлатиной болела перед самым приходом немцев. А когда скарлатина, всегда стригут, чтобы не выпадали...
«Так вот почему они не выехали!» — подумал я. И только теперь заметил, что Катя очень плохо выглядит: худенькая, щёки запали, бледная, прямо светится...
Но что больше всего поразило меня — это Катины глаза: погасшие, усталые, грустные-грустные — какие-то недетские глаза. И ресницы — огромные, неестественно длинные, как будто приклеенные.
Я подумал — почему у Кати такие ресницы? Ведь раньше были нормальные, как у всех...
Неожиданно Катя спросила:
— У тебя есть чистая бумага, тетрадь или ещё что-нибудь?
— А зачем?.. Кажется, есть одна, в клетку... Там только две страницы исписаны.
— Дай мне... Мне нужно... Я думала, что найду там, в четвёртой квартире... Но там нет...
Пока я искал тетрадь, она молчала. Потом спросила вполголоса:
— А ты знаешь, какое завтра число?
— Двадцать третье, по-моему... А что? — я удивлённо посмотрел на Катю — для чего это она спрашивает?
— Забыл? Да?.. — тихо, почти шёпотом спросила она. — Ведь завтра... День... Красной Армии...
Я покраснел: и вправду, забыл об этом. Знаешь, как-то всё тогда смешалось в голове, и все дни были однообразные, тяжёлые, страшные, хмурые.
Катя вздохнула и каким-то странным, взрослым голосом сказала:
— Это был папин праздник... Словно день рождения. Мы с мамой всегда поздравляли его в этот день... И гости были... Папа очень любил этот день... А настоящий свой день рождения почему-то никогда не праздновал... Только этот...
Наступила напряжённая тишина.
Катя внимательно посмотрела на меня и спросила вдруг:
— Ты... пионер?..
Я опустил голову и не ответил. Я не был пионером. Меня просто не успели принять. Но мне стало как-то очень неловко, словно я сам виноват в этом.
— Ну... ничего. Это ничего... — сказала Катя.
Глаза её, опушённые длинными-длинными ресницами, глубокие и тёмные, вдруг вспыхнули и загорелись таким ярким искристым огнём, что я даже вздрогнул.
— Ты поможешь мне? Ты не боишься, Коля?.. Я ещё не знал, что она хочет, но почувствовал невыразимый страх.
Катя наклонилась ко мне, словно боялась, чтобы кто-нибудь в комнате не услышал её слова, и, запинаясь, прошептала:
— Давай... напишем... листовки...
У меня задрожали колени. Я тоже испуганно посмотрел вокруг. И через силу, еле слышно сказал:
— Ага!
Катя сразу повеселела. Она даже по привычке встряхнула головой, забыв, что у неё нет кос.
— Это будет здорово! Вот увидишь!.. Ну, давай тетрадь. А чернила есть?
Через минуту мы уже сидели рядом за столом и думали. Нам никогда ещё не приходилось писать листовок. Мы думали долго и, наконец, решили написать просто:
«Да здравствует наша Красная Армия! Мы всё равно победим!»
Девятнадцать листовок написала Катя и шесть я. Больше у нас не было бумаги. Катины листовки, конечно, вышли красивее. А у меня почерк был плохой, неровный и неразборчивый. Но Катя похвалила мою работу. Мне почему-то особенно запомнилась одна листовка, которую я писал. Страница была не совсем чистая. Вверху — две строчки, конец задачи по арифметике, которую я когда-то решал. И под этими строчками стояла жирная пятёрка, написанная красным карандашом, и подпись учительницы.
Я хотел оторвать эту часть страницы, но Катя не дала.
— Пускай будет так. Так даже лучше. Ты ничего не понимаешь...
Так и осталось — листовка с пятёркой. На следующий день, в годовщину Красной Армии, мы с Катей «распространяли» наши листовки. Мы растыкали их где только могли: засовывали под двери домов, в которых жили немцы, незаметно бросали в кузова грузовых машин, просто «теряли» на тротуаре. А мою листовку с пятёркой Катя ухитрилась положить на сидение немецкой легковой машины, когда шофёр зашёл во двор. Катя уверяла меня, что это, без сомненья, машина какого-то генерала.
Ох, Серёжа, как это было страшно! Казалось, нас вот-вот схватят и убьют. И вместе с тем — хорошо. Трудно передать это чувство. Но я впервые почувствовал тогда уважение к себе и даже гордость за себя.
...Так я подружился с Катей Коршуновой. Мне стало как-то легче и веселее жить. У меня был друг. Если бы ты знал, Серёжа, что это была за девочка! Какой это был настоящий человек!
Катина тётя не вставала с кровати уже два месяца: у неё были парализованы ноги.
Катя старательно ухаживала за ней. Они очень бедствовали. И Катя, одиннадцатилетняя девочка, обманывая тётку, почти всю еду отдавала ей.
Когда моя мать узнала об этом, она начала понемногу помогать им, но что она могла сделать — мы сами голодали.
Помнишь, я сказал, что у Кати были очень длинные, неестественно длинные ресницы. Так это — от голода. Потом, через много лет, я случайно узнал, что, оказывается, от сильного голода почему-то вырастают очень длинные ресницы.
Весной Катина тётя умерла. Катя осталась совсем одна... Она стала жить с нами, с мамой и со мной..
Подожди, я совсем забыл тебе сказать. Ещё раньше я заметил как-то, что у Кати из-за выреза кофточки случайно выглянула красная шёлковая полоска. И Катя открыла мне свою тайну. Под кофточкой, на теле, она носила пионерский галстук. Она не снимала его ни днём, ни ночью... Я завидовал Кате. Как я жалел, что не успел стать пионером, и что у меня нет пионерского галстука! Он так нужен был мне тогда!
Катя утешала меня: «Скоро придут наши и сразу же примут тебя в пионеры».
Но наши ещё не пришли... И мы с Катей продолжали бороться против фашистов. Может, это слишком громкое слово «бороться». Но...
Один раз мы шилом прокололи шину в немецком автомобиле. В другой раз выбили из рогатки окно в квартире фашистского офицера. Потом как-то перерезали ножницами провод...
И наконец...
Это было осенью 1943 года. Фашисты отступали. По шоссе тянулись нескончаемым потоком забрызганные грязью машины, танки, пушки, безнадёжно и хмуро опустившие свои стволы.
Уже слышен был далёкий нарастающий гул нашей артиллерии — словно несмолкаемые раскаты грома…
Мы с Катей сидели на чердаке, прижавшись к разбитому слуховому окну. Отсюда хорошо был виден далёкий горизонт с синей узкой полоской леса. Мы, не отрываясь, смотрели туда и, затаив дыхание, прислушивались к раскатистому громыханию. И нам иногда даже казалось, что мы видим на горизонте вспышки и дымки. Это, конечно, только казалось — мы ничего ещё не могли увидеть...
Вдруг Катя цепко и больно схватила меня за плечо:
— Коля, смотри! А что, если бы... Эх, если бы можно было... Смотри, вон!..
Я посмотрел туда, куда она показывала. И через несколько домов от нас увидел большой асфальтированный двор, огороженный высоким забором. По всему двору были раскиданы копны сена, стояли железные бочки с бензином и штабелями лежали деревянные ящики. Это был какой-то немецкий склад.
— Эх, если бы мы могли... подпалить... — прошептала Катя, ещё крепче сжимая моё плечо.
Меня эти слова так испугали, что я некоторое время не мог пошевелить языком, чтобы сказать что-нибудь. Ведь это же настоящая диверсия, за это уже наверняка убьют, если поймают. Это не какие-то там детские листовки или стрельба по окнам из рогатки. Это настоящее партизанское дело.
Наконец, я с трудом спросил:
— А... как?..
Катины глаза горели каким-то сумасшедшим огнём.
— Я знаю как! — «сопилкой». Мне дед когда-то рассказывал, как они до революции господ палили «сопилкой». Колечка, только для этого стебель подсолнуха нужен. Понимаешь? И пороху немного или серы от спичек...
...В тот же день мы принялись за приготовление «сопилки». Подсолнух достать было нетрудно: за соседним двором, на пустыре, был огород, и там его было много. Порох тоже: позеленевшие винтовочные патроны валялись всюду — война ведь была.
Мы делали «сопилку» там же, на чердаке. Это простая и нехитрая штука — «сопилка». Берётся кусок стебля подсолнечника длиною в полметра или немного больше. С обеих сторон выдалбливают «сало» — сердцевину сантиметров на пять. Потом в стержне проволокой пробивают дырку, канал, чтобы тяга была. С одной стороны насыпают порох, а с другой вкладывают тлеющий уголёк. И тот и другой конец неплотно закрывают пробками. «Сало» постепенно начинает тлеть, а когда огонь подходит к пороху, порох вспыхивает, и стебель подсолнечника загорается.
Мы сделали две пробные «сопилки». Они действовали безотказно. «Сало» тлело почти двадцать минут. Этого достаточно, чтобы успеть убежать.
Наконец мы сделали третью, «боевую»...
Вечером мы вышли из дому. Катя держала в руках «сопилку», словно обыкновенную палку. Из «сопилки» тянулся еле заметный синий дымок, не больше, чем от папиросы.
Мы подошли к забору со стороны пустыря, на котором утром брали подсолнухи.
Тут мы заранее наметили место, где в заборе отставала доска и можно было пролезть.
Катя отвернула доску и вдруг нахмурилась. С той стороны забора, почти совсем закрывая проход, стояла большая железная бочка. Между нею и забором оставалась только узкая щель, в которую вряд ли смогла бы пролезть Катя. Она всё-таки попробовала, но ничего не вышло.
Катя растерянно посмотрела на меня.
Я был на два года младше и намного меньше и худее, чем она, хотя она тоже была очень худая. Катя смотрела на меня и молчала. Она колебалась. Она относилась ко мне, как к младшему брату, и всё самое страшное делала сама — и шину прокалывала, и провод перерезала. А тут...
Из «сопилки» струился тонкий дрожащий дымок, напоминая о том, что с каждой секундой огонь всё ближе и ближе подбирается к пороху.
И я, неожиданно для самого себя, сказал:
— Давай!..
Она хотела что-то возразить, но я упрямо повторил:
— Давай!.. И молчи!.. Я сейчас!..
Я взял у неё из рук «сопилку» и полез. Я еле протиснулся сквозь щель и очутился по ту сторону забора. Один, без Кати, на территории немецкого склада! У меня потемнело в глазах, и ноги были как деревянные. Пригнувшись, прячась за бочками и ящиками, я подкрался к ближайшей куче сена, сунул в неё «сопилку» и бросился назад... Протискиваясь снова сквозь щель, я вдруг застрял. У меня оборвалось сердце, и я чуть не закричал — мне казалось, что я уже не смогу пролезть назад. Катя схватила меня за руку и изо всей силы дёрнула. Я выскочил, и мы бросились бежать.
Мы сломя голову влетели на чердак и забились в угол.
Мы лежали на полу, крепко прижавшись друг к другу, и дрожали, и стучали зубами, и слышали, как быстро-быстро колотились наши сердца. Несколько минут мы лежали так.
И вдруг почувствовали, что на тёмном чердаке стало светлее. По чёрным стропилам забегали жёлтые беспокойные зайчики.
— Ой! Горит! Коля! Горит! — вскрикнула Катя и кинулась к слуховому окну. Я — за ней. И действительно, внизу, на асфальтированном дворе немецкого склада будто кто-то разжёг огромный костёр. Горели деревянные ящики, сено, бочки с бензином. В синее вечернее небо высоко взлетали оранжевые лохматые языки пламени. На фоне этого пламени метались тёмные, малень¬кие и беспомощные тени фашистов. Слышались отчаянные крики и брань...
— Коля! Да... знаешь... Да... знаешь... Да ты настоящий пионер! — вдруг услышал я взволнованный шёпот Кати.
Она расстегнула ворот кофточки, быстрым движением сняла свой пионерский галстук, с которым никогда не расставалась, и не успел я опомниться, как она уже повязала его мне на шею.
— Это теперь твой галстук, Коля! Ты теперь пионер! Настоящий! Понимаешь... И всё...
Я обалдело посмотрел на неё и растерянно зашептал:
— А ты... Как же ты?
— Ничего... Я уже давно. Я всё равно пионерка!..
Я никогда в жизни не забуду этой минуты.
Мы с Катей стояли обнявшись у слухового окна, и на лицах наших сияли отблески бушующего внизу пламени, а на груди у меня развевался алый шёлковый пионерский галстук, — словно кусочек этого пламени — пламени борьбы и победы...

***
— Вот так, Сережа, я стал пионером... Дядя Коля умолк. Серёжа хорошо помнит, что дядя Коля долго молчал после этих слов. Лицо его было задумчивым, а глаза внезапно стали суровыми и грустными-грустными...
— А через два дня, Серёжа... — наконец сказал он, — а через два дня случилось несчастье. Это произошло на моих глазах. Я видел это так , как сейчас вижу тебя...
Это был такой ужас, что даже трудно себе представить. Вот видишь, Серёжа, у меня на виске седая прядь. Это я тогда поседел. Поседел, когда мне было... девять лет...
Наши были под самым Киевом. Гул нашей артиллерии был настолько сильным, что звенели стёкла. Немецкие машины шли по шоссе уже в два ряда беспрерывным потоком, все в одну сторону — на запад... Гитлеровцы бежали...
...В тот день я и Катя вышли во двор и, спрятавшись за каменной оградой, смотрели на улицу, провожая глазами серые, запылённые и какие-то ободранные, жалкие машины, на которых сидели такие же ободранные, побитые фашисты. Радость переполняла сердца. Наконец, наконец они бегут!..
По улице шли танки с чёрными крестами на башнях.
Они шли быстро, поднимая облака пыли, наполняя улицу оглушительным грохотом и дребезжаньем.
Вдруг из подворотни соседнего дома выскочил маленький мальчик. Мы сразу узнали его. Это был Славик Карпенко. Он до войны часто при¬ходил с мамой играть в наш двор.
Неделю тому назад фашисты на глазах у Славика убили его мать. И мальчик сошёл с ума: каждый вечер он выходил на балкон и в течение нескольких часов тоненьким, пронзительным голосом, ни на минуту не замолкая, звал маму...
Славик выбежал на середину тротуара, остановился и, что-то выкрикивая, начал грозить кулачком немецким танкам.
Всё, что случилось потом, произошло так молниеносно, что я не успел опомниться. Один из фашистских танков, не уменьшая скорости, свернул на тротуар, и, ломая посаженные вдоль тротуара молоденькие деревца, помчался прямо на Славика. Славик почему-то не стал бежать. Он упал на асфальт и закрыл голову руками... Мы замерли. И вдруг... Катя рванулась вперёд и кинулась наперез танку.
Она подняла руки и пронзительно закричала:
— Стой! Стой, проклятый!..
Но танк не остановился. И не свернул...
Я не помню, что было потом, — я потерял сознание...
Когда я пришёл в себя, я... у меня не было друга, лучшего друга в жизни...
Ну... ну, вот и всё, что я хотел тебе рассказать, серёжа...
Прошли годы. Я стал комсомольцем, а позже вступил в Коммунистическую партию. Но все эти годы я свято берёг Катин пионерский галстук — мой галстук!
А теперь подрос ты. И поступаешь в пионеры. И я решил подарить этот галстук тебе.
Я верю, что ты будешь носить его с честью и никогда не запятнаешь. Правда?..

ПОЖАРНАЯ ЛЕСТНИЦА

— ЧТО? Не залезу?! Хоть сейчас! — Мишка мотнул головой, резко повернулся и решительно направился к пожарной лестнице. Дом, в котором жили Миша, Игорь, Толя и Женя, был шестиэтажный, старинный, с узкими продолговатыми окнами и какими-то странными лепными украшениями. Со двора по глухой стене тянулась пожарная лестница. Она состояла из толстых железных скоб, вбитых в стену, и издали напоминала гигантскую полосатую гусеницу. Первая скоба была довольно высоко от земли.
— Подсади! — крикнул Мишка Толе.
Толя пожал плечами и подсадил.
Мишка ухватился за скобу, зашаркал ботинками по стене, подтянулся и полез.
Ребята молча смотрели на него.
Мишка лез не спеша, задрав голову вверх.
...На четвёртом этаже он остановился, чтобы перевести дух. И нечаянно посмотрел вниз. У него сразу похолодело в животе, по спине пробежали мурашки. Мишке стало так страшно, что он судорожно сцепил пальцы и застыл. «Упаду. Сейчас упаду», — с ужасом подумал он.
Прошла минута. Ребята напряжённо ждали. И вдруг раздался спокойный, чуть насмешливый, хриплый голос:
— Н-да! И далеко это вы, молодой человек, собрались? Слезай сейчас же! Воробей ты этакий!
На крыльце стоял управдом Михаил Акимыч.
От этого спокойного знакомого голоса Мишка как-то сразу пришёл в себя. Он облегчённо вздохнул и осторожно стал спускаться.
Когда Мишка спрыгнул на землю, ноги у него подкосились, и он сел...
— Эх!.. По... помешали... — с притворным неудовольствием пролепетал Мишка. Был он бледен, губы его дрожали.
— Экая храбрость! — сказал Михаил Акимыч. — Без смысла рисковать — это глупость! Ну, я понимаю, когда нужно, когда от этого зависит, например, жизнь чья-нибудь или какое-то очень важное дело. А так... Какой толк был бы, если бы ты разбился? Кому от этого польза? И вы — тоже... Пустили его... Называется — друзья!..
Ребята чувствовали себя очень неловко. Им было стыдно это слышать да ещё от Михаила Акимыча. Ведь Михаил Акимыч — герой гражданской войны. На груди у него — окаймлённый алой шёлковой ленточкой орден Красного Знамени. И вообще он один из самых уважаемых людей в Железнодорожном районе.
А как много он сделал для ребят! Спортплощадку, карусель, качели, оборудовал детскую комнату с телевизором, игротекой... Почти со всего квартала приходят ребята играть к ним во двор. Весь двор гордится своим управдомом. А тут—такое дело.
...Михаил Акимыч присел на ступеньки крыльца, закурил и некоторое время задумчиво смотрел на притихших ребят. Потом улыбнулся и сказал:
— А, знаете, с этой вот пожарной лестницей связана одна история... Было это давно, очень давно. Пятьдесят лет назад. В 1905 году. Был я тогда десятилетним мальчишкой. Таким вот, как вы сейчас... И жил с отцом и матерью в этом вот самом доме, в подвале — там теперь склад. Отец мой работал слесарем на Южно-Русском заводе (теперь «Ленинская кузница»). Мать прачкой была — господам бельё стирала. В комнатушке у нас всегда душно, пар, сырость. И я целыми днями — во дворе, вместе с дружками своими — Митькой и Яшкой. Митькин отец носильщиком на вокзале работал. А Яшка был сыном портного. Жили все страшно бедно. И я, Митька и Яшка нигде, конечно, не учились. Помню, очень дружили мы тогда с нашим дворником Аристархом Ивановичем. Помогали ему двор мести, мусор вывозить, зимой — снег чистить.
Хороший был человек этот Аристарх Иванович. Жил он один в каморке под лестницей чёрного хода.
Время было бурное, революционное. Забастовки, митинги, восстания. Вся Россия поднималась против царя и капиталистов. Крестьяне помещичьи усадьбы жгли. Каждую ночь небо было красным от зарева пожаров...
Однажды Аристарх Иванович поехал куда-то в село и возвратился с худеньким веснущатым мальчиком, одного с нами возраста. Это был Ваня, племянник Аристарха Ивановича.
Сначала Ваня нам не понравился. Мрачный, запуганный какой-то, неразговорчивый, — только два слова говорил: «Эге!» и «Шо?» Мы его сразу прозвали «Эгошей». И весь день посмеивались над ним. А он угрюмо отмалчивался.
Показали мы ему, между прочим, эту пожарную лестницу и говорим: «Видишь вот. Мы по ней на крышу лазим. Интересно оттуда на город смотреть. Ты-то, небось, не влезешь?» Врали, конечно: никогда не лазили — боялись. А он посмотрел, вздохнул и серьёзно так говорит: «Эге, не влезу. На дерево влезу, а туды не. Убьюсь».
А вечером Аристарх Иванович рассказал нам, что у Вани большое горе. На прошлой неделе лишился он сразу и отца и матери. Мать насмерть затоптали казаки лошадьми, а отца арестовали и сослали на каторгу. После этого нам долгое время неловко было смотреть Ване в глаза, мы не решались заговорить с ним. Вскоре мы по-настоящему подружились. Как только могли, мы пытались отвлечь Ваню от его печальных мыслей. Иногда по-мальчишески неумело старались показать его превосходство над нами. Он замечал это и только грустно улыбался. А мы смущались.
Была у Вани одна странность. Когда он видел военного — солдата или офицера, — он пугливо вздрагивал, втягивал голову в плечи и бледнел. У нас было такое впечатление, что ему хотелось тогда спрятаться, убежать... Но глаза его горели и страхом и ненавистью.
Мы сначала удивлялись, а потом всё поняли. Каждая серая шинель напоминала Ване тот страшный день: свист нагаек, отчаянные крики, глухой топот конских ног по пыльной просёлочной дороге... Ваня ненавидел и боялся военных...
Прошло несколько месяцев. И вот однажды, сумрачным ноябрьским утром, по Киеву разнёсся слух, что на Печёрске в казармах восстали сапёры.
Мы сразу хотели бежать туда смотреть. Но меня и Яшку не пустили родители.
Полдня томились мы в нашем подвале, — даже во двор нельзя было выйти. И вдруг, примерно в час дня, к нам ворвался красный, запыхавшийся Митька и закричал: «Идут! Идут!..» Мы сломя голову бросились на улицу.
Вся наша Жилянская была запружена народом.
И вот из-за поворота хлынула толпа. Здесь были не только солдаты, но и рабочие и студенты. Они шли тесными рядами, плечом к плечу и пели «Марсельезу». Два оркестра попеременно играли марш. Впереди всех, с обнажённой шашкой, отсчитывая шаг, шёл маленький, совсем ещё юный сероглазый офицер. Как мы узнали потом, это был подпоручик пятого понтонного батальона Борис Петрович Жадановский, один из организаторов и руководителей восстания. Жилянскую улицу после Октябрьской революции в его честь переименовали в улицу Жадановского.
В первом ряду повстанцев нам бросился в глаза усатый здоровенный солдат. Он был на полметра выше всех.
— Вот это дядька! — прошептал мне на ухо поражённый Яшка.
Когда повстанцы прошли, все двинулись вслед за ними. Мы пробрались к оркестру и гордо пошли рядом с барабанщиком.
Толпа повернула на Степановскую и вышла на Галицкий базар, теперь там площадь Победы. Потом двинулись на Брест-Литовское шоссе.
И вдруг раздались выстрелы, ружейные залпы. Полиция стреляла в восставших. Солдаты, защищаясь, начали отстреливаться. Люди бросились врассыпную, прячась по дворам. Мы забились в какое-то парадное и долго не могли отдышаться. Только через час, проходными дворами, добрались до своего дома.
Яшка, Митька и я решили сразу домой не идти, а зайти сначала к Аристарху Ивановичу. Мы всегда с ним первым делились своими впечатлениями. Был он нам всё равно как друг.
Аристарх Иванович почему-то сразу нам не открыл. Мы даже забеспокоились, не случилось ли с ним чего. Наконец дворник услышал, что мы топчемся за дверью, и впустил нас в комнату.
Мы вошли и... от неожиданности замерли на пороге. За столом, уже переодетый в штатское, сидел тот самый усатый солдат-великан, которого мы заметили в толпе. Он с недоверием, подозрительно смотрел на нас.
— Не бойся, Кузьма, говори! Это всё мои хлопцы, — спокойно сказал Аристарх Иванович.
Кузьма Алексеевич, так звали солдата, оказался старым, ещё фронтовым товарищем Аристарха Ивановича.
— Так вот, — продолжал он, — мы и решили забастовать против этого. Мы требовали, чтобы нас не посылали больше на усмирение рабочих и крестьян, чтобы не заставляли стрелять в своих братьев...
Как видишь, мирным путём этого не добьёшься. Свинцом нас встретили... Ну, ничего, — солдат потряс в воздухе своим огромным кулаком, — мы этого дела так не оставим. Ещё поборемся, ещё посмотрим, чья возьмёт...
Мы слушали, затаив дыхание, и с восхищением смотрели на солдата. И было в нём столько силы, что мы ни минуты не сомневались в том, что он и его товарищи победят в этой борьбе.
А Ваня в первый раз после гибели матери смотрел с любовью на солдата. И глаза у Вани были большие, горячие, радостные...
Солдат ещё долго говорил о борьбе, о справедливости, ругал царя. Мы впервые услышали тогда слова «пролетариат», «партия», «коммунизм». И хотя не совсем их поняли, но почувствовали, что это хорошие боевые слова.
А потом вдруг Аристарх Иванович посмотрел на Ваню и рассказал солдату о Ванином горе. Кузьма Алексеевич некоторое время угрюмо молчал, затем привлёк к себе Ваню, посадил на колени, обнял и очень тихо, ласково сказал:
— Ничего, Ванюша, мы отомстим, за всё отомстим! Клянусь тебе!
Ваня не удержался и заплакал, прижавшись к плечу солдата. И я, Митька и Яшка почему-то тоже заплакали...
...Полиция всюду разыскивала участников восстания, ходила по квартирам. Поэтому было решено спрятать солдата до ночи на чердаке. А ночью он должен был тайно уехать из Киева.
Проводил солдата на чердак Ваня. Мы стояли внизу на страже, чтобы никто не заметил.
Минут через десять Ваня вернулся. Казалось, всё обошлось благополучно. Мы разошлись по домам. Вечером мы снова пришли к Аристарху Ивановичу. Мы вообще часто приходили по вечерам к Аристарху Ивановичу — играли в домино, слушали его рассказы о японской войне, о Порт-Артуре, о Цусиме...
На этот раз мы не играли. Аристарх Иванович тоже молчал. Мы словно чуяли какую-то беду. И она пришла.
Я, Митька и Яшка уже собирались уходить, как вдруг в дверь дворницкой кто-то сильно постучал.
— Аристарх! — раздался сиплый торопливый бас.
Мы сразу узнали этот бас. Он принадлежал жильцу нашего дома, жандармскому поручику Бельчикову, который жил на шестом этаже в десятой квартире, там, где сейчас живёт Игорь. Это был ехидный и злой человек.
— Аристарх! — повторил из-за двери Бельчиков. — Дай, милейший, ключ от чердака. Там что-то мои курочки раскудахтались. Никак, воришка залез... Дай быстренько!.. Пойду посмотрю. Мы все так и замерли. Мы совсем забыли, что три дня назад Бельчиков ездил «на усмирение» в одно из пригородных сёл, привёз оттуда десяток живых кур и поместил их на чердаке. Кузьма Алексеевич, наверное, не заметил в темноте кур и нечаянно всполошил их. Что делать? Что теперь будет? Неужели обнаружат солдата?!
— Сейчас, господин Бельчиков, сейчас! — всё ещё не открывая двери, торопливо проговорил Аристарх Иванович. — Сейчас поищу! Ах, чёрт, не видать что-то. Неужели затерялся? Это ты, Ванюха, затаскал его куда-то! — с деланой злобой прикрикнул он на Ваню. — Да вы не волнуйтесь, господин Бельчиков, это вам, наверное, почудилось. Кто в такую погоду полезет на чердак!
— Ну, как же, голубчик, я собственными ушами слышал! Поищи хорошенько! Как же так!
Аристарх Иванович открыл дверь:
— Нету! Потерялся ключ!
Маленькие прищуренные глаза Бельчикова загорелись холодной злобой.
— Странно-с! Что ж, оч-чень жаль! Придётся в таком случае взломать дверь чердака, раз ключ потерялся. Что-то тут неладно.
Бельчиков повернулся и вышел. И не успели мы опомниться, как через несколько минут он возвратился с городовым, и они стали быстро подниматься по лестнице. Вскоре сверху донеслись громкие удары. А ещё через некоторое время Бельчиков, громыхая сапогами, сбежал вниз. Пробегая мимо открытой двери дворницкой, он крикнул:
— Я так и знал! Там кто-то есть! Мы сорвали замок — дверь подперта изнутри!..
Ясно: услышав удары и почуяв недоброе, солдат забаррикадировался.
Оставив городового охранять чердак, Бельчиков побежал в полицию за подмогой. Аристарх Иванович был в отчаянии... — Эх! — сквозь стиснутые зубы бормотал он. — Поймают! Пропал Кузьма! И как глупо пропал! Вот чёрт... И не догадается же, что по кры шам уйти можно. Эх, проклятая нога! Разболелась не вовремя! По пожарной лестнице залез бы и вывел Кузьму... Эх! — И, не стесняясь нас, детей, крепко выругался. — Через каких-нибудь четверть часа поздно будет — приведёт паразит Бельчиков полицию. Поймают... Ванька! Ты куда?!.
Но Ваня уже хлопнул дверью и выбежал во двор...
Мы на несколько секунд оцепенели, потом опомнились и бросились вслед за ним.
Под пожарной лестницей стояла прислонённая к стене большая тачка, в которой Аристарх Иванович возил мусор. Ваня уже ловко взобрался на неё, схватился руками за первую скобу лестницы и быстро начал подниматься...
Из дворницкой, сильно хромая и морщась от боли, вышел Аристарх Иванович. Он положил руки на плечи мне и Митьке, слегка оперся и, сцепив зубы, молча смотрел вверх.
Моросил мелкий осенний дождь. Холодный ветер пронзительно свистел под крышей. Было темно, и скоро мы уже едва различали маленькую фигурку Вани, ползшую по стене. По нашим лицам струились холодные капли дождя и стекали за шиворот. Мы дрожали от напряжения и страха за Ваню.
Добравшись до высоты четвёртого этажа, он задержался несколько мгновений (устал, должно быть), потом снова полез.
И вот над крышей, на фоне вдруг посветлевшего неба, показался маленький тёмный силуэт — Ваня взобрался на крышу.
В это время во двор вбежал Бельчиков в сопровождении нескольких полицейских. Решив, что это хочет спуститься по пожарной лестнице тот, кто спрятался на чердаке, поручик выхватил пистолет и несколько раз выстрелил. Силуэт исчез...
Приказав одному из полицейских охранять пожарную лестницу, Бельчиков с остальными поспешил по чёрному ходу на чердак. И через несколько минут оттуда снова донеслись удары. Они не прекращались полчаса, становясь всё громче и сильнее. Нелегко было полицейским изломать кованную железом дверь! Наконец стало тихо.
Улучив момент, когда полицейский, дежуривший под пожарной лестницей, отвернулся, мы, крадучись, вернулись в дворницкую.
Аристарх Иванович в изнеможении опустился на кровать и мокрыми трясущимися пальцами стал скручивать цигарку. Пальцы не слушались. Бумага рвалась, и табак рассыпался на колени дворника. Мы, затаив дыхание, ждали...
Послышались громкие голоса, ругань, и по лестнице вниз застучали сапоги.
Дверь дворницкой распахнулась — вошёл Бельчиков, держа за шиворот... Ваню. Из-за спины Бельчикова выглядывали сердитые лица полицейских.
— Шайка бандитов! — брызжа слюной, заорал поручик, подступая к Аристарху Ивановичу. — Ты, негодяй, подослал этого змеёныша, чтобы он украл моих кур! Ты нарочно спрятал ключ! Убью!
И Бельчиков наотмашь ударил Аристарха Ивановича. Аристарх Иванович отшатнулся, оторопел, но потом лицо его вдруг посветлело. Он понял, что Ваня сделал своё дело. Солдат бежал. И полицейские, ворвавшись на чердак, нашли там только одного Ваню. Аристарх Иванович радостно подмигнул Ване, но тот едва улыбнулся. И только тут мы заметили, что лицо у Вани всё в крови: на щеке, возле левого глаза, чернела узкая длинная ранка — пуля Бельчикова задела его.
Поручик удивлённо и подозрительно посмотрел на улыбающегося Аристарха Ивановича и, обернувшись к полицейским, сказал:
— Одно только странно, как мог такой малец забаррикадировать дверь тяжёлым бревном? Ну, ничего, в участке разберёмся... Собирайся, быстро! — бросил он Аристарху Ивановичу. — А вы, сопляки, марш отсюда!
И Бельчиков пинками вытолкал нас за дверь. Но мы не убежали, а спрятались в подворотне. И мы видели, как полицейские вывели из дома Ваню и Аристарха Ивановича. Аристарх Иванович еле шёл, держась за Ванино плечо. Он ласково смотрел на племянника и всё ещё продолжал улыбаться. А у Вани лицо было по-взрослому серьёзно, но в нём сквозили радость и гордость.
На следующее утро меня, Митьку и Яшку вызвали в участок на допрос. Нас допрашивали долго, запугивали и даже немножко били, но мы ничего не сказали, ни-че-го!
Жандармы, очевидно, всё-таки что-то подозревали, но узнать так ничего и не смогли.
Солдата никто не видел.
И никому не пришло в голову, что маленький деревенский мальчик в холодное осеннее ненастье мог взобраться по пожарной лестнице на крышу шестиэтажного дома...
Аристарха Ивановича и Ваню судили как грабителей. И куда-то сослали.
С тех пор я около пятнадцати лет ничего не знал и не слыхал о Ване. И уже после Октябрьской революции, в 1920 году, во время гражданской войны, случайно встретил его.
Я тогда служил в Первой Конной и дрался на Украине с белополяками. Назначили к нам нового ротного командира — молодого, вихрастого, с едва заметным шрамом под глазом на левой щеке. Его лицо мне сразу показалось как будто знакомым, но я никак не мог припомнить, где встречал его, а спрашивать неудобно — командир. Потом как-то он сам разговорился со мной, узнал, что я киевлянин, стал расспрашивать... И вдруг бросился обнимать...
Ваня рассказал мне, как они жили с Аристархом Ивановичем в Сибири, как он долго разыскивал своего отца, пока не узнал, что тот умер в ссылке, как бежали они обратно на Украину и пять лет скрывались в разных сёлах. И как стал Ваня, настоящим революционером. Сколько довелось пережить этому вихрастому парню, сколько раз смотрел он смерти прямо в глаза!
Я гордился своим командиром. Целый год воевал я под его начальством... ...А сейчас Ваня (уже, конечно, не Ваня, а Иван Иванович!) генерал и служит на Дальнем Востоке.
Мы часто с ним переписываемся. И я ему обязательно, Мишка, напишу, как ты лез по «его» пожарной лестнице.

„САМОНЕНКО И К°»

ЭТО были первые в жизни слова, которые самостоятельно прочёл Пашка. Они были написаны большими красивыми буквами на вывеске книжной лавки по ту сторону улицы — как раз напротив окошка, за которым целый день сидел Пашка.
Что значит «Самоненко», — Пашка сразу догадался. Это была фамилия хозяина книжной лавки, круглолицего усатого старика. Но что такое «К°», Пашка никак не мог понять и долго ломал голову. Наконец, не выдержал и спросил. И угрюмый, косой на один глаз пьяница-мастер Иван Семёнович, предварительно сказав «пошёл к чёрту», смилостивился и объяснил, что «К°» значит «Компания», что так всегда пишут на вывесках и что надо быть совершенным болваном, чтобы не понимать таких простых вещей.
Пашку это объяснение очень удивило и озадачило. Компания! Какая компания? Никакой компании у старика Самоненко не было. Пашка это прекрасно знал. Он видел, как по утрам старик сам отпирал лавку, потом целый день в одиночестве сидел за прилавком, читая книгу или отпуская редких покупателей, а вечером собственноручно запирал лавку на большой железный засов. Не было у него ни приказчиков, как в других магазинах, ни даже уборщицы. Однажды Пашка видел, как старик сам, ползая на коленях, мыл в лавке пол.
Может быть, компания Самоненко — это худой облезлый кот, что вечно спит на подоконнике?!
Мысль о коте рассмешила Пашку, и он тоненько захихикал.
— Цыц, ты! Спятил, что ли! Я те похохочу! А ну, подай дратву! Жив-ва!
Пашка сразу притих и кинулся исполнять приказание...
Вот уже третий год работает Пашка в сапожной мастерской Ивана Семёновича.
Пашке одиннадцать лет, но, глядя на него, трудно в это поверить. Лицо у него сморщенное, старческое, кожа дряблая, серо-землистого цвета, и даже глаза, голубые и чистые, смотрят не по детски серьёзно и устало. Голова большая, тёмно-русая, с двумя светлыми подпалинами («как у собаки», смеётся хозяин). Щуплый, сгорбленный, он похож на несчастного карлика из старой волшебной сказки.
Пашка — круглый сирота. На всём белом свете нет у него ни одной близкой души. Родители померли очень давно, Пашка их почти не помнит. А три года назад умерла слепая бабка, с которой он ходил по улицам Киева и просил «христа ради». И остался Пашка один, как перст. Вот тогда и взял его «из жалости» в свою мастерскую сапожник Иван Семёнович. Нелегко было привыкнуть к этой «жалости».
От природы Пашка парень смышлёный. За эти годы он здорово научился сапожничать и работает теперь не хуже подмастерьев. Но хозяин по-прежнему считает его учеником и денег не платит. Хозяину это выгодно. И Пашка ничего не может поделать.
Живёт Пашка прямо в мастерской. Это хозяину тоже выгодно — бесплатный сторож. Спит в углу на войлочной подстилке, как собака.
Сначала Пашка очень боялся оставаться на ночь один в мастерской. В дымоходе страшным человеческим голосом завывал ветер. По полу бегали голодные крысы. А за окном всё время раздавались чьи-то шаги. Но потом Пашка привык и уже не обращал на всё это никакого внимания. И лишь когда обнаглевшие крысы на¬чинали возиться слишком близко, Пашка просыпался, швырял в них сапогом и снова засыпал...
Сапожная мастерская Ивана Семёновича представляет собой низкий, сырой подвал, маленькие, решетчатые окна которого находятся вровень с тротуаром. Возле одного из этих окон и сидит Пашка.
В мастерской темно, пахнет гнилой кожей, сапожным кремом и ещё каким-то непередаваемо отвратительным и тяжёлым запахом, от которого кружится голова.
Пашка сидит на низенькой деревянной табуретке с плетёным сиденьем из брезентовых ремней и смотрит в окно. Изо дня в день он видит одно и то же: кусок грязного, заплёванного тротуара, бу¬лыжную мостовую, низ чугунного фонарного столба и книжную лавку на той стороне улицы. Скучная картина. Впрочем, есть одно, что всё время меняется в этой картине, — ноги. Бесконечно мелькающие перед Пашкиными глазами ноги прохожих. Окно такое низкое, что людей не видно, видны только их ноги. В грубых солдатских сапогах, в изящных лакированных туфлях, в остроносых хромовых ботинках, в рваных калошах, в лаптях и просто босые грязные ноги. И то ли оттого, что Пашка всё время видит это бесконечное множество ног, а может, ещё и потому, что судьба заставила его заниматься сапожным делом, ноги в Пашкином сознании стали жить своей особенной живой жизнью. Пашка научился по ногам различать людей, их характеры и склонности. И, видя нового человека, он по привычке смотрит сначала на его ноги, а потом уже на лицо.
Порой в окне вместо двух ног мелькает одна, смешно прыгающая между костылями, в грубом солдатском сапоге. А иногда... иногда Пашка видит всего человека. Видит потому, что у человека совсем нет ног. Когда Пашка впервые увидел та¬кого человека, он испугался. Безногий инвалид словно рос из земли. Он тяжело перетаскивал своё короткое тело на руках, казавшихся неестественно длинными. Лицо у него было страшное, серое, заросшее щетиной, а глаза воспалённые, красные и безнадёжно усталые. Пашка долго смотрел ему вслед, прижавшись лицом к окну, а потом вдруг с тоской подумал, что этому человеку уже никогда в жизни не понадобится сапожник, никогда не понадобится Пашкино ремесло. В тот день у Паш¬ки всё валилось из рук, и он заработал немало затрещин от хозяина.
Но потом Пашка привык к виду инвалидов. Их становилось всё больше и больше. Шла первая мировая война. Где-то далеко, на западе, неизвестно зачем и почему, люди убивали и калечили друг друга. По улицам Киева ходили толпы ободранных и голодных беженцев из Польши. Возле хлебных лавок стояли длинные очереди киевской бедноты.
А на Крещатике прогуливались накрашенные дамы в длинных нарядных платьях и толстощёкие франты с усиками. Из дверей кабаре «Розовый крокодил» доносились шум и весёлая лёгкая музыка. Там шла новая программа: «Сплошной скандал». А напротив — «Кинотеатр А. А. Шанцер» показывал «художественный» фильм «И сердцем, как куклой, играя, он сердце, как куклу, разбил».
Крещатик веселился.
И Пашке приходилось в один и тот же день починять солдатские ботинки, изодранные на дорогах войны, и замшевые туфли, протёртые на танцах в купеческом собрании.
И хотя ставить набойки на щегольских туфлях было нетрудно, а с прогнившими ботинками, которые разлезались под руками, приходилось очень долго возиться, — Пашка почему-то с большей охотой починял именно эту, казалось бы, безнадёжную рвань. Он испытывал при этом какое-то необъяснимое удовлетворение. Пожалуй, впервые такое чувство появилось у него после одного случая.
Однажды под вечер в мастерскую вошла худая длинноносая девочка лет тринадцати, польская беженка. Она в нерешительности остановилась возле порога и, запинаясь, путая польские и русские слова, спросила, можно ли починить туфли.
Хозяин нагнул голову и, прищурившись своим косым глазом, внимательно посмотрел на неё из-под очков:
— За деньги всё можно.
Тогда девочка присела на порог, сняла туфли и подала их сапожнику.
— М-да. Очень жаль, мадам, но всё на свете имеет свой конец. Неумолимый зуб времени истребил ваши пантофли. — Хозяин любил говорить кудряво. — Вылечить их нет никакой возможности. Они приказали долго жить. Советую вам, мадам, купить себе новые. Вот так, мадам. Извините за беспокойство. Ничем помочь не могу.
Девочка взяла туфли, не надевая их, пошла к дверям.
— Пшепрашам бардзо... пшепрашам... — тихо проговорила она и вышла...
Пашка видел в окно, как она присела на край тротуара, долго рассматривала свои туфли, потом положила голову на руки и заплакала.
Моросил мелкий осенний дождь — холодный и злой. Мимо, шлёпая по лужам, мелькали ноги в калошах, высоких тёплых ботах и сапогах, а на краю тротуара, на холодной мокрой панели сидела босая простоволосая девочка и плакала.
В это время хозяин как раз послал Пашку за папиросами. Пашка выскочил на улицу, оглянулся и подбежал к девочке.
— Слышь, — тронул он её за плечо. — Ты подожди плакать. Я починю. Ты приходи вечером. Они все уйдут — и я тогда...
Девочка подняла голову, но Пашка уже во весь дух мчался к табачной лавке.
И вечером она пришла. Хозяин и подмастерья давно ушли домой, и Пашка был один. Он внимательно осмотрел туфли, покачал головой, проговорил, подражая хозяину, «м-да» и принялся за работу. Это было нелёгкое дело — починить такие рваные туфли, — Пашка долго мучился, но всё-таки починил.
Всё время, пока он работал, девочка сидела против него на скамеечке, подперев голову кулаком, и смотрела. Дрожащее пламя свечи отбрасывало на стенку её тень. И на тени длинный тонкий нос девочки казался ещё длиннее. Когда Пашка кончил, она торопливо развязала платок, навязанный узелком, вытряхнула оттуда несколько мелких монет и протянула Пашке:
— Прошу.
Пашка посмотрел на деньги, потом на девочку, потом снова на деньги и вдруг сказал:
— Не надо. Я так. Бесплатно.
Девочка удивлённо заморгала. Но Пашка решительно повторил:
— Я же сказал — бесплатно. Значит, бесплатно.
Почему Пашка вдруг так сказал и почему не взял денег, — он бы сам не мог объяснить. Он честно заработал их, и это были первые в жизни деньги, которые ему предлагали за его труд, а вот он не мог их взять, просто не мог — и всё.
Девочка ничего не сказала. Дрожащими пальцами она снова завязала монеты в платок, молча надела туфли и встала. Пашка тоже встал, чтоб закрыть за ней двери. И тут вдруг девочка низко, в пояс, поклонилась Пашке...
Пашка растерялся и испугался. Хотел что-то сказать — слова застряли в горле. А когда опомнился — её уже не было.
И на всю жизнь запомнил Пашка взгляд этой девочки, взгляд, полный несказанной тоски, смятения и благодарности...
Некоторое время после этого в душе у Пашки теплилось непривычное чувство гордости и довольства собой. Но вскоре это чувство прошло и снова потянулась бесконечная вереница мрачных, тяжёлых дней.

***
Как-то раз хозяин сказал Пашке:
— Валяй напротив, к букинисту Самоненко. Нехай отдаст целковый, что за набойки должен. Чего тянет, уже целая неделя прошла. Скажи — хозяин требует.
И Пашка пошёл. Самоненко сидел за прилавком, читал какую-то растрёпанную книгу и пил чай из большой чёрной эмалированной кружки. Он был совсем лысый, краснощёкий, с седыми молочно-белыми усами и такими же седыми бровями. Брови были густые, мохнатые, и казалось, что по какой-то странной ошибке природы над глазами Самоненко растут такие же усы, что и под носом. А глаза были живые, весёлые и какие-то совсем не стариковские.
Пашка одним духом выпалил наказ хозяина. Самоненко отложил книгу, поднял свои удивительные брови и, весело глядя на Пашку, сказал:
— Ишь ты! Печальный факт!.. К сожалению, нет у меня сейчас целкового в хозяйстве. Но я сегодня же достану и отдам. Так и передай хозяину. Сегодня же отдам. Пусть не волнуется.
Хотя говорил старик спокойным шутливым тоном, ему, видно, всё-таки было неловко, что денег у него не оказалось. И, чтобы скрыть эту неловкость, он завёл с Пашкой разговор: как зовут, сколько лет, давно ли работает, где родители...
Пашка отвечал односложно и неохотно — он не любил этих бессмысленных вежливых расспросов. Очень часто заказчики, когда им приходилось ждать заказа, задавали Пашке все эти вопросы. Сперва Пашка с радостью отвечал, довольный тем, что на него обращают внимание и интересуются его судьбой. Но вскорости убедился, что вопросы эти задаются от скуки, чтобы убить время, и что заказчики совершенно безразличны к нему и к его горькой судьбе. Пашка возненавидел эти разговоры.
И поэтому сейчас ему хотелось поскорее уйти. Он уже собирался выскользнуть на улицу, когда Самоненко сказал:
— Ты, если хочешь, приходи вечером в гости ко мне. Чайку попьём, поговорим. Приходи, серьёзно. Пашка недоверчиво посмотрел на старика. Это было что-то новое. В гости его ещё не приглашал никто. Самоненко потрепал его по плечу и кивнул:
— Так приходи. И мне веселее будет. Я люблю компанию. А приходится одному скучать.
И Пашке вдруг стало весело и тепло на душе.
В тот день Пашка никак не мог дождаться вечера. Он переживал нетерпеливое, волнующее чувство ожидания радости. Однажды он уже испытал его. Это было два года тому назад, когда подмастерья обещали взять Пашку с собой на рыбалку. Ему так хотелось тогда поехать с ними удить в заднепровских озёрах рыбу, варить уху и ночевать у костра — ведь он ни разу в жизни нэ был на рыбалке. Но подмастерья обманули и не взяли его...
И теперь он боялся, что Самоненко тоже его обманет. И всё-таки надеялся и ждал с нетерпением.
А когда работа кончилась и все ушли, Пашка запер мастерскую и побежал к старику. Отворил дверь и нерешительно замер на пороге.
Самоненко был не один. Возле прилавка, облокотившись, стояла высокая, стройная и очень красивая девушка в длинном голубом платье. Услышав скрип двери, Самоненко как-то странно переглянулся с девушкой и спрятал что-то под прилавок.
— А-а, это ты!.. М-да!.. Знаешь, сынок, не повезло нам с тобой. Занят я сейчас. Да и... уходить надо. По срочному делу. Так что... придётся отложить...
У Пашки упало сердце. Вот оно — счастье его. На глаза навернулись слёзы — так больно и обидно стало, что он зря ждал и надеялся.
— Эх, нехорошо получилось... Что же нам придумать?.. Гм... Может, книжечку дать тебе почитать?.. Ты читать умеешь?.. Ну вот и прекрасно. Что же тебе дать? — старик окинул взглядом полки с книгами. — Ага! Вот. Как раз для тебя. Только смотри не запачкай и не порви: книги — это, брат, очень ценная штука. Прочитаешь—принеси. Тогда и чайку попьём. Ну, будь здоров.
Пашка вышел на улицу и уныло побрёл через дорогу. На душе у него было скверно. Как не хотелось из светлой, уютной и тёплой лавки возвращаться в сырую, тёмную мастерскую — в холодное, тоскливое одиночество. И почему это люди такие злые и бессердечные? Почему они всегда обманывают и гонят Пашку? И никто, никто никогда не пожалеет и не скажет доброго слова. И этот Самоненко! Сначала показалось — добрый, а выходит, ему тоже наплевать на Пашку и на Пашкино горькое житьё. Притворяется только. Книжку дал почитать. Ну, на что сдалась Пашке эта книжка! Никогда Пашка не читал книжек и не хочет читать. Что толку в книжках? Брехня одна. Вот подмастерье Ефим рассказывал как-то одну книжку — про нищего, который женился на графине и сам стал графом. Ерунда какая. Так бы и вышла графиня за нищего!
Пашка зажёг свечу, уткнулся головой в колени и, уставившись на огонёк, задумался. Хотелось плакать. Но Пашка не умел плакать.
Книжка лежала на табурете, возле подсвечника — небольшая, тоненькая, в сером бумажном переплёте. Пашка безразличным движением пододвинул её к себе и на заглавном листе прочёл: «Антон Чехов. Ванька. Рассказ». Потом открыл первую страницу и без всякого интереса, споты¬каясь, по складам начал читать: «Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под рождество не ложился спать».
Когда до Пашки вдруг дошёл смысл прочитанных строк, он поразился: «Про сапожников?!» И Пашка читал дальше... Потрескивало дрожащее пламя свечи, блестели страницы, и корчились непривычные ровные ряды букв. И всё сильнее и сильнее стучало Пашкино сердце. Так знакомо, так близко знакомо было Пашке всё то, о чём он читал! И уже казалось ему, что вот тут, совсем рядом, в тёмном углу мастерской сидит тот, кто рассказывает Пашке через эту книгу о жизни Ваньки Жукова, такой похожей на его, Пашкину, жизнь. Мурашки забегали по спине у Пашки, и он боялся поднять голову, чтобы не увидеть его. И, кажется, впервые почувствовал и понял Пашка, как невыносимо тяжко живётся ему — хуже всех на свете. И даже Ваньке, несчастному Ваньке Жукову, позавидовал он. У Ваньки был дедушка, какой ни на есть, а родной дедушка, которому можно было написать и отправить письмо — пускай даже без адреса. Всё-таки легче. Хоть в мыслях есть кому пожаловаться. А у Пашки — никого, никого, никого на всём белом свете... И Ванька хоть когда-то, а жил в деревне с родными, и бывали у него счастливые деньки, и гармоника даже своя была (шутка ли сказать: гармоника!), и на ёлке он бывал, и с дедушкой в лес ездил... В лес... Как, должно быть, хорошо в лесу! Птицы поют, деревья шелестят, зайцы по траве бегают... Никогда не был Пашка в лесу. И в поле не был, и — на рыбалке... Одно только знает и помнит Пашка — грязные заплёванные тротуары, мостовую булыжную с конским навозом, сырые, вонючие подвалы и — ноги. Большие грубые ноги, которые наступают на Пашку, отталкивают и пинают его, ведущего по улицам и базарам Киева слепую бабку. А потом мастерская и снова — ноги. И хозяин Пашкин — Иван Семёнович — не лучше Ванькиного Аляхина. А может, ещё и хуже. Тощий, маленький, неказистый, он почти ежедневно напивается до потери сознания. И жена, здоровенная усатая баба, говорящая мужским басом, бьёт его смертным боем. А хозяин вымещает свою бессильную пьяную злобу на Пашке. И некому пожаловаться и не у кого просить защиты...
Пламя свечи в последний раз ослепительно вспыхнуло и медленно угасло.
В ту ночь впервые за много лет Пашка плакал...

Вот так началось Пашкино знакомство со стариком Самоненко.
Теперь почти каждый вечер его можно было видеть в книжной лавке. В углу на низеньком столике стоит медный самоварчик, и Самоненко с Пашкой пьют чай и разговаривают. Поскольку Пашке рассказывать нечего, он большей частью молчит и слушает. Когда говорить уже не о чем, они читают. Правда, Пашка не столько читает, сколько рассматривает картинки в книгах. Но это тоже очень интересно. Ежеминутно у Пашки вертятся на языке вопросы: «А что это? А это по¬чему такое?» Но спрашивать он стесняется и, превозмогая любопытство, молчит. Только изредка, когда терпеть уже невмоготу, тихо и робко бормочет:
— Ого, какой всадник бравый! И штуковина, смотри ты, какая чудная сзади едет...
Старик отрывается от чтения и объясняет Пашке, что нарисовано на картинке и про что вообще написано в книге. И каждый раз Пашка поражается — неужели старик читал все эти книги! Это кажется ему невероятным, и он смотрит на старика с немым восхищением.
Пашка уже знает, что Самоненко зовут Тарас Иванович, что родом он из Одессы и ещё совсем недавно был моряком. Знает даже, что пять лет Тарас Иванович прожил в Сибири в ссылке и что связано это с восстанием моряков на броненосце «Потемкин» в 1905 году. Пашку это удивило. Тарас Иванович был очень добрый, мягкосердечный старик, и Пашка никак не мог себе представить его с оружием в руках да ещё во время восстания. И когда Самоненко рассказывал об этом, Пашке почему-то всё время казалось, что он говорит не о себе, а рассказывает какую-то книгу. Не верилось, но было интересно. Тараса Ивановича всегда было интересно слушать. И не хотелось от него уходить.
Покупатели заглядывали в лавку Самоненко не часто, но было несколько постоянных посетителей, которых Пашка видел у Тараса Ивановича уже не раз. Красивую молодую девушку в голубом платье, из-за которой Пашка не попал тогда в гости к Тарасу Ивановичу, звали Варей, она была медсестрой Александровской больницы. Вместе с ней часто приходил рабочий-арсеналец в черной кожаной тужурке — Степан Терентьевич, уже немолодой, скуластый, с острыми рыжими усами.
Почти каждый день на несколько минут в лавку забегал Юра, студент университета. У Юры была большая чёрная борода и лысина. Но характер у Юры был совсем мальчишеский. Юра вечно суетился, хохотал и насвистывал разные весёлые мелодии. И поэтому Пашке казалось, что борода у Юры не настоящая, приклеенная.
Приходил ещё паровозный кочегар Танцюра, с чёрным от копоти лицом и белесым чубом. Он всегда приносил с собой небольшой жестяной ящик.
Все эти люди брали у Тараса Ивановича какие-то книги, которые он заранее приготавливал для них и потом осторожно вынимал из-под прилавка. А иногда Тарас Иванович подолгу шептался с кем-нибудь из них в задней комнатке.
Пашке очень хотелось знать, о чём они шепчутся, но он не решался подслушивать. Он только чувствовал, что здесь что-то кроется...
Пришла весна. Как-то, сидя в мастерской, Пашка увидел через окно на мокром тротуаре маленький белый цветок подснежника, смятый, затоптанный, но живой.
И неизвестно почему. Пашкино сердце замерло от предчувствия чего-то радостного и хорошего. Было ли это обманчивое, неверное чувство, которое обычно возникает весной, или, может быть, это Тарас Иванович внушил Пашке надежду — кто знает!.. Но теперь каждый день Пашка чего-то ждал.
С каждым днём всё сильней расцветала весна. Вдоль панелей журчали мутные ручьи, унося куда-то окурки, разноцветную скорлупу пасхальных яиц и скачущих солнечных зайчиков. Всё чаще можно было видеть на тротуаре цветы, оброненные рассеянными прохожими. А острый запах свежей зелени врывался даже в сырой и душный подвал мастерской.
И однажды вечером Тарас Иванович, как-то загадочно глядя на Пашку, сказал:
— Завтра воскресенье, и ты свободен, да? Хочешь, поедем на Днепр, погуляем. Только ты... знаешь... не говори ничего своему хозяину. Ладно?..
От неожиданной радости у Пашки перехватило дыхание, и он не смог ничего ответить. Ну, конечно, он хочет, страшно хочет! Разве ты не видишь, Тарас Иванович, как горят у Пашки глаза и дрожат губы! И хозяину не скажет, не бойся, ни за что, пусть убивать его будут — не скажет!..
И вот он настал — этот удивительный день. Тарас Иванович и Пашка долго шли по зелёным весенним киевским улицам.
На Днепре Тарас Иванович взял у знакомого бакенщика лодку.
Пашка хотел прыгнуть в лодку так же ловко, как это сделал Тарас Иванович, но у него подкосились ноги, и он чуть не свалился за борт. От стыда Пашка покраснел как рак, но старик сделал вид, что ничего не заметил. Он ведь знал, что Пашка первый раз в жизни садится в лодку.
А потом они поплыли. Как это было прекрасно!..
Тарас Иванович грёб, а Пашка сидел на корме и глядел на вёсла, на воду, на медленно проплывающие мимо берега. Потом, наклонив голову, долго смотрел, как, отражаясь от воды, переливается на чёрном просмолённом борту тонкая солнечная паутина.
Тарас Иванович греб легко, без всякого напряжения, сильными плавными толчками.
Ворот его украинской сорочки распахнулся, и обнажилась широкая могучая грудь, покрытая седыми волосами, из-под которых вырисовывалась фиолетовая татуировка — большой парусный корабль, словно плывущий в белой пене волн.
Киев остался позади. Кругом была вода и песчаные, поросшие кустами лозняка, пустынные берега. И только где-то там, за Цепным мостом, среди зелени ослепительно блестели на солнце золочёные купола Печёрской лавры.
А они всё плыли и плыли.
Наконец Тарас Иванович сказал:
— Вот он, Жуков остров. Приехали!
И стал выгребать к берегу. Под берегом стояло много лодок, но людей не было видно. Только какой-то одинокий рыбак в соломенном брыле сидел у самой воды на коряге и удил удочкой рыбу.
Когда Тарас Иванович спрыгнул на песок и стал подтягивать лодку, рыбак бросил удочку и подошёл. Внимательно посмотрев на Тараса Ива¬новича, он тихо спросил:
— Пароль?
И Тарас Иванович так же тихо ответил:
— Арсенал. Рыбак приветливо улыбнулся и сказал:
— Проходите, товарищ. Только поторапливайтесь. Маёвка уже началась.
Пашка ничего не понял. Тарас Иванович взял его за руку и повёл вверх по крутому склону. Они вскарабкались наверх, пробрались сквозь заросли лозняка, прошли через ивовую рощу и вышли на большую поляну. Поляна была заполнена людьми. Люди стояли тесной толпой и внимательно слушали кого-то.
Тарас Иванович подхватил Пашку под руки, легко поднял и посадил к себе на плечо — Пашка даже опомниться не успел. И Пашка сразу увидел того, кто говорил. Он чуть не вскрикнул от удивления. Это был Степан Терентьевич, рабочий-арсеналец, которого так часто видел Пашка у Тараса Ивановича. А рядом стояли бородатый студент Юра, и Варя, и кочегар Танцюра.
— Товарищи! — говорил Степан Терентьевич.— Царское правительство продолжает вести кровопролитную войну. Каждый день на фронте гибнут сотни наших братьев. Эта война не нужна народу. Она нужна только богачам, которые наживаются на ней. А трудящиеся с каждым днём живут всё хуже и хуже. Всё сильнее угнетают богачи рабочих и крестьян. Народ не хочет больше терпеть. И настанет час, когда народ свергнет ненавистного царя. Этот час уже недалёк. Долой самодержавие! Долой войну! Да здравствует революция!..
У Пашки отчаянно билось сердце. Он впервые слышал такое. Ему было и страшно, и хорошо. И впервые он был так высоко над людьми. И видел не ноги людей, а головы — море голов. И деревья казались низкими, и небо, высокое к голубое, было совсем близко, вот тут, рядом. И простор был такой, что Пашка не чувствовал своего тела, и ему казалось, что он летит в небо...
После Степана Терентьевича выступало ещё много ораторов. И все они говорили о том, как тяжело живётся народу, о том, что надо прекратить войну и что надо бороться против царя, помещиков и капиталистов. А потом вдруг Варя красивым грудным голосом тихо запела песню. И все подхватили её, и над плакучими ивами, над прибрежными камышами, над синим Днепром торжественно и весело поплыла широкая могучая песня:
Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов...
Люди пели её негромко, вполголоса, но казалось, что она звучит по всей земле — такая это была сильная песня. У Пашки мороз пробегал по коже.
И потом, когда они с Тарасом Ивановичем вернулись в Киев и пошли по улицам, в душе у Пашки всё ещё звенела эта песня. И ему казалось, что прохожие слышат её. И Пашка с опаской поглядывал на городовых. Однажды... Это было уже поздней осенью, когда холодные злые дожди, сбив последние жёлтые листья с каштанов, день и ночь неумолчной дробью стучались в окна домов. Пашка сидел в лавке у Самоненко и по обыкновению рассматривал книги. А Тарас Иванович в задней комнатке совещался о чём-то с Танцюрой и Степаном Терентьевичем. До Пашкиного уха долетели обрывки фраз:
— ...Танцюра доставит вас в Петербург на паровозе...
— ...но документы обязательно надо провезти...
— ...вы понимаете, как это серьёзно...
— ...да, если найдут при обыске, это провал...
— ...надо спрятать надёжно...
Потом на улице загромыхала подвода, и Пашка несколько минут ничего не слышал. А когда подвода проехала, он... вдруг ясно услыхал, как Тарас Иванович произнёс его, Пашкино, имя.
— Я сейчас поговорю, — и с этими словами Тарас Иванович вошёл в лавку. Пашке сразу бросилось в глаза, что он какой-то необычайно взволнованный и серьёзный. Тарас Иванович подошёл к Пашке, взял его своей большой жесткой рукой за подбородок и в упор посмотрел в глаза.
— Слушай, Паша, у меня... то есть, у нас к тебе серьёзное дело. Только сперва я хочу предупредить тебя: это очень серьёзное и опасное дело. Если узнает полиция — будет плохо. В тюрьму посадить могут. Так что, если боишься... Ну, словом, подумай сначала... Дело вот в чём! Я еду в Питер. И мне надо провезти туда один очень важный документ. Время сейчас тяжёлое. В дороге часто обыскивают. Документ надо спрятать так, чтобы его не нашли самые опытные ищейки. Мы долго думали и решили спрятать документ каблуке сапога. Но у нас нет знакомого сапожника, которому бы мы доверяли... Кроме... тебя. Это надо сделать сейчас — завтра утром я еду. Сможешь?..
У Пашки словно разорвалось в груди сердце и тёплая кровь разлилась по всему телу. Тарас Иванович просит его о помощи! Да он... Да если бы даже завтра в тюрьму!.. Пашке хотелось сказать что-нибудь такое, чтоб... Но он только проговорил серьёзно и по-взрослому коротко:
— Хорошо.
Подумал немного и спросил:
— А не промокнет?
— В резиновом чехле будет,— Тарас Иванович едва заметно улыбнулся:
— Да, делать это будешь у меня, Паша. Так что ты уж принеси всё, что там нужно...
Сбегать в мастерскую за молотком, «лапой», шилом и прочим немудрёным сапожничьим инструментом было делом нескольких минут. Вскоре Пашка уже сидел перед табуретом на стопке книг и, деловито нахмурив брови, осматривал сапог Тараса Ивановича. Сапог был из свиной кожи, сильно поношенный, с латками в нескольких местах. Закончив осмотр, Пашка протяжно сказал «м-да...» и принялся за работу. Тарас Иванович, Танцюра и Степан Терентьевич стояли около и молча смотрели.
Пашка работал не спеша — старался изо всех сил. Никогда он не трудился с таким усердием и никогда работа не доставляла ему столько радости. Каблук был уже окончательно готов, но Пашка всё ещё пристукивал его зачем-то молотком, чистил рашпилем и смачивал водой рант. Наконец он последний раз стукнул молотком, снял сапог с «лапы» и протянул Тарасу Ивановичу:
— Всё, кажется...
Тарас Иванович взял сапог, и все трое стали внимательно осматривать каблук «с секретом».
— Вы померьте, — сказал Пашка, — может, жмёт. Так я...
Он не успел договорить — Тарас Иванович нагнулся, взял его за щёки и крепко поцеловал:
— Спасибо, сынок, большое спасибо... Я и не знал, что ты такой... мастер. Настоящий мастер.
У Пашки защекотало в горле, и глаза налились слезами. И он вдруг жалобно, совсем по-сиротски спросил:
— А вы очень надолго... едете?
Тарас Иванович привлёк его к себе, обнял за плечи:
— Не знаю, Паша. Честно говорю — не знаю. Может, скоро вернусь, а может, и на долго... Ты помнишь маёвку? Помнишь, о чём тогда говорили?.. Большая сила подымается сейчас по всей России — народ встает против царя. И надо эту силу собрать в один кулак. И повести на бой. Это нелегко. Но мы сделаем это. И скинем царя. И... эх, Паша, сынок, какая жизнь тогда настанет... Замечательная жизнь! За неё и помереть не страшно.
Тарас Иванович на минуту задумался, улыбнулся каким-то своим, видно, очень хорошим мыслям и сказал:
— А к Новому году я, наверное, приеду. И, знаешь, мы устроим тогда ёлку. Игрушек из картона сами наделаем, свечи купим, мишуры всякой. Разукрасим — по первое число. И встретим вместе Новый год. Он обязательно должен принести что-то хорошее.
...Сколько раз потом вспоминал Пашка эти слова!
Тарас Иванович уехал. И потянулись дни за днями, томительные и однообразные. Паша очень скучал. Он с нетерпением ждал Нового года. Считал дни. И дней оставалось всё меньше и меньше. Уже давно выпал снег. Деревья стояли белые и казались прозрачными, словно из стекла. И всё чаще по улице, скрипя полозьями, проезжали сани, на которых лежали неуклюжие, мохнатые ели. Их дрожащие верхушки волочились по снегу, роняя тёмно-зелёные маленькие иголки. И в морозном воздухе носился непривычный волнующий лесной запах хвои. Приближалось рождество. А Тараса Ивановича всё не было.
По-прежнему мимо окна мастерской мелькали бесконечные ноги прохожих, и теперь, глядя на них, Пашка всякий раз с тоской думал: по каким дорогам ступают сейчас старые латаные сапоги Тараса Ивановича?
Эх, Тарас Иванович, Тарас Иванович! Где же обещанная тобой новогодняя ёлка?! Где разноцветные ёлочные свечи, игрушки из картона и блестящая мишура? Никогда раньше особенно не хотелось Пашке новогодней ёлки. Может быть, потому, что никогда ему не обещали её. А теперь — очень, до слёз, хотелось. Ведь Пашка был всего-навсего маленький одиннадцатилетний мальчишка... И вот наступил новогодний вечер. Хозяин Иван Семёнович, жестоко пьяный по этому случаю уже с самого утра, наградил Пашку парой хороших оплеух и, поддерживаемый с двух сторон подмастерьями, отправился домой.
Пашка остался один. Он примостился своём обычном месте на подоконнике и стал смотреть на улицу.
Прохожие были особенно, празднично возбуждены и все куда-то спешили. Часто нетвёрдой походкой проходили пьяные — с красными, неестественно весёлыми, блаженными лицами. В окнах зажёгся свет, кое-где за морозными стёклами сверкали разноцветные огни ёлки. Где-то наверху, над Пашкой, уже слышались музыка и дробный топот ног — там танцевали.
Постепенно улица опустела и стало тихо. Даже танцы наверху прекратились. И от этой тишины тоска Пашкина стала ещё невыносимее.
Прошёл городовой. Словно сырая капуста на зубах, хрустел снег под огромными сапожищами, и конец сабли, волочась по тротуару, оставлял на снегу неровный глубокий след.
И снова стало тихо.
Качался от ветра фонарь на столбе, и по улице метались кривые причудливые тени. Иногда полоса света попадала на вывеску Тараса Ивановича, и тогда серебристыми от инея буквами светились слова:
«Самоненко и К°».
Самоненко и К°!
Так Пашка до сих пор и не спросил Тараса Ивановича, почему всё-таки «К°»? Какая компания?
И вдруг неожиданная мысль мелькнула у Пашки. Компания... Компания! Да ведь есть у Тараса Ивановича компания! Танцюра, Степан Терентьевич, Варя, бородатый студент Юра — вот что такое «К°»! И даже Пашка, да, да, и Пашка. И все те, кто был на маёвке, кто борется за новую жизнь. И при этой мысли вдруг сразу исчезла у Пашки зависть к тем толстеньким чистеньким мальчикам и девочкам, которые где-то там, наверху, в роскошных комнатах, танцуют вокруг нарядной ёлки и радуются новогоднему празднику. Совсем иная радость неожиданно наполнила Пашкино сердце. Может быть, впервые за свою короткую, беспросветную, невесёлую жизнь он вдруг почувствовал, как хорошо и интересно жить на свете. И впервые испытал радость от мысли о завтрашнем дне, о будущем.
Долго сидел Пашка на холодном подоконнике, закутавшись в рваный тулупчик, и, не чув ствуя холода, думал о той светлой, радостной жизни, которую обещал ему Тарас Иванович и п которую он сейчас так твёрдо верил, словно видел её наяву...
Пришла полночь. И уже сквозь дремоту Пашка услыхал, как на Софии гулко ударил колокол, потом зателенькали колокольцы, и, спугивая с крыш сонных замёрзших воробьев, поплыл под Киевом торжественный новогодний звон.
Наступил 1917-й год.












"Сказки о вашем малыше"
Код для получения скидки 10% - RG7100